Текст книги "Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Ра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 52 (всего у книги 63 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]

Апраксин ставит чашку на блюдце, сцепляет пальцы. Руки у него крупные, жилистые, с пигментными пятнами и шишковатыми натруженными суставами, но не дрожат, и в этом есть что‑то от прежней, ушедшей силы.

– Вы знаете здание бывшего ПТУ на Ленинском проспекте? – спрашивает он с оживлением. – Года три как заброшенное.

– Проезжал пару раз, – говорю я. – Вроде выбитые окна помню.

– Вот именно! А сейчас, представьте себе, там стали стоять три одинаковые «Газели» без опознавательных знаков. Ни эмблем, ни номеров – закрашено всё, что можно. Я несколько раз проходил мимо за эту неделю, у одной из машин на крыше что‑то установлено – ящик с антенной или что‑то вроде того. Мой сосед, который разбирается в технике, сказал, что это похоже на артефактный подавитель. Такие ставят на машины, чтобы глушить магию рядом.

– И что же там теперь?

– А никто не знает, – Апраксин разводит руками. – Мои знакомые, которые живут в соседнем доме, рассказывали, что видели, как из здания выходят мужики в форме. И ещё они говорили, что один раз, в позднее время изнутри доносилось что‑то похожее на глухие удары – будто кто‑то бился в стену. Но за это никак ручаться не могу.

Хм, да у графа в самом деле немало соседей и знакомых, целая готовая подпольная сеть. Однако ж, если там держат иномирцев, а в свете информации от Елены, охота на них только усиливается, то нечего им там сидеть, врагов империализма кормить. Значит, в ближайшее время разведка, и, если что, выручать.

– Понимаю, о чём вы подумали, – говорит он тихо. – Но не советую. Если там действительно кого‑то прячут, то охрана не для вида. И подавители магии сделают вас беспомощным.

– Я не собираюсь лезть сломя голову, – отвечаю. – Я ж аккуратно, граф. Не в первый раз. Вы лучше скажите, кто там может быть? УНМА? Или какие‑то другие?

Апраксин хмыкает, поправляет воротник.

– Не удивлюсь, если это «Чистые». Слышали про такую публику? Они «Чистыми» себя кличут. Плакаты их, небось, видели: иномирец перечёркнутый. Фанатики, причём опасные. Императору, видите ли, помогают, а сами – беспредельничают. Те ещё упырки. Откуда только повылезали? В общем, может в том ПТУ они, а может и казённые товарищи. В любом случае, если там кого‑то держат, то явно не для чаепития.

«Упырки» из уст старого графа звучит так неожиданно, что я едва сдерживаю усмешку. С его, навернка, знатной родословной и манерами.

Мы допиваем чай молча. Расплачиваюсь, оставляю чаевые – официантка улыбается, и то приятно.

Выходим. Апраксин уходит первым, опираясь на трость, садится в такси. Потом подъезжает Скорбенко на «Ритуале».

– Назад, к Мещерской? – спрашивает он, закуривая.

– Сначала небольшая прогулка. К бывшему ПТУ на Ленинском. Тихо проедем, посмотрим.

Улица оказывается узкой, застроенной старыми двух‑ и трёхэтажными домами с облупившейся штукатуркой. То самое здание – бывшее ПТУ, судя по обломанной букве «У» над входом, – стоит чуть утопленным во двор, окружённое ржавым забором с колючей проволокой, которая кое‑где провисла и лежит прямо на земле. Окна всех трёх этажей заколочены листами фанеры.

Вдоль здания действительно стоят три одинаковые белые «Газели» без номеров. У одной из них на крыше я замечаю массивный прямоугольный блок с антенной и тускло‑сизым свечением. Возможно, тот самый подавитель магии, о котором говорил Апраксин. Сам я таких раньше не видел, так что не уверен.

– Приостановись, – говорю Скорбенко. – И пока не глуши.

Он послушно тормозит, и я изучаю обстановку. Изнутри здания, откуда‑то с цокольного или подвального этажа, через щели в забитых окнах тянутся нити. Бледные, почти бесцветные, с редкими вкраплениями жёлтого и красного. Дела у тамошних постояльцев паршивые. И они бы с радостью поменяли этот подвал на что угодно,

И их там несколько человек. Или иномирцев.

– Вижу, – тихо говорю я, скорее себе, чем Скорбенко. – Вижу.

– Что там? – тем не менее переспрашивает он.

– Предположу, что иномирцы, хотя с таким же успехом могут быть и аномалы, и если это они, то сидят под подавителями.

Кто бы за этим не стоял – Император в лице УНМА или «Чистые», ни аномалам, ни иномирцам там делать нечего. Причём, если это УНМА, то у них есть легальный повод нас остановить. А если там эти «упырки», как изволил изящно выразиться Апраксин, то они, если я верно понял, вне закона, а значит, можно с ними пожёстче. Правда, и те, и другие сейчас на службе у императора. Но «Чистые» хотя бы не прикроются формой.

Телефон в кармане вибрирует.

Смотрю на экран – неизвестный номер. Хотя, уже догадываюсь, кто это.

– Слушаю.

– Артём? – Голос Лены. Тихий, но отчётливый.

– Лена! Ты как?

– Нормально. Я на секунду. – Она переводит дыхание. – В Питере арестовали троих. – Я слышу, как она цедит это сквозь зубы. – Просто за то, что пользовались нашими услугами. Услугами «Кодекса», прикинь? Не за иномирцев, не за магию. За контакты с нами.

Я молчу. Трубка как будто нагревается в пальцах.

– А сама ты? – спрашиваю негромко. – Не подставилась?

– Пока держусь. За это время уже сменила три симки.

– Не сомневался в тебе! Ты – молодец.

– Ты сам где теперь?

– Я в Москве. У одной княгини. Петров с Клавдией Петровной здесь. И водитель свой, надёжный.

– Хорошо, – выдыхает она. – Это радостно слышать. Но про других нет вестей, извини. Как я понимаю, у тебя тоже?

– Нет вестей. – Я тру переносицу. – Лена, ты там будь осторожнее. Не бери трубки с незнакомых номеров. По возможности, чаще выходи на связь, в любое время. Но не пались.

– Поняла, командир. Ты тоже береги себя. И передай Ирине привет. Скажи, что её лента у меня почти готова. Та, о которой она просила. Пусть не дёргается.

Короткий щелчок – отбой.

Глава 7

До особняка Мещерской добираемся без приключений. В дом сразу не иду, решаю переключиться на свежем воздухе, прежде чем нырять в нашу неизменно шумную бытовуху. Неужто старею?

По территории обхожу здание сбоку и на заднем дворе натыкаюсь на что‑то вроде корта – площадку, обнесённую высокой сеткой. Да, теннисный корт, мать его, только разметка выцвела от времени. В углу, прислонённый к ограде, стоит старый теннисный автомат, краска облезла, но колёсики на месте.

Подхожу ближе, на боку – кнопка включения и ручка регулировки скорости. Рядом – корзина с мячами, прикрытая плёнкой, чтобы не намокали.

– Хозяйничаешь? – слышу сзади.

Оборачиваюсь, на дорожке стоит Скорбенко, опирается на трость, курит.

– Ага, – отвечаю. – Решил размяться.

– Давай, давай, – он отходит к скамейке под деревом, садится. – А я посмотрю.

Скидываю куртку, остаюсь в футболке. Выкатываю автомат на позицию, сам выхожу на середину. Разминаю плечи, запястья. Наш водитель автобуса вряд ли с его ногой будет достойным соперником, но зато я могу потренировать свой Дар в спортивных условиях, а он мне поможет.

– Скорбенко, ты за пульт. Жми на зеленую. И не жалей.

Он выбрасывает окурок, потирает ладони с азартом записного садиста, встает за автомат.

«Сфера», мой купол, он же барьер. Нити на мяч не повесишь, договор с ним не заключишь. Только барьер. Зато он будет отточен так, что любой вражеский файербол об него зубы обломает. Или теннисный мяч. Какая разница.

Первый вылетает резко, в смысле, резче, чем я думал.

«Сфера» встает за мгновение до удара. Мяч шлепается в полупрозрачную стену, отскакивает в кусты.

– Раз‑ноль, – комментирует Скорбенко.

Таким же макаром второй, третий, четвертый – автомат разгоняется. Я просто поднимаю барьер чуть ли ни на одной интуиции. Куда там «магия высокого полета». Только реакция. Скучно до зубного скрежета.

– Может, скорость прибавить? – кричу.

– А выдержишь?

– Погнали.

Скорбенко крутит ручку. Пятый мяч вылетает с противным свистом. Я едва успеваю выставить «Сферу» – барьер встает криво, но мяч все равно отбивает в сторону беседки. Шестой – чисто. Седьмой – я дергаюсь корпусом, но «Сфера» уже на месте, успел.

Восьмой. Девятый. Десятый.

Пот градом, руки дрожат, но эфир слушается ровно. В какой‑то момент я вообще перестаю думать – просто ставлю стену за стеной. Это даже приятно. Как медитация. Только с риском получить резиновым снарядом в глаз.

Пробую комбинировать – барьер, шаг вперёд, барьер, прыжок в сторону. Двадцатый мяч вообще отбиваю с закрытыми глазами. Скорбенко присвистывает.

– Артист, – бормочет он.

– Тренируюсь на случай, если враги будут кидаться теннисными мячами. Тактика.

Двадцать пятый. Я уже вхожу в ритм – ставлю барьер не ровно перед собой, а под углом, чтобы мяч рикошетил в нужную мне сторону. Получается через раз, но чертовски красиво.

Скорбенко вдруг выкручивает скорость на максимум.

Автомат жужжит, разгоняет колёсики до воя. Мячи сыплются очередью, и я точно так же: «Сфера» – щит, «Сфера» – стена, «Сфера» – купол. Три мяча отбито. Четвёртый уже у моей руки, я доворачиваюсь, барьер отбивает его в сантиметре от ребер.

– Шевелись, постоялец! – орет Скорбенко.

Следующие три мяча я отбиваю серией – каждому своя маленькая «Сфера», как будто раздаю пощечины. Глупо, энергозатратно, но весело.

Двадцать девятый – пропускаю. Мяч бьет меня в плечо. Не больно, обидно.

Скорбенко ржет.

– Тридцатый погнал! – он нажимает кнопку.

И тут я теряю концентрацию. На секунду отвлекаюсь на скрип окна, и мяч проскальзывает под нижним краем «Сферы». Мгновенно убираю ее, ставлю другую между собой и мячом, и, видимо, всё же успеваю, потому что мяч отлетает в сторону особняка.

Удар. Глухой такой стук.

Это должно было быть звоном стекла, но окно пластиковое, спасибо современным технологиям. Через секунду окно второго этажа распахивается. На подоконнике – Мещерская. Бигуди, полотенце через плечо, глаза горят, как у разъярённой рыси.

– Вы мне люстру разобьёте! – орёт она так, что птицы с деревьев срываются. – Это французское стекло! Восемнадцатый век! Моя бабушка его из Парижа везла!

– Княгиня, – отвечаю мирно. – Мяч увлёкся, я с ним побеседую!

– Не княгиня, а Елена! – кричит она и с грохотом захлопывает окно. Шторы дёргаются следом.

Скорбенко хмыкает, достаёт сигарету:

– Кажется, ты ей нравишься, раз она так орёт.

Да уж не говори.

– Ладно, хватит. – Скорбенко кидает полотенце. – А то княгиня и правда без окон останется. И без люстры.

Вечером собираемся на ужин в большой столовой. Мещерская не спускается, передала через горничную, мол, «голова болит, извините». Но я вижу кончики её нитей вокруг нас – она из своей комнаты прислушивается к каждому звуку.

Повар‑француз – толстый мужчина с красным лицом и в белом колпаке, сегодня выставил на стол свой вариант оливье в хрустальной салатнице. Клавдия Петровна стоит рядом, поджав губы и скрестив руки на груди.

– Пробуйте, мадам, – говорит француз, протягивая ей ложку с видом фокусника, который сейчас вытащит кролика из шляпы.

Клавдия Петровна пробует, жуёт долго, очень долго, задумчиво глядя в стену. Потом ставит ложку на стол и неторопливо говорит:

– Неплохо. Но горошек у меня мягче, и картошку я режу кубиками поменьше.

– Это принципиально? – француз обиженно надувает щёки.

– Для оливье – да. Это не просто салат, месье, это символ. Как Эйфелева башня для Парижа.

– Мадам, я учился в Лионе, у самого Бернара Лоиза! У меня диплом, который весит полкилограмма!

– А я училась у моей бабушки в Калуге, у неё диплома не было, – Клавдия Петровна поправляет передник, – но она кормила весь уезд, включая местного губернатора. И тот всегда просил добавки.

Француз вздыхает, снимает колпак и уходит на кухню, бормоча что‑то про «этих русских, которые не ценят высокую кухню».

Петров раскладывает на столе бумажки – учёт, его любимое занятие. Клавиши калькулятора громко щёлкают.

– Три тысячи пятьсот, – бубнит он. – С учётом скидки за опт. Клавдия, ты хлеб сама пекла или магазинный?

– Сама, конечно, – отзывается она. – На закваске, с тмином.

– Значит, за наши. Две сотни за муку, двадцать за яйца. А мясо? Мясо чьё?

– Княгинино.

– Тогда без вопросов, – Петров записывает что‑то в блокнот. – Итого – три тысячи семьсот двадцать.

После трапезы нахожу Ирину – она отдыхает на мягком пуфике, закрыла глаза, откинула голову. И вроде на выезды ни на какие с ней не выезжали сегодня, а выглядит уставшей – впрочем, эхо от мыслей она слышит всегда и везде, а это ж постоянный шум, гул, гвалт.

Сажусь рядом.

– Устала? – спрашиваю негромко.

– Не то слово, – она открывает глаза. – Я её мысли слышу, командир. Даже когда не хочу.

– Мещерской?

– А чьи же ещё? – Ирина поворачивается ко мне, и её лицо розовеет. – Она думает о тебе. Очень много. Очень… горячо.

– Это плохо?

– Это странно. – Она отворачивается, поправляет волосы. – Не спрашивай подробностей, ладно?

Я не спрашиваю. Я и так вижу нити – они вьются по всему дому, как плющ, розовые, густые, цепкие.

* * *

Ночь тихая, безветренная, и звёзд много, но мне не до астрономии. Идеальный момент для небольшого освободительного похода.

Я сижу на переднем сиденье, рядом со Скорбенко, сзади – краг, сильвер и скиталец, капюшоны натянуты до самых глаз.

– Долго ещё? – басит краг таким голосом, будто камни пересыпают в бетономешалку.

– Десять минут, – я не оборачиваюсь. В голове прокручиваю разговор с Леной. «Лента у меня почти готова. Та, о которой она просила». Это странный момент. У Ирины переспросил – та ничего не просила. Может, просто оговорилась. Уточню при следующем звонке.

Скорбенко сворачивает в переулок. Потом ещё раз. Я не слежу за дорогой, только в какой‑то момент замечаю знакомую улицу, где‑то здесь бывшее ПТУ.

Забор из ржавой сетки‑рабицы. Три «Газели» без номеров, но с подавителями магии на крышах, на своих местах.

– Тормози у того гаража, – киваю на покосившуюся бетонную коробку слева.

Скорбенко глушит двигатель. Возле здания и вокруг – никого, как визуально, так и по отсутствию посторонних нитей это вижу, и правильно, ночью спать надо. Зато нити, которые видел давеча со стороны здания, на месте, значит, там ещё бедолаги, и они, как минимум, живы.

Камеры бдят на столбах: одна над воротами, вторая на углу, смотрит вдоль забора. Объективы светятся красными точками в темноте, записывая пустоту.

– Порядок, – оборачиваюсь к иномирцам. – Сильвер – иди первым. Слепи камеры быстро, одну, тут же вторую, нечего нас без спроса фиксировать.

Сильвер бесшумно выскальзывает из автобуса, серебристая фигура скользит к воротам.

– Краг, – поворачиваюсь. – Твоя очередь. Ломаешь сначала калитку, затем дверь с торца здания, через главный вход не пойдём. Двери, скорее всего, металлические, но вряд ли бронированные. Справишься?

Краг усмехается. Каменные складки на его лице смещаются. Звук напоминает скрежет гальки.

– Я и бетонные ломал, – хрипит он. – А эти – как картон.

– Скиталец, – зову третьего иномирца.

Он не отвечает, молча встаёт. Воздух вокруг него колышется плотными волнами. На секунду мне кажется, его фигура становится размытой, почти прозрачной. Я вспоминаю наши первые встречи с ними в Эфириуме, ещё Ирина переводила их ощущения. Скитальцы не воюют, они наблюдают, торгуют, обмениваются знаниям. Поэтому, какая от него может быть польза в сегодняшнем налёте – понятия не имею. Но когда я призывал добровольцев в свою команду, этот не отказывался. Не отказывать же и мне ему.

– Ты идёшь последним, – говорю. – Прикрываешь тыл. И… если что‑то пойдёт не так – делаешь то, что умеешь.

Он молчит. Только капюшон чуть наклоняется – кивает в знак согласия. После этого он выходит из автобуса, подходит к первой машине с магическим подавителем, вытягивает руку к антенне. Воздух вокруг его ладони начинает мерцать – серебристо, как туман. Антенна издаёт короткий хриплый звук, сизый огонёк гаснет. Он повторяет то же самое со второй и третьей «Газелью». Подавители… перестают работать.

Крутой малый, однако. Просто подошёл, поднял руку, и они погасли. Как? Магию они должны были глушить, значит, он сделал это не магией. Или его способности работают по другим законам. Или он, как межмирный торговец, уже сталкивался с такими артефактами и приспособил свой дар обходить их излучение. Эдакий антидот на вшивые подавители. А может, у них, у скитальцев, свои фокусы: мы из эфира питаемся, а они, может, сам эфир на изнанку выворачивают.

В любом случае, спрошу потом. Сейчас не до ликбеза.

Сильвер уже на позиции – блестящий силуэт замер недалеко от калитки, в крайней точке вне зоны видимости камеры. Он поднимает руку, его пальцы начинают светиться тусклым, молочным светом.

Вспышка, короткая и беззвучная. Почти одновременно вторая. Красные точки на объективах гаснут.

Краг выступает из тени массивной глыбой. Выглядит так, будто он совсем не спешит, а прогуливается где‑нибудь по парку. Калитку отрывает от магнитного замка безо всяких усилий, проходит на территорию. Далее подходит к железной двери с торца здания. Кладёт ладони створку, глубоко вздыхает, каменные плечи вздуваются.

Дверь сначала скрипит. Потом хрустит – металл коробится, коробка проседает. Скрежет такой, что зубы сводит. Краг напрягается ещё раз, и створка с грохотом влетает внутрь. Поднимается облако бетонной пыли.

– Тихо, – цежу сквозь кашель. – Неужели вас там в Эфириуме не учили культуре проникновения в помещения?

– Я и делал тихо, – отвечает краг, перешагивая через порог. – Мог стену вынести. Пожалел.

Внутри – длинный коридор. Когда‑то выкрашенный в больнично‑зелёный, но теперь краска облупилась, на стенах бурые разводы. Под потолком тусклая лампочка в железной клетке. Пахнет плесенью и кислой капустой.

В конце коридора лестница наверх, у её подножья возникают двое в форме, кажется, УНМА. Без бронежилетов, без шлемов, зато с артефактными дубинками на поясах.

Они видит нас, рука одного тут же тянется к рации, второй шарит по поясу, пытаясь выхватить дубинку.

Вижу нити их намерений. Толстые, красные. Рву обе сразу. Нити лопаются, как резинки – короткий, противный щелчок, который слышу только я.

Охранники замирают. Глаза стекленеют, челюсти отвисают. Один роняет дубинку, хватается за стену и, не удержав равновесия, оседает на корточки. Второй так и стоит с открытым ртом, рука висит плетью, не дотянувшись до рации.

Я не жду. Широкими шагами преодолеваю коридор, хватаю первого за ворот, прикладываю головой о стену. Тот падает лицом вниз, не шевелится.

Второй уже моргает, приходит в себя – но уже подходит краг, нависает над ним, поднимает за шкирку. Охранник дёргается, силится что‑то крикнуть – краг легонько, по меркам крага, сжимает ладонь у него на затылке. Тот обмякает.

– Живые, – заключает каменный иномирец, осматривая обоих. – Но не скоро очухаются.

– Нормально, – говорю. – Идём дальше.

Рядом с лестницей на верхние этажи другая лестница уходит вниз. Крутая, ступени местами выщерблены так, что можно запнуться, бедные студенты. Осматриваюсь, ничьих нитей, кроме прежних, идущих снизу от возможных пленников, более нет, значит, либо это и была вся здешняя охрана, либо остальные ещё не спохватились. Спускаемся. Краг первым – будут стрелять – пули всё равно не возьмут, я за ним, сильвер следом, скиталец последним, воздух вокруг него чуть вибрирует, а движется он так, будто не ступает, а парит в сантиметре от пола.

Внизу сырой и холодный подвал, мочой тут воняет изрядно. Стены – голый бетон в трещинах, по которым стекает конденсат. Потолки высокие, метра три, не меньше.

В центре подвала, под яркими лампами, стоят четыре строительные бытовки. Такие же облезлые, как всё здесь, с зарешеченными окнами и замками на дверях. Судя по нитям, бледным, почти бесцветным, с редкими вкраплениями жёлтого и красного, которые тянутся от металлических коробок наверх, к выходу, будто ищут лазейку, там находятся те, кого мы ищем, находятся внутри.

Да тут и без нитей понятно – из бытовок доносятся приглушённые звуки. Кто‑то стонет. Кто‑то ходит взад‑вперёд.

Краг подходит к первой бытовке, срывает замок голыми руками. Дужка хрустит, как сухая ветка, и падает на пол с глухим лязгом. Дверь открывается. Изнутри вываливается парень лет двадцати – грязный, с опухшим лицом, в одной футболке, несмотря на холод. Ух! А я отчего‑то ожидал увидеть иномирца. Но по нитям вижу, что и парень не просто парень, а аномал. Значит, здесь не только иномирцев держат. Выходит, «Чистые» ещё и аномалов ловят? Или всё‑таки это УНМА? Без опознавательных знаков не поймёшь. Ладно, потом разберёмся.

– Выходи, – командую я. – Ты на свободе.

Он смотрит на меня. Потом на крага. Потом снова на меня. Беззвучно шевелит губами.

Хлопаю его по плечу, слегка – чтобы вывести из ступора:

– Давай, шевелись. Время – деньги. Мои.

Он отскакивает к стенке, жмётся к ней спиной, оглядывая иномирцев.

Вторая бытовка. Замок такой же хлипкий, опять же по меркам крага, через пару секунд дверь открыта. Внутри – девушка. Худая, бледная, с огромными серыми глазами. Обхватила колени руками, сидит на корточках. Нити её пульсируют серебристо‑голубым, часто, неровно. Тоже аномал.

– Вы кто? – голос необычно тонкий, почти детский.

– Правильные люди, – бросаю я. – Выходи.

Она поднимается, делает шаг – и исчезает. Я моргаю. Она уже у противоположной стены, вжалась в стену, дышит тяжело. Телепортация что ли? Сама смотрит на свои руки с недоумением – явно не ожидала, что магия послушается. Подавители‑то вырубили только что, она не в курсе.

– Дар не контролируешь? – спрашиваю.

– Не… не всегда, – запинается она.

– Тогда держись за мою куртку. И не отпускай, пока не скажу.

Третья бытовка. Внутри кто‑то возится – слышно, как скрежещет металл. Открываем дверь, на пороге стоит парень с обритой головой. Не в футболке – в каком‑то балахоне, перепачканном в грязи. Стоит прямо, смотрит на меня. Нити серые, но с фиолетовыми прожилками, которые переливаются, ещё один аномал, уже не удивлён.

– Зря вы пришли, – говорит он, не двигаясь.

– Это почему?

– Там, наверху, – он указывает в сторону лестницы.

Оттуда доносится звук. Низкий, вибрирующий, похожий на гудение трансформатора или на голос какой‑нибудь неведомой инопланетной твари. Звук приближается, и вместе с ним – шаги.