Текст книги "Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Ра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 53 (всего у книги 63 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]

Глава 8

Прислушиваюсь. Помимо шагов и гудения, различаю теперь и голоса – команды, ругань, и ругань с командами вперемешку. Охранники.

– Ну наконец‑то, – выдыхаю я. – А то скучно без них. Краг, живо к лестнице.

Краг уже развернулся, тяжело топает назад, я бегу за ним.

На лестнице двое, но не твари‑пришельцы, а всё же охранники, в бронежилетах, с артефактными дубинками и с ещё какими‑то палками, по виду – боевые жезлы, от которых и идёт тот вибрирующий звук. Нити у мужиков оранжевые, агрессивные.

Первый спускается, на ходу активируя жезл – на конце вспыхивает синее, искрит.

– Стоять!

Я не останавливаюсь. Рву нить между его рукой и жезлом – она лопается, охранник на секунду тупеет, смотрит на пустую ладонь, глаза квадратные. Оружие вываливается из пальцев, катится по ступенькам, разряжаясь с шипением. Подходит краг, охранник отлетает прочь как кукла, затылок встречается со ступенькой, глаза закатываются.

Второй бросает жезл, хватается за дубинку, но я уже близко. Ухожу влево, пропускаю его удар мимо, хватаю за запястье и дёргаю на себя. Он теряет равновесие, летит на ступеньки, ударяется коленом, но успевает вскочить и замахивается снова.

Второй бросает жезл, хватается за дубинку. Но я уже близко. «Подмена договора»: вместо атаковать меня – атаковать стену. Нить его намерения перекручивается, и он с размаху бьёт дубинкой по бетону. Синяя искра высекает крошку, дубинка отскакивает, вылетает из руки. Охранник воет от боли в запястье, и в этот момент рядом возникает сильвер. Серебряный кулак встречается с челюстью охранника. Тот складывается и сползает по стене.

Краг поднимает его за шиворот, заглядывает в лицо:

– Этот ещё дышит.

– Да я в целом‑то не против, – отвечаю и возвращаюсь к бытовкам.

Лысый стоит, не двигается, только смотрит куда‑то в угол.

– Ты в порядке? – спрашиваю у него.

– Я в опасности, – отвечает он. – Но не сейчас. Буду в опасности через пару дней.

– С чего ты взял? – всматриваюсь в его лицо, хотя уже догадался – он интуит. Или ясновидящий. Кто‑то из этой серии.

– Не знаю, – пожимает плечами. – Просто чувствую.

Вздыхаю. Предсказатели – они всегда такие.

– Ладно, колдун, – говорю. – На выход. Быстро. У нас ещё гости могут быть, если эти успели вызвать подмогу.

Девушка идёт и держится за мою куртку. Первый парень, как я теперь узнал, с даром тепловидения, семенит следом, оглядываясь на иномирцев. Лысый идёт спокойно, как на прогулке.

Как‑то всё подозрительно гладко прошло. Два охранника на входе, два на лестнице – и всё. Для объекта, где держат аномалов, маловато будет. Либо основные силы бросили на другое, учитывая, что на носу 'Великий день единства Либо этот подвал вообще не считали важным: временная перевалочка. В любом случае, наша взяла.

Мы выходим. Автобус уже заведён, Скорбенко сидит за рулём, барабанит пальцами по баранке. Увидев нас, открывает дверь.

– Внутрь, живо, – командую я.

Освобождённые забираются внутрь. Девушка отпускает мою куртку только у самой двери, застывает, не зная, куда сесть.

Следом в автобус влезают краг, сильвер и скиталец. Парень с тепловидением при виде этого вжимается в спинку кресла. Ему, видимо, не по себе, что они тоже поедут в этом автобусе.

– Они с нами, – объясняю ему терпеливо. – Они сейчас почти в таком же положении, что и вы. И, кстати, не кусаются. Надеюсь.

– А ты откуда знаешь? – хрипит краг сзади, и я замечаю усмешку на его базальтовом лице.

– Ты, главное, молчи красиво, – отвечаю я, поднимаясь в салон и толкая крага в плечо – каменное, бесконечно тяжёлое.

Скорбенко выруливает со двора.

– Хвоста вроде нет, – бросает он, поглядывая в боковые зеркала.

– Пока нет, – отвечаю я, но продолжаю следить за нитями позади – не летит ли какая за нами. Нитей много, видеть город через «Чтение связей» – это всегда было «что‑то с чем‑то». Тысячи переплетённых жгутов, как спагетти в кастрюле. Одни толстые, пульсируют красным – ссоры, разборки. Другие тонкие, серые – равнодушие прохожих. Третьи золотистые – крепкие связи, семьи, дружба. Всё это перекручивается, налезает одно на другое, рвётся и срастается заново. Глаза разбегаются, если не фильтровать. Но я привык. Как гул большого города за окном – сначала раздражает, потом перестаёшь замечать.

Девушка‑скороход, или кто она там, сидит с закрытыми глазами. Парень с тепловидением прижался к окну, смотрит на мелькающие фонари. Лысый оракул сидит с прямой спиной, губы чуть шевелятся, будто считает что‑то.

Вглядываюсь в нити снова. Среди тысяч переплетённых, дрожащих, меняющих цвет и натяжение – несколько выбиваются из общей картины. Слишком ровные. Слишком стабильные. Не меняют яркости, не дёргаются, не сливаются с другими. Летят за нами на некоторой дистанции.

Хвост.

Кто именно – не видно. Но идут точно за нами, это не случайность.

Вдруг воздух в салоне становится плотнее. Скиталец, сидящий в углу, медленно поднимает голову. Капюшон чуть сдвигается, и я на секунду вижу тёмную пустоту вместо лица.

Потом он делает жест рукой – плавный, почти элегантный. И я чувствую, как вокруг нас – вокруг автобуса – что‑то меняется. Шум двигателя постепенно затихает. Вернее, не двигатель, а ощущение внешнего мира. И давление – подскакивает и снова нормализуется. Как будто мы ушли на глубину, а потом всплыли.

– Что это было? – спрашиваю я, глядя на скитальца.

Он не отвечает. Только складывает пальцы в какой‑то знак – и нити позади автобуса, те самые, которые я всё ещё сканировал, пропадают. Словно их стёрли.

– Ты… заметил хвост? – догадываюсь я.

Скиталец чуть склоняет голову. Поднимает руку, показывает два пальца, потом проводит ими по своей рясе – снизу вверх, будто в самом деле что‑то стирает.

– Ни хрена себе, – вырывается у меня. – А что, так можно было? С самого начала? Мы с вами скитаемся уже столько времени, шастаем по мирам, городам, поместьям, по лесам и подвалам, а вы… могли просто сделать вот так?

Я в душе не понимаю, как он это сделал. Мой дар рвёт связи, а этот не рвал, он стёр. Может, он и не на сами нити воздействовал, а на самих преследователей – усыпил их внимание, заставил забыть, зачем они ехали. Или сдвинул пространство так, что они теперь в другом слое реальности, а нити просто исчезли из моего поля зрения.

– Эфириум, – наконец произносит он. Голос сухой, как шорох листьев. – Там было много свободной магии. Здесь – почти ничего. Но следы стирать – можем. Память путать – тоже. Исчезать – нет. Проходить сквозь стены – нет. Не здесь. Это осталось там.

Я открываю рот, закрываю. Освобождённые смотрят то на меня, то на скитальца. Только краг усмехается басовито, переглядываясь с сильвером.

Петров встречает нас у входа. На нём пижама с утками и валенки. Вид у него такой, будто он только что подорвался с кровати и до сих пор не понимает, где находится и какой сейчас час. Тем более, что скорее всего, так оно и есть, учитывая ночь.

– Артём! – Петров всплескивает руками. – Живы! А мы тут… Клавдия Петровна уж три раза выходила – всё всматривалась. А это… – он смотрит на спасённых, моргает. – Гости, что ли? Я валенки не снимал, думал, вдруг побежать куда. Спать охота – сил нет, но боялся проспать ваш приезд.

– Гости? – переспрашивает Скорбенко, вылезая из автобуса. – Это не гости, это беженцы. Гости цветы приносят, а эти пусть сначала отмоются и в себя придут.

Освобождённые выходят из автобуса, идут к крыльцу. Парень с интуицией вдруг замирает, поворачивает голову к дверям.

– Мы здесь не одни, – говорит он тихо.

Все замирают. Краг напрягает плечи, у сильвера становятся ярче ладони, словно готовит файербол. Я сам всматриваюсь в нити – вроде все свои, и на улице, и в доме.

– За нами пришли, – продолжает лысый, не двигаясь с места. – И это не обычный человек.

Петров хватается за косяк. Скорбенко вытаскивает зажигалку и сигарету – ему одному как будто «фиолетово», кто там за нами пришёл.

– Кто? – переспрашиваю я, хотя… уже знаю ответ. Оракул хренов…

Лысый смотрит на меня пустыми несфокусированными глазами.

– Женщина, – говорит он. – И она – княгиня.

Вижу нити – розовые, плотные, вытекают из дверного проёма. Ни с чем их не спутаю. А следом вижу и хозяина, а точнее, хозяйку этих нитей. Из дома выходит Мещерская. Домашний халат поверх ночной сорочки, волосы в небрежном пучке. Щурится со сна.

Видит троих незнакомцев.

Парень с тепловидением дёргает меня за рукав, шепчет:

– У неё температура тридцать семь и два. И пульс сто десять. Она что, бежала?

– Спала, – отвечаю шёпотом. – Просто рада нас видеть. Некоторых из нас особенно.

Он непонимающе моргает.

– Это ещё кто? – голос княгини сонный, недовольный. – Ты теперь всех подряд ко мне таскаешь?

– Временно, – пожимаю плечами. – Не привыкайте.

Она переводит взгляд на меня, поправляет сползающий рукав халата.

– Ладно. Располагайтесь, только без шума.

И, не дожидаясь ответа, разворачивается. Шаги затихают на лестнице.

Следом из коридора доносится голос – звонкий, чуть раздражённый, с металлическим призвуком кастрюли:

– Чего застыли как неродные? Всё на столе, остынет ведь!

На крыльцо выходит Клавдия Петровна. В руке – половник, которым она тычет в нашу сторону.

– Артём, вы как? Голодные небось? У нас суп, гороховый, с копчёностями. А вы стоите, как на параде.

Освобождённые переглядываются. Парень с тепловидением смеётся нервным смешком:

– А я думал, сейчас нас повяжут.

– Повяжут, – ворчит Клавдия Петровна, – если не зайдёте и не начнёте есть, пока я вас сама не перевязала. Живо в дом!

Скорбенко убирает зажигалку, выдыхает:

– Мы не одни… Она не обычный человек… Тьфу! Капитан Очевидность…

– Это дом княгини, – оправдываясь, бормочет лысый интуит, потирая затылок. – Я же говорю – женщина и княгиня. Всё же верно я сказал?

Девчонка давится смешком. Даже краг, кажется, усмехается – его каменные плечи чуть подрагивают.

– Идите быстро, – бросаю я устало. – Не шуметь, не разговаривать громко. Едим, а вопросы – завтра.

На кухне действительно пахнет копчёностями, вот же не спится повару нашему, а ещё сдобой, ванилью и, кажется, корицей – запах, от которого даже у сытого желудок начнёт урчать. Клавдия Петровна уже колдует над плитой, гремит кастрюлями, причмокивает, пробуя.

Освобождённые набрасываются на пироги, как будто не ели неделю – а может, и правда не ели. Петров сидит рядом с блокнотом, карандашом и калькулятором, записывает каждую кружку чая и каждую ложку сахара.

– Три пирога с мясом… шесть с капустой… четыре чая… Клавдия, сахар учитывать? Я вижу сахарницу уже в третий раз возле той девушки, которая не успевает за своими движениями.

– Учитывай, – доносится из кухни. – Только пиши разборчиво, а то потом не разберёшь, где у тебя что.

– Я всегда пишу разборчиво, – обижается Петров.

Скорбенко заглядывает ему через плечо, смотрит на цифры, хмыкает:

– Ты бы ещё соль учёл. И перец. И лавровый лист, который Клавдия Петровна в суп бросила. А свёклу? Тоже учти.

Петров молча чиркает в блокноте, карандаш громко скрипит.

– Ты ещё про редиску вспомни, – не сдаётся Скорбенко. – И про зелень. Клавдия Петровна, а вы укроп клали? Я видел укроп.

– Клала. А тебе что, жалко?

– Мне не жалко, – Скорбенко хлопает Петрова по плечу. – Ему жалко. Он кассирша в булочной на пенсии.

Петров поясняет, не отрываясь от записей:

– Каждая копейка на счету, сам знаешь. Княгиня, конечно, финансирует, но у неё тоже лимит, и не для того, чтобы мы объедали её до нитки.

– Они бойцы, – бросает Скорбенко, кивая на освобождённых, которые жуют с таким аппетитом, что за ушами трещит. – А ты их как нахлебников считаешь.

– Бойцы – тем более, – Петров поднимает голову и смотрит на Скорбенко с высоты своего бухгалтерского авторитета. – У бойцов аппетит зверский, а бюджет, как ты понимаешь, не резиновый. И я не нахлебников считаю, я наши возможности оцениваю.

Девушка с ускорением поднимает глаза от тарелки, вытирает рот рукавом и говорит, запинаясь:

– Мы не будем есть задаром, правда. Я могу… я быстро бегаю. Ну и убираться могу, я раньше в кафе работала, до того как… – она замолкает, отводит взгляд в сторону.

– Разберёмся, – отвечаю я. – Сначала – поесть, выспаться. Завтра поговорим о том, кто на что способен и что может делать.

Пока ем, проверяю ещё раз нити аномалов. Чисто. Ниточек к Белову нет, также как и к императору и к его структурам. Просто люди с дарами, которых схватили и бросили в подвал.

Я отодвигаю тарелку, смотрю на освобождённых.

– Кто вас там держал? УНМА? Или другие?

Лысый интуит мнётся, трёт затылок.

– Никто не назывался. Люди в форме, но без опознавательных знаков. Сказали, что мы – «скверна». Грозились отправить в лагерь для перевоспитания. А некоторые, такие как мы, я слышал, пропадали – говорили, что их увозят на «чистку».

Девушка с ускорением добавляет:

– Один из охранников проговорился, что они «Чистые». Я тогда не поняла, что это значит. Думала, просто ругательство.

Чистка, блин. Прометей возвращается снова, часть сто пятьдесят седьмая…

– Слушайте сюда, – говорю негромко. – Я Артём. То, что вы видели – этот подвал, в котором вы сидели, те, кто, вас туда посадил, иномирцы, подавители магии и так далее – это война с тем, кто сейчас сидит на троне. Император – не человек. Его правая рука, товарищ Белов – тоже. А теперь ещё мы имеем их приспешников – «Чистых», фанатиков, которые так же ловят аномалов и иномирцев под видом борьбы за чистоту. Мы их свергаем. Ищем союзников.

Никто не перебивает. Девушка с ускорением отложила ложку. Лысый смотрит внимательно. Парень с тепловидением жуёт медленнее.

– Здесь вы никому ничего не должны, – продолжаю. – Можете уйти утром. Можете остаться. Если остаётесь – будете жить здесь, временно. Потом решим.

Лысый первым подаёт голос.

– Не знаю, как вы это воспримете, но… я бы хотел остаться с вами. Если, конечно, разрешите.

– Причина? – спрашиваю.

– Потому что я… предчувствую, – он чуть заметно улыбается. – Вас не убьют в ближайшее время. А если пойду один – мне, скорее всего, хана.

– Принимается, – киваю я.

Девушка с ускорением переглядывается с парнем, потом говорит:

– Я тоже остаюсь. Мне некуда идти. Тётка, у которой я жила, меня и сдала этим… вампирам. Вернуться – сразу обратно в подвал. И это, наверное, в хорошем случае. Так что я с вами.

– Добро, – соглашаюсь. – А ты? – киваю парню с тепловидением.

Он доедает гречку, облизывает ложку, вздыхает.

– Дар у меня хороший, спорить не буду. Но то, как было сегодня… Я не боец. В перестрелке теряюсь, могу застыть, могу побежать не туда. Но я могу быть полезнее там, где ценится наблюдение, где‑нибудь на посту. Вижу всё насквозь, любого замечу на подходе. Если надо кого‑то караулить – лучше меня нет.

Любого да не любого. Императора не заметишь, тот не просвечивается тепловизором.

– Есть вариант. Склад за городом. Там живут иномирцы, одни, без людей. Охраны почти никакой. Держатся на том, что никто не знает ни о них, ни об этом месте. Но если узнают – будет плохо. Им бы пригодился такой наблюдатель.

Он смотрит с интересом.

– Это… почти идеально.

– Если готов, завтра отвезут.

Клавдия Петровна ставит на стол ещё один пирог – с творогом, посыпанный сахарной пудрой, и в центре розочка из теста.

– А это вам на сладкое. Да вы ешьте, не стесняйтесь.

Скорбенко берёт кусок, откусывает, жуёт с закрытыми глазами, потом открывает и выдаёт с самым серьёзным лицом, какое я у него когда‑либо видел:

– Клавдия Петровна, я серьёзно. Выходите за меня замуж. Брошу всё – и автобус, и эту вашу революцию. Пироги печь будем.

– Иди ты, – отмахивается она, но улыбается и прячет лицо в полотенце. – У меня есть мой Лёша, и он, кстати, тоже готовит весьма и весьма.

– Лёша? – Скорбенко косится на Петрова. – Правда?

– Я учёт веду, – бурчит Петров, не поднимая головы от блокнота. – А готовка – это по женской части, исконно. Я вам не повар.

Клавдия Петровна стучит его половником по голове – не больно, но символично, так, чтобы слышали все:

– Ах так? Тогда будешь сам себе суп варить на обед, а я к Скорбенко уйду в автобус жить. Он в отличие от тебя, чувствуется, нежный мужчина.

– Я пошутил, – поправляется Петров, потирая макушку и обиженно глядя на свою даму. – Ты у меня, Клава, лучшая. И пироги твои – лучшие. И суп тоже лучший. А Скорбенко пусть свои расходы на бензин считает, это его романтика.

Я сижу, смотрю на этот бытовой абсурд – бывшие узники жуют пироги, интуит предсказывает опасности, Петров с Клавдией Петровной спорят о кулинарии. Самый обычный вечер – если не знать, что за окнами в Москве идёт война, а в соседней комнате спят каменные иномирцы.

Хорошо, что я не люблю скуку.

Глава 9

Что мы имеем на сегодня? Трое освобождённых. Двое – в команду. Один – на склад, что по сути тоже в команду. В целом – продуктивно. Но всё ещё мало, чтобы спихнуть этого ублюдка с трона. А нормальную жизнь и подавно с бухты‑барахты не построишь. Но мы не в театре, поклонов не будет, работаем дальше.

Встаю из‑за стола, потягиваюсь.

– Всем спать, – и осекаюсь. А реально, куда‑то им всем спать‑то? Освобождённых надо куда‑то деть. Библиотека уже занята иномирцами. Петров с Клавдией Петровной окопались в своей комнате. Скорбенко храпит у себя. Ирина тоже. Мещерская, конечно, разрешила новичков, но сейчас мне без Мещерской нужно распорядиться в её доме.

В общем, лысого оракула отправляю в малую гостиную – диван раскладной, сойдёт. Девушку – в бывшую гардеробную, там какая‑то кушетка стояла. Тепловизионщика – в кабинет на первом этаже, на старый кожаный диван. Но он и на склад завтра.

Просыпаюсь от того, что надо мной кто‑то склонился.

Что‑то тёплое, с легким запахом кофе и дорогих духов щекочет щёку, касается лба.

Открываю глаза.

Мещерская сидит на краю моей кровати, с подносом. Кофе, круассаны, джем в серебряной розетке, салфетки с монограммой. На ней утреннее платье – не домашний халат, а скорее что‑то для выхода в свет, но для утра слишком нарядно. Волосы распущены, спадают на плечи, и один локон то и дело падает на глаза, она его откидывает, и это движение выглядит отрепетированным.

– Доброе утро, господин Посредник, – мурлычет она, растягивая гласные. – Я подумала, что вы голодны после вчерашнего.

Сажусь, а сам‑то без футболки. Она не смущается, смотрит прямо, улыбается краешком губ.

– Княгиня, вы могли бы просто позвать к столу.

– Елена, – поправляет она и ставит поднос мне на колени. – А к столу – скучно. У нас же теперь одна команда, почти семья.

Её нити густо‑алые, но тянутся они не от её груди или головы, откуда обычно идут эмоции или намерения. Они растут из пальцев. Из кончиков. Вот оно что. Теперь ясно.

Любовная магия.

Не просто симпатия, не каприз избалованной аристократки, не желание привязать к себе сильного союзника. Рабочая техника. Гипнотическое внушение, наложенное через прикосновения и голос. Наверное, это и есть её Дар. А что, для аристократки самое то. Ох уж эти маги: маг на маге и магом погоняет.

Я смотрю на нити, которые вьются вокруг моих запястий, пытаются пробраться к вискам, и чувствую… ничего. Ни жара, ни тумана в голове, ни внезапного желания броситься к ней в объятия.

Нерушимость Воли работает фоном, даже не пришлось её сознательно включать. И любовные чары разбиваются о него, как волны о скалы.

Она не знает. Продолжает улыбаться, пододвигает ко мне чашку, локон снова падает на глаз.

– Вы вчера так поздно вернулись, – щебечет она. – Я волновалась.

– Спасибо, княгиня. – Беру кофе, делаю глоток, не отводя взгляда от её нитей. Они становятся ярче – она усиливает давление. В комнате будто теплеет, воздух становится плотнее. Красивая техника. Но бесполезная.

– Елена, – поправляет она с лёгкой обидой. И вдруг наклоняется ближе, почти касается губами моего уха. – Знаешь, Артём, у меня есть ещё для тебя кое‑что. Но я скажу только если ты будешь хорошо себя вести.

Нити пульсируют, пытаются пробить защиту, но это чувствуется не сильнее комара за москитной сеткой.

Откусываю круассан, крошки сыплются на поднос. Мещерская смотрит на них с лёгким отвращением, но не говорит ни слова. Она ждёт. Я жую. Крошка падает на одеяло.

– Вы невоспитанный, – говорит, наконец, она.

– Зато честный, – отвечаю с полным ртом. – И… я всегда хорошо себя веду.

Она чуть отодвигается и садится, скрещивая ноги. Нити дёргаются – разочарование. Её чары не работают, она это чувствует, даже если не понимает почему.

– Корф просил встречи. Говорит, хочет обсудить сотрудничество. Я уже дала добро – он приедет через час, – наконец говорит она, и в голосе уже меньше мурлыканья, больше деловитости. Она встаёт, поправляет платье, и нити её становятся оранжевыми – досада. – Скажешь спасибо?

Обвожу рукой поднос:

– Спасибо за завтрак. И за организацию встречи.

Она замирает, смотрит на меня, будто ждёт чего‑то ещё. Я жую круассан, делаю вид, что не понимаю.

– Артём, – голос становится ниже. – Ты мог бы быть… любезнее.

– Я любезен, княгиня. Я поблагодарил.

– Елена, – шипит она, и нити вспыхивают алым, но уже не от магии – от настоящей злости. – Ты невозможен.

– Знаю. – Поднимаюсь, отставляю поднос на тумбочку. – Завтрак отличный. Правда.

Она вздыхает, поправляет волосы уже без кокетства – нервно, быстро. Поворачивается к двери, но на пороге задерживается ещё на секунду, и я слышу, как она тихо говорит, почти себе под нос:

– Ни один мужчина ещё не отказывал мне дважды.

И закрывает дверь.

Я сажусь на кровать, допиваю кофе. Вкусный. Горький, с корицей. Круассан свежий, слоёный, тает во рту.

Любовная магия. Надо же. Наверное, она всю жизнь так получала всё, что хотела. А тут – упёрлась в стену. Забавно.

Встаю, умываюсь. Внизу уже гремят кастрюлями – Клавдия Петровна готовит завтрак. Голос Петрова, который считает вслух: «Два яйца, мука – двести грамм, масло – пятьдесят». Скорбенко что‑то ворчит про «бухгалтеров».

Я спускаюсь, приветствую своих. Интуит между «Доброе утро» и «Приятного аппетита» успевает дать мне совет – к приезду барона спрятать всех, кроме Мещерской и её прислуги. Совет необычный, но я решаю прислушаться.

А через час приезжает Корф. К тому времени Скорбенко уже в отъезде – отвозит аномала на склад.

Барон Корф – высокий, худой, с сединой на висках и вечно бегающими глазами. Одет в дорогой костюм, но галстук завязан криво. Мы сидим в малой гостиной, пьём чай, который принесла горничная. Корф отпивает маленькими глотками, ставит чашку на блюдце, смотрит по сторонам.

Но я почти сразу вижу, что это… немного не тот Корф.

– Артём, – начинает он с нарочитой доверительностью, наклоняясь вперёд. – Я наслышан о ваших… начинаниях. Княгиня рассказывала. Тяжёлые времена, ох тяжёлые. Император – не человек, Белов – монстр, а мы, старые роды, в опале.

– Да, – соглашаюсь я, и, ведь, правда не поспоришь. – Времена тяжёлые.

– Я хотел бы помочь, – продолжает он, и нити его – серые, но глубоко внутри, под слоями, пульсирует… сюрприз. Лысый не ошибся. Тёмно‑фиолетовый. Тот самый. Металлический отлив, который я видел у агентов Белова. Точно. – Чем могу. Деньгами, связями. У меня есть несколько складов на окраине, можно разместить там ваших… подопечных.

– Спасибо, барон. – Отпиваю чай. – Я подумаю.

– А где вы сейчас базируетесь? – спрашивает он, и в голосе – наигранное любопытство. – Я понимаю, встреча здесь у княгини – это для нас своего рода встреча на нейтральной территории. Её сиятельство говорит, что вы где‑то в центре, но не уточняет. Понимаю, секретность, всё такое. Но мне бы хотелось знать, чтобы в случае чего…

Обрываю его жестом:

– База в надёжном месте. Извините, не могу сказать больше.

Нити барона дёргаются – разочарование, но также он, похоже, боится, что вернётся к Белову с пустыми руками.

– Понимаю, понимаю, – тараторит он. – Тогда скажите хотя бы, что вы планируете? Я слышал, готовится что‑то масштабное. Может, я смогу помочь логистикой?

Я делаю паузу, смотрю на него, взвешиваю.

– Есть один план, барон. – Понижаю голос, будто делюсь секретом. – Сегодня вечером мы атакуем склад на севере Москвы. Там держат артефакты, которые нам нужны. Собираю отряд, несколько иномирцев, аномалов тоже возьму. Если вы захотите подключиться – дайте знать. Пришлю координаты.

Глаза Корфа вспыхивают – на секунду, прежде чем он берёт себя в руки.

Он как‑то спешно допивает чай, встаёт, даже не стараясь хотя бы из приличия растянуть беседу ещё минут на десять.

– Обязательно, Артём. Обязательно свяжусь. Благодарю за доверие.

Пожимает мне руку – влажной, прохладной ладонью. И уходит.

Я смотрю ему вслед. Фиолетовые нити теперь пульсируют часто, возбуждённо.

Всё правильно. Беги, барон. Беги докладывать.

После вбегает, насколько это уместно сказать о хромом человеке с тростью, Скорбенко. Лицо красное, возбуждённое.

– Артём Андреич, там это… – он мнётся, комкает кепку в руках. – Калитку ломят. Какой‑то мужик. С автоматом. Спрашивает тебя, говорит, мол, передай этому, что он сейчас ему морду набьёт.

Встаю.

– Один?

– Один. Здоровенный, как шкаф.

– Ладно, – говорю. – Откроем.

Спускаюсь. Скорбенко ковыляет следом, шепчет, мол, может, крага позвать? Мотаю головой.

Подхожу к калитке. Кто знает, где я обитаю? Не ломится, не стреляет, ждёт снаружи. Морду набить – это не киллерский посыл. Слишком лично.

Подхожу к калитке, тяну засов. Нити с той стороны просачиваются сквозь щели – синие, спокойные. И до боли знакомые.

Снаружи стоит высокая фигура в чёрном тактическом костюме, короткоствольный автомат наперевес. Широкие плечи, обритая голова, тяжёлый подбородок.

Гром.

Он делает шаг навстречу. Молчит секунду, потом хлопает меня по плечу – так, что я едва не сажусь на асфальт.

– Живой, командир. – низким хриплым голосом говорит он. – А я уж думал, всё.

– Живой, живой, да и ты, как вижу, – отвечаю я, и мы обнимаемся, хлопая друг друга по спинам. От него, как и раньше, пахнет порохом, а теперь ещё потом и дорогой.

– Из Твери на попутках добирался, трое суток, – говорит он, отстраняясь. – Связи нет, денег в обрез. Хорошо, добрые друзья подкинули. А ты тут, гляжу, дворцы завоёвываешь?

– Княгиня, – киваю на особняк. – Мещерская. Наш человек. Своя.

– Своя‑то своя, – хмыкает Гром, оглядывая фасад. – А ты гляди, чтобы не слишком своя. Я таких баб знаю – они сначала чаем поят, а потом на цепь сажают.

– Уже пробовала, – усмехаюсь. – Не вышло.

Гром хлопает меня по плечу ещё раз:

– Так, я тебе морду обещал набить. Давай, показывай, чему ты тут не разучился за это время из того, чему я тебя учил. Ничего, небось, уже не умеешь без магии.

– Сначала зайди, – говорю. – Не позорься на виду у соседей.

Он хмыкает, перешагивает порог. Автомат скидывает с плеча, ставит у крыльца, разминает шею. Глаза азартные, нити густо‑синие – предвкушение. Соскучился, видно, по спаррингам.

Скидываю куртку, закатываю рукава.

– Без магии, – напоминаю я.

Первый удар уходит вскользь – я бью в корпус, но он отклоняется, встаёт боком, мой кулак лишь задевает ребра. Это ощущается как бетонная плита.

Гром отвечает сразу – выброс правой, тяжелый, свистящий, жёстко вкладывается. Успеваю блокировать предплечьем – удар уходит в сторону, но руку ломит до плеча. Отступаю на шаг.

– Охренел? – догадываюсь я.

– А ты хотел, чтоб я тебе сопли вытирал? – скалится он и атакует снова.

Вторую атаку встречаю разворотом – ныряю под руку, выхожу сбоку. Гром подхватывает меня под плечо, пытается прижать к себе – чёрт, силища. Выворачиваюсь, бью локтем в грудь, он крякает, но держится.

– Слабоват, Артём, – хрипит. – Совсем распустился.

– Это я так, разминаюсь.

Он смеется и снова летит в атаку. Серия: правый, левый, снова правый – я ухожу, блокирую, пропускаю один по касательной – только скулу садануло, хорошо, не в челюсть.

Отступаю к забору, Гром наседает. А посмотреть на его нити – ровные, без единой красной вспышки. Не злится. Получает удовольствие.

Уворачиваюсь от очередного удара, приседаю, бью снизу в корпус. Тут же ухожу в сторону, снова бью, теперь в плечо. Он оступается, чуть теряет равновесие.

– Разминаешься, – бурчит он одобрительно. – А я думал, ты только по подвалам ползать умеешь.

– Ладно тебе, – пыхчу, вытирая пот. – Соглашайся на ничью, пока не поздно.

Он кидает на меня быстрый взгляд, прищуривается, и я понимаю, что сейчас он пойдет в полную силу.

Гром делает выпад, я ухожу в защиту – и пропускаю удар коленом в бедро. Нога подкашивается, я чудом не падаю.

– Хитрый.

– Зато живой, – он ждет, пока я выпрямлюсь.

С минуту стоим друг напротив друга, тяжело дышим. Пот капает с лица, Гром утирает шею рукавом. Потом кивает:

– Хорош на сегодня. А то ты совсем консервированный.

– Сам ты консервированный.

Разжимаю кулаки, массирую ушибленное бедро. Гром подбирает свою куртку, бросает на плечо. И в этот момент он внезапно врезает мне в плечо – я, конечно, мог бы и заметить, но не заметил. Отлетаю в сторону, задеваю плечом горшок с геранью, который стоит на крыльце. Горшок летит вниз, разбивается вдребезги, земля рассыпается, и красный цветок с корнем падает на плиты.

В дверях появляется Мещерская. В халате, с полотенцем на голове, глаза квадратные.

– Это что⁈ – орёт она, глядя на разбитый горшок. – Моя герань! Моя любимая герань! Её бабушка сажала!

– Княгиня, моё почтение, – я потирая плечо.

– Не княгиня, а Елена! – рявкает она и смотрит на Грома. – А вы кто такой?

Гром вытягивается, прикладывает руку к груди:

– Начальник охраны, ваше сиятельство. Гром.

– Охраны? – Она переводит взгляд с него на меня, на разбитый горшок, снова на Грома. – А что это у вас сейчас было? Боевое дежурство?

– Так точно, ваше сиятельство! – чеканит Гром серьёзно, хотя глаза смеются.

Мещерская закрывает лицо руками, разворачивается и уходит в дом, громко хлопнув дверью.

Гром смотрит мне:

– Она всегда такая?

– Пока не привыкнет.

– А когда привыкнет?

– Тогда будет такая же, но привыкшая.

Он хмыкает, помогает мне подняться, отряхивает.

В доме шум. Клавдия Петровна уже суетится с готовкой. Петров в свои учётные записи записывает Грома:

– Гром, скажи хоть, сколько раз в день ты сейчас ешь? Как раньше ел – примерно помню. Но нужно обновить данные. Я должен знать, чтобы бюджет рассчитать.

– Пока не нажрусь, – отвечает Гром, стягивая куртку. – Учитывай как среднестатистический танк.

– Танки не едят, – вздыхает Петров.

– А я ем.

Клавдия Петровна подаёт Грому тарелку, смотрит на Петрова:

– Вот видишь, Лёша? Живой человек, а ты его – в учётную книжку.

– Я не против книжки, – Гром откусывает чуть ни половину пирога сразу, крошки сыплются на пол. – Только ты меня туда не впихнёшь, я и так еле в дверь пролез.

Петров, не снимая добродушной улыбки с лица, чертыхается.

Поднимаюсь к себе, падаю на кровать, не раздеваясь. Освобождение аномалов, завтрак с княгиней и её любовными чарами, Корф, Гром с его кулачищами – организм не железный. Глаза тупо слипаются, голова гудит, и я даже не пытаюсь бороться со сном – просто проваливаюсь в темноту.