Текст книги "Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Ра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 63 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]

Глава 22

Шереметев кривится. Его пальцы, унизанные перстнями, барабанят по столешнице. Туда‑сюда, туда‑сюда. Я жду. Не тороплю.

Потом он, чертыхнувшись, лезет в портфель и достаёт второй такой же конверт – крафтовый, перетянутый резинкой. Кладёт рядом с первым.

Я забираю оба конверта, быстро пересчитываю. Сумма сходится.

– Спасибо за сотрудничество. Если понадобится ещё – обращайтесь. Можете ко мне напрямую. Или через того парня, который сейчас стоит здесь с нами невидимым последние полчаса, а вы даже не знаете.

Шереметев бросает быстрые взгляды по сторонам, потом вылупляется на меня.

– Парень? Он здесь?

– Он всегда здесь. – Я прячу конверты во внутренний карман. – Не волнуйтесь, он не кусается. Только если вы попытаетесь вызвать охрану.

– Не буду, – хрипит он. – Убирайтесь оба, все трое.

– С удовольствием.

Я направляюсь к двери. На пороге оборачиваюсь.

– И, барон… забудьте про яхту. И про Венецию. И про оперу. Ваша жена не узнает ничего, если вы не будете больше косячить. А если узнает – это будет уже не мой косяк.

Он не отвечает. И не провожает меня. Только отворачивается к окну и наливает себе ещё виски.

Я выхожу. В коридоре меня ждёт Леонид – всё ещё мокрый от пота, но на ногах уже стоит твёрже, хоть и опирается на стену.

– Ты как? – спрашиваю.

– Жить буду, – выдыхает он. – Но повторюсь – больше никогда не соглашусь удерживать чужую пассию от правды.

Дворецкий молча открывает перед нами дверь. Выходим.

На улице нас уже ждёт Гром, сидит на лавке у входа на территорию.

Я ещё раз достаю и убеждаюсь в наличии нужного количества конвертов – две штуки, каждый толщиной в палец. Убираю их обратно, вместе они делают меня похожим на горбуна, только горб спереди. Гром замечает мои телодвижения и усмехается.

– Не бойся, не выпадут, – говорит он, поправляя воротник. – Я присмотрю. У меня глаз намётан.

– Присматривай, – отвечаю я, застёгиваясь до самого горла. – Тут такие деньги, что Петров удавится, когда ещё раз осознает, что всё это мы сразу же потратим. Он, конечно, обрадуется, что мы вообще что‑то заработали, но потом начнёт высчитывать, сколько могли бы сэкономить, если бы покупали не восемь лицензий, а семь с половиной.

– А с половиной разве бывает? – спрашивает Леонид.

– У Петрова – бывает, – вздыхаю я. – Он тебе любую цифру располовинит и докажет, что так выгоднее.

Мы идём к метро. Я достаю телефон и набираю номер Виктора Сергеевича. Гудок тянется долго, я уже думаю, что он не ответит, но на четвёртом сигнале в трубке раздаётся его голос – приглушённый, будто он говорит из шкафа.

– Слушаю.

– Деньги собраны, – говорю я коротко.

На том конце повисает тишина. Слышу только дыхание – спокойное, размеренное, будто он уже их пересчитывает про себя.

– Хорошо, – наконец произносит он. – Завтра в двенадцать. В Центральном детском магазине на Лубянке. Знаете такой?

Я на секунду зависаю. Детский магазин? Серьёзно? Передавать деньги за лицензии в месте, где продают плюшевых мишек и заводные машинки?

– Центральный детский магазин на Лубянке знаю, – отвечаю я. – Не каждый день там деньги передаю, но найду.

– На четвёртом этаже, в отделе настольных игр, – продолжает он, и мне начинает казаться, что он сам пытается сдержать улыбку. – В двенадцать я буду у стеллажа с шахматами. Фотографии, подписи, всё как обычно.

– Да, конечно. Куда ж мы без них.

– Тогда жду.

Он кладёт трубку. Я смотрю на экран телефона, потом на Грома. Тот стоит, засунув руки в карманы, и смотрит на меня с выражением человека, который только что услышал, что зима отменяется.

– Детский магазин, – говорю я. – На Лубянке. В отделе настольных игр.

Гром моргает. Леонид, который как раз пил воду из бутылки, поперхнулся и закашлялся.

– Шахматы, – добавляю я. – Он будет у шахмат.

– Он издевается, – уверенно заявляет Гром. – Назначить встречу в Детском магазине… мог бы ещё в кафе «Мороженое» пригласить.

– Скорее, он просто осторожничает, – пожимаю я плечами. – Людное место – лучшая конспирация. Толпа, дети, родители. Никто не обратит внимания на двух мужиков, обсуждающих ферзя и рокировку. Не до нас им.

– На трёх, – поправляет Леонид, вытирая подбородок. – Я тоже мужик.

– Ты незаметный мужик, – усмехается Гром. – Тебя даже продавцы не заметят.

Леонид хочет что‑то ответить, но, видно, передумывает и только машет рукой.

Обратно едем на метро, чтоб не торчать излишне в пробках. Через сорок минут мы уже подходим к нашему пустырю.

– Леонид, – говорю я, прежде чем отодвинуть крышку люка.

– М?

– Спасибо. Ты сегодня выдержал адский труд.

– Это ты выдержал, – отвечает он. – Я просто стоял и не дышал.

– Это уже много.

Ещё полчаса, и мы в подвале поместья. Вылезаю из лаза, наверху гремит посудой Клавдия Петровна – славные звуки предстоящего ужина. Отряхиваемся, как собаки после купания, переодеваемся, идём наверх. Уже по пути чувствую аромат свежеиспечённого хлеба, жареного лука и ещё чем‑то, от чего у меня сводит желудок.

Из столовой доносится приглушённый гул голосов и знакомый голос Клавдии Петровны, которая кого‑то отчитывает. Судя по интонации – снова Петрова. Он, видимо, опять забыл поесть, увлёкшись своими таблицами.

Заходим – так и есть, Петров сидит на своём обычном месте, перед ним планшет, тарелка с остывшей кашей. Он не ест, палец его застыл над экраном, а сам он уставился в одну точку с видом человека, который только что решил уравнение с сотней неизвестных и понял, что ошибся в самом начале.

Поднимает голову – глаза красноватые, то ли от недосыпа, то ли от напряжения.

– Ну? – выдыхает он, едва я подхожу ближе. Голос у него такой, будто я должен отчитаться перед ним как перед боссом, причём не просто о переговорах, а о смысле жизни и плане спасения человечества заодно. – Что Шереметев? Перевёл? Я тут уже всё пересчитал – если он задержит, нам через неделю нечем будет платить охранникам, я уже три варианта бюджета переделал, но без денег… – Он замолкает, потому что я вытаскиваю из кармана конверт и протягиваю ему.

– Петров. Дыши. – Я кладу конверт ему в руку. – Не перевёл. Дал наличными. Как люди в двадцатом веке. Представляешь? Ещё и хрустят.

Он берёт конверт дрожащими пальцами, но не открывает. Даже не смотрит, сколько там. Я мысленно аплодирую – самообладание. Вижу, как его лицо разглаживается. Глаза становятся влажными, но он быстро моргает, смотрит на конверт, потом на меня. В его глазах мелькает что‑то сложное – облегчение, усталость и, кажется, лёгкое недоверие. Слишком легко? Слишком быстро? Привык, что чаще оно всё идёт через пень‑колоду. После этого прячет конверт и снова поднимает на меня взгляд, и в нём такая благодарность, что мне становится неловко.

– Это… Это хорошо, – бормочет он. – Очень хорошо. Я сейчас… Я их учту… распределю… у нас же ещё лицензии, документы, продукты…

Гром, который до этого стоял с видом утомлённого жизнью философа, от этой картины давится смехом. Прикрывается кулаком, но плечи трясутся.

– Успеешь. – Клавдия Петровна, которая всё это время стояла в дверях кухни с половником, подходит и забирает у него планшет. – Сначала поешь. А то у тебя уже не только руки, и глаз дёргается.

– Это от усталости, – объясняет Петров, но покорно садится обратно за стол, делает глоток чая и жмурится – то ли ему невкусно, то ли наоборот.

– А вы, Артём, тоже марш за стол. – Клавдия Петровна строго смотрит на меня. – Я ужин два раза грела.

Меня уговаривать не надо – сажусь, беру свою ложку. Суп ещё горячий.

– Кстати, – говорю я, опустошив половину тарелки, – завтра встречаемся с чиновником. По лицензиям. И вы не поверите, где.

– Где? – Петров настораживается. Он уже опять моментально забывает про кашу и смотрит на меня с подозрением.

– В Детском магазине на Лубянке.

Петров вскакивает. Открывает рот, закрывает, снова открывает. На мгновение мне кажется, что он сейчас издаст звук, похожий на писк чайника.

– В Детском? – шепчет он.

– В отделе настольных игр, – добавляет Гром. – У шахмат.

Петров переводит взгляд на меня. Глаза у него круглые, как у филина.

– Вы серьёзно?

– Абсолютно, – киваю я. – Так что завтра мы снова в город.

Экономист усаживается обратно, потому что рядом садится Клавдия Петровна. Вроде безобидно сидит и смотрит, как мы едим, довольно кивает. Но половник кладёт рядом. На всякий случай.

После ужина выхожу на крыльцо. Небо чёрное, воздух холодный, пахнет влажными листьями и близкой зимой. Замечаю крагов, сидят на брёвнах у стены. Кракш, младший, закрыл глаза и что‑то урчит. Это у них такая медитация. Старший смотрит в небо, жёлтые глаза горят в темноте.

Рядом со мной появляется Ирина. Тоже смотрит на звёзды. Молчит. Я чувствую тепло её плеча.

– Хороший день, – говорит она наконец.

– Хороший, – соглашаюсь я. – Только почему‑то мне кажется, что это затишье перед бурей.

– Ты всегда так говоришь.

– Потому что это всегда так и бывает.

Она смеётся негромко.

– Оптимист, – говорит она, и мне кажется, что где‑то я уже это слышал в свой адрес.

– Реалист, – уточняю я с чувством абсолютного дежавю. – Оптимист сказал бы, что буря будет маленькая и мы успеем спрятаться.

– А ты что говоришь?

– А я говорю – надо готовить зонтик. И резиновые сапоги. И лучше два зонтика – один запасной.

Она качает головой и всё улыбается.

Краги урчат – типа, они согласны. Или нет, кто их разберёт.

Я смотрю на звёзды, слушаю урчание крагов и чувствую, как усталость потихоньку отпускает. Оказывается, можно иногда просто сидеть на крыльце, дышать холодным воздухом и никуда не бежать.

Хотя нет. Клавдия Петровна, наверное, уже моет посуду и ждёт, когда я зайду и скажу, что суп был великолепен. А если не скажу, завтра буду есть холодную гречку. А это страшнее любой бури.

Я вздыхаю, отрываюсь от перил.

– Пойду, скажу Клавдии Петровне, что она гений кулинарного искусства.

Ирина усмехается.

– Правильное решение.

* * *

Ночью я долго не могу уснуть. Ворочаюсь на кровати, смотрю в потолок, слушаю, как за стеной похрапывает Гром. Думаю о завтрашней встрече. Детский магазин. Шахматы. Чиновник, который, кажется, получает удовольствие от того, что назначает встречи в самых неподходящих местах.

– Хорошо, что не в бассейне, – бормочу я в темноту и наконец засыпаю.

Утром просыпаюсь от чириканья воробьёв под окном. В меру пасмурно, и хотя хотелось бы больше солнца, но дождя нет, и то хорошо. Нет, не хорошо, а просто идеально для того, чтобы передать взятку в магазине игрушек.

Собираюсь быстро, выхожу. Гром уже у входа, Леонид дожёвывает пирожок, который сунула ему Клавдия Петровна.

– На дорожку, – поясняет она. – Чтоб всё гладко прошло.

– Спасибо, Клавдия Петровна, – говорю я, пряча конверты в небольшую спортивную сумку. – Если нас арестуют, хотя бы будете знать, что мы были сытыми.

– Не каркай, – строго говорит она и машет половником. – Всё будет хорошо.

Спускаемся в подвал, лезем в лаз, ползём по коллектору. Выходим на пустыре, оттуда на такси.

Центральный детский магазин на Лубянке. Запах попкорна, детский смех. Огромный атриум, лифты с прозрачными стенами, на первом этаже – стенд с огромным плюшевым медведем, выше меня ростом. Какой‑то пацан пытается на него залезть, мать оттаскивает его за капюшон. Уж не думал я, что окажусь в подобном месте.

Поднимаемся на четвёртый этаж, без труда находим отдел настольных игр. А здесь действительно людно, Виктор Сергеевич не ошибся с выбором места встречи. Родители с детьми, подростки, даже старики, которые, кажется, забрели сюда случайно и теперь не могут найти выход.

Сам Виктор Сергеевич уже стоит у стеллажа с шахматами. На нём серое пальто и кепка – неприметный, как любой другой покупатель. Рядом с ним – ребёнок лет пяти, который пытается достать с полки коробку с шашками.

– Ваш? – спрашиваю, подходя.

– Мой, – он кивает на ребёнка. – Пришлось взять с собой. Ну и мне только на руку, так оно намного органичнее здесь.

– Гениально, – признаю я.

– Принесли? – спрашивает он, не глядя на меня, а рассматривая коробку с шахматами. – Не хочется здесь долго стоять, может начать капризничать.

– Вот, – протягиваю сумку. – Здесь всё.

Он берёт сумку, заглядывает внутрь, кивает. Ребёнок тянет его за рукав:

– Папа, купи шашки!

– Куплю, – отвечает он, – только сначала дядя отдаст мне свои бумаги.

Я отдаю конверт с фотографиями и образцами подписей – всё это осталось ещё с прошлого раза. Он прячет материалы в свой рюкзак, потом достаёт оттуда стопку бланков в файлике.

– Заявления. Заполните дома, не здесь. – Протягивает файлик. – Через три дня приходите в УНМА, кабинет 317. Скажете, что от меня. Мой человек пропустит без очереди. Будет вас ждать. Может спросить пароль. Пароль – мои имя‑отчество.

– Всё безопасно? – спрашивает Гром, оглядываясь по сторонам. – По базе не пробьют?

– Не пробьют, – он поправляет кепку. – Единственная опасность – какой‑нибудь другой инспектор может перепроверить. Но мой человек на месте сделает вид, что всё в порядке. Он уже предупреждён. Теперь извините, мне нужно купить сыну шашки.

Он берёт с полки коробку, отходят к кассе. Ребёнок счастливо улыбается и тащит отца за руку.

Мы тоже не задерживаемся, выходим из магазина. Гром оглядывается на витрины.

– А мороженое? – спрашивает он. – Надо отметить. Тут внизу киоск.

– Ты хочешь отметить передачу взятки мороженым? – уточняю я.

– А почему нет? – пожимает он плечами. – Деньги ушли, лицензии скоро будут. Повод. Плюс мы в Детском магазине, здесь мороженое вкусное.

– Он прав, – вставляет Леонид. – Я помню, в детстве здесь всегда брал эскимо.

Покупаем три стаканчика пломбира. Стоим на улице, едим.

– Теперь осталось только три дня подождать, – говорит Леонид, облизывая ложку.

– Как три порции мороженого, – говорю я. – Быстро растают.

– Ничего, – Гром доедает мороженое и выбрасывает стаканчик в урну. – Пустяки. Главное, что теперь мы знаем, где искать шахматы.

Три дня тянутся медленно. И, похоже, я в этом теле начинаю усиленно стареть, по крайней мере, временами явно портится характер.

В первый день, например, я просыпаюсь с мыслью, что ненавижу бумажную волокиту. Даже в Империи, где магия решает почти всё, документы остаются документами. Выхожу во двор, делаю разминку – отжимания, приседания, пара кругов по периметру. Лучшее лекарство от старения и порчи характера.

На третий день я ночью почти не сплю. Ворочаюсь, прокручиваю в голове завтрашний поход. Если что‑то пойдёт не так – нас арестуют. Если всё будет хорошо – мы станем на шаг ближе к нормальной жизни. А я – к своим великим и амбициозным целям.

Утром собираю команду. Ирина, Наталья, Игорь, Леонид, Павел, Катя. Солнце уже высоко, с ним всяко повеселее.

От пустыря, пора уже писать большими буквами – Пустыря – заказываем две машины, нас, всё‑таки, семеро.

Перед нами серое здание УНМА. Или как правильно? УНМЫ? Над входом – герб Империи, у дверей охранники в форме, с автоматами и магическими браслетами на запястьях. Браслеты слабо светятся – фиксируют магический фон. Я чувствую, как они сканируют нас, но это и логично, мы тут не экскурсанты, а целевая аудитория, то есть маги.

Проходим через турникеты. Охранник проверяет паспорта, сверяет с фотографиями, кивает.

– Цель визита?

– Получение лицензий на магическую деятельность, – отвечаю я. – Кабинет 317.

– Третий этаж, направо.

Внутри – высокие потолки, мраморные полы, портреты на стенах. На одном – молодой мужчина с приветливой улыбкой, в императорской мантии. Вылитый 'добрый дядя. Рядом – другой, в строгом чёрном костюме, с холодными глазами и жёсткой линией губ. Не иначе, правая рука императора. Белов. Я отвожу взгляд.

И очереди. Люди сидят на пластиковых стульях, стоят у стен, листают бумаги. Присматриваюсь к одежде: добротные пальто, дорогие ботинки, у некоторых – меховые воротники. Несколько человек в старомодных сюртуках, с родовыми перстнями на пальцах. Мелкие аристократы, маги по крови. Их не ловят, не преследуют, как нас, магов‑аномалов, они просто оформляют документы. Для них лицензия – формальность.

Один из них громко говорит по телефону:

– Да не волнуйся, лицензию получу, всё будет законно!

Его одежда простая, без гербов. Может, он и аномал. А может, просто мелкий служащий. Не разобрать.

Отворачиваюсь. Мы здесь чужие среди своих.

Глава 23

Поднимаемся на третий этаж. Кабинет 317 – в конце коридора. Дверь деревянная, с табличкой «Отдел лицензирования. Инспектор Семёнов». На стене напротив двери, в аккуратной рамке, висит плакат – тот же, что мы видели у метро «Сокольники». Парень с магической сферой, солдаты, монстры и лозунг: «Твой дар – сила империи. Присоединяйся к Службе особых поручений».

Здесь, в коридоре УНМА, этот плакат выглядит ещё более лицемерным. Мы пришли получать лицензии, потому что нас заставляют – иначе штраф, конфискация, тюрьма. А этот плакат – про «присоединяйся добровольно». Будто кто‑то ещё выбирает.

Интересно, сколько из тех, кто с того дня повёлся и уже оказался в его подвалах?

– Заходим, – говорю команде и стучу в дверь.

Изнутри слышу:

– Войдите.

За столом – мужчина лет сорока, в очках, с усталым лицом. На столе – стопка бланков, планшет, терминал. У него вид человека, который уже тысячу раз заполнил одни и те же бумаги и мечтает о пенсии.

– Виктор, – говорит он, будто представляясь, но я сразу догадываюсь, что это часть пароля, а второю частью должны откликнуться мы.

– Сергеевич, – киваю я.

– Садитесь. Буду вызывать по одному.

Первая выходит Ирина. Подходит к столу, кладёт пальцы на сканер. Терминал пищит, высвечивает её новое имя – Елена Андреевна Слышева. Инспектор сверяет фото, кивает.

– Ваш дар? – спрашивает он, его взгляд скользит по её лицу, но как будто безо всякого интереса – просто выполняет свою рутину.

– Эмпатическое восприятие, – спокойно отвечает Ирина.

– Уровень?

– Третий.

Он вбивает данные, распечатывает бланк. Ирина расписывается.

Инспектор достаёт из ящика стола пластиковую карточку, вставляет в терминал – тот издаёт короткий писк – и протягивает ей.

– Ваша лицензия.

Ирина берёт, кивает и выходит.

Можно было бы назвать инспектору левые Дары. Выбрать такие, которые будут наименее потенциально интересны Белову. Но кто знает, что этому Белову в голову взбредёт? А если когда‑нибудь наши настоящие способности вылезут наружу, несовпадение с лицензией нам же боком выйдет. Так что пока не будем врать.

Следом – Наталья. Татьяна Викторовна Эмпатова. Инспектор смотрит на её имя, потом на неё.

– Эмпатова? – переспрашивает он. – Я почти догадываюсь, какой у вас Дар.

– Бывает, – пожимает плечами Наталья. – Родители постарались.

– Так какой Дар?

– Эмоциональная коррекция, – говорит она. – Уровень – второй.

Инспектор вбивает, распечатывает, Наталья расписывается. Он повторяет процедуру с карточкой, протягивает.

– Следующий.

Игорь – Пётр Петрович Регентев. Инспектор поднимает бровь.

– Регентев? – переспрашивает он.

– Мой дед был врачом, – невозмутимо отвечает Игорь. – Говорят, я в него пошёл.

– Ладно, – инспектор вбивает данные. – Дар?

– Ускоренная регенерация тканей. Уровень – третий.

– Полезный дар, – замечает инспектор. – В армии бы пригодились.

– Я в армии не служил, – коротко отвечает Игорь. – Но спасибо.

Инспектор смотрит на его фотографию, потом на него. Потом переводит взгляд на Игоря, который уже собрался уходить, и вдруг замирает. Пальцы зависают над клавиатурой. Глаза сужаются.

– Регентев… – медленно произносит он. – Подождите‑ка. Не уходите.

Леонид незаметно касается моего локтя – готов сделать нас невидимыми. Игорь застывает на месте, сжав кулаки. Инспектор медленно поднимается, обходит стол, останавливается напротив Игоря. Смотрит на него снизу вверх – сам невысокий, правда, взгляд тяжёлый. Потом выдыхает и хлопает себя по лбу:

– Простите, ради бога. – Он поправляет очки и устало трёт переносицу. – Просто ваш дар – регенерация – я вспомнил. У меня брат в боевой зоне был, его таким же даром маг спас. Я хотел сказать… спасибо, что есть такие люди. Извините за паузу.

Он возвращается за стол, вытирает пот со лба. Игорь молча кивает. Леонид расслабляется.

Инспектор достаёт карточку, вставляет в терминал, протягивает Игорю.

– Ваша лицензия.

Игорь забирает, выходит.

– Ладно, – инспектор берёт следующий бланк. – Скрытнев, говорите? Михаил Сергеевич… Я вас не вижу, Михаил Сергеевич, – он пытается засмеяться, но никто не поддерживает.

Леонид натужно улыбается, чтобы инспектору не стало совсем неловко.

– Скрытнев, – откашливается служащий. – И дар, наверное, связан со скрытностью?

– Камуфляж, – отвечает Леонид. – Уровень – третий.

– Камуфляж – это как? – уточняет инспектор, отрываясь от экрана.

– Могу делать себя и других незаметными. Не невидимыми, а незаметными. Люди перестают обращать внимание.

– И часто вы этим пользуетесь? – спрашивает инспектор.

– Только в рабочих целях, – серьёзно отвечает Леонид. – И для розыгрышей друзей.

– Для розыгрышей? – переспрашивает инспектор.

– Шучу, – Леонид улыбается. – В основном для работы.

Инспектор вбивает, распечатывает, Леонид расписывается. Получает карточку.

Павел – Иван Иванович Порталов. Инспектор уже не удивляется фамилиям.

– Дар?

– Пространственный перенос, – говорит Павел. – Уровень – второй.

– Осторожнее с ними, – инспектор даже почти улыбается. – А то не туда попадёте.

– Уже попадал, – вздыхает Павел. – Поэтому и получаю лицензию – чтобы меньше попадать.

– Разумно, – кивает инспектор.

Катя – Ольга Дмитриевна Летаева. Самая юная, самая спокойная.

– Дар?

– Левитация объектов малой массы, – говорит она. – Уровень – первый.

– Летать умеете? – спрашивает инспектор.

– Сама – нет. Только предметы. Книги, чашки, мячики.

– Тоже полезно, – инспектор вбивает данные. – Осторожнее с чашками, не разбейте.

– Стараюсь, – улыбается Катя. – Я ведь только учусь.

И наконец – я. Дмитрий Петрович Связев.

– Анализ социальных связей, – объявляю Семёнову.

– Это… магия? – почему‑то удивляется он.

– Социальная, – улыбаюсь я. – Вижу, кто с кем связан, кто кому должен, кто кого боится. Полезно в бизнесе.

– Хм, – он печатает. – Редкий дар. Никогда с таким не сталкивался.

– Да я ж не против, – пожимаю я плечами. – На всех не угодишь.

Он распечатывает бланк, я расписываюсь. Затем он достаёт из ящика последнюю карточку, вставляет в терминал, протягивает мне. Я беру – пластик, с голограммой, на которой под определённым углом проступает герб УНМА и моё новое имя. Прячу в карман.

Инспектор вертит в руках мой бланк, потом смотрит на меня поверх очков. Бормочет себе под нос, почти не разжимая губ:

– Хм… Андрею Викторовичу могло бы быть весьма полезно…

– Кому? – переспрашиваю настороженно.

Инспектор поднимает глаза, усмехается краем рта. Откладывает карточку, поправляет очки.

– Кому‑кому, Белову!

Выходим на улицу. Небо серое, мелкая морось – ничего не изменилось, кроме того, что в наших карманах теперь лежит по пластиковой карточке с голограммой.

Катя оглядывается, достаёт телефон.

– Так, стоп. – Она машет рукой, собирая нас в кучу. – Надо запечатлеть. Мы теперь не просто маги, а маги с бумажкой. Исторический момент.

– С голограммой, – поправляет Леонид.

– С правом не дёргаться при каждом патруле, – добавляет Игорь.

Ирина держится ближе ко мне, молча улыбается, но я вижу, что она тоже рада. По‑настоящему.

Катя крутит головой, ищет, куда бы поставить телефон. Леонид оглядывается на прохожих.

– Вон тот мужик с зонтом. Может, попросим?

Леонид подходит к мужчине. Тот сначала подозрительно щурится, потом пожимает плечами. Берёт телефон, отступает на несколько шагов, наводит кадр.

– Давайте, улыбайтесь! – командует он.

Щелчок.

– Ещё раз, на всякий случай, – говорит мужик и щёлкает снова. Потом возвращает телефон Кате и, уже уходя, бросает: – Хорошая команда. Молодцы.

Катя смотрит на фото, довольно кивает.

– Повешу на стену.

Тут я замечаю, что все как‑то странно переглядываются. Короткие взгляды, лёгкие кивки. Типа, что‑то затевают.

– Ладно, – говорит Леонид, делая шаг вперёд и теряя свою обычную невозмутимость. – У нас тут… это… – Он мнётся, трёт затылок, потом выдыхает. – В общем…

Он достаёт из кармана небольшую коробочку – размером со спичечный коробок, с потёртыми углами и едва заметной царапиной на крышке. Держит её на раскрытой ладони, протягивает мне.

– Ты всё это провернул. Лицензии, документы, суд этот с макроэкономикой… Ну, мы подумали…

– Не тяни, – перебивает Павел. – Дари уже, пока он не решил, что это ловушка.

Я открываю. Внутри – маленькая бронзовая брошь. Две тонкие переплетённые нити, образующие петлю. Смотрю на неё, и внутри что‑то ёкает.

Этот символ я не видел много лет. Не здесь, конечно. В прошлой жизни, в старых свитках Хранителей, такой встречался. Что он означал? Единство? Связь? Не помню. Но видеть его здесь, в этом мире… странно.

– Это… – начинаю и замолкаю.

– Ты чего? – Катя заглядывает через плечо.

– Ничего. – Провожу пальцем по переплетению. – Просто… неожиданно.

Леонид, явно довольный эффектом, поясняет:

– Мастер на Арбате сказал, это древний символ. «Узел Единства». Якобы скопировал с якобы артефакта, который якобы нашли якобы под Смоленском. Мы не знали, что это значит. Просто… показалось подходящим. Ты же связал нас всех. Ты видишь нити, связываешь людей, создаёшь договоры. Ну… мы подумали, это в тему.

Я сжимаю значок в ладони. Смотрю на них. На Ирину, которая не перестаёт мне улыбаться. На Игоря, который делает вид, что разглядывает свою лицензию. На Наталью, спокойную, как всегда. На Павла, который уже убрал карточку и теперь застёгивает куртку. На Катю, которая смотрит на меня выжидающе.

– Ребята, – говорю. – Спасибо. Я серьёзно. – Делаю паузу, подбирая слова. – Даже не знаю, что сказать. Обычно я сам дарю подарки, а не получаю.

– Привыкай, – усмехается Леонид.

– Постараюсь. – Я прячу значок во внутренний карман, туда же, где лежит лицензия. – Но предупреждаю: в следующий раз жду термос. Или носки. Шерстяные.

Катя смеётся. Игорь качает головой.

– Ладно, – бросаю я. – Пошли. Дома, небось, заждались.

Катя щёлкает последнее фото – на ходу, типа мы все куда‑то идём, никто не смотрит в камеру. Я чувствую в кармане бронзовый узел. Странно. Тепло.

Когда‑то, в другой жизни, я был Хранителем. И это значило, что я отвечаю за порядок, за равновесие, за судьбы. Сейчас – то же самое. Только масштаб другой. И ребята – другие.

А суть не меняется.

Рассаживаемся по двум такси, едем к пустырю.

В поместье успеваем к обеду. Клавдия Петровна уже накрыла на стол. Петров смотрит на нас, потом на карточки в наших руках.

– Получили? – спрашивает он тихо.

– Получили, – киваю я и протягиваю ему свою лицензию. – Держи. Можешь зафиксировать, если нужно.

Он берёт карточку, вертит в пальцах, подносит к свету. Разглядывает голограмму, печати, шрифт.

– Пластик, – бормочет он. – Голограмма. Настоящая.

– Как сказать, настоящая, – поправляю я, садясь напротив. – В базе данных она есть, скажем так.

– И сколько это стоило? – он смотрит на меня.

– Ровно столько, во сколько один барон оценил свою… любовь, – усмехаюсь я. – Всё, что он смог отдать за неё.

Петров сглатывает. Клавдия Петровна ставит перед ним тарелку с супом.

– Ешь, Алёша, – говорит она. – Деньги – дело наживное.

После обеда выхожу на крыльцо, стою один в тишине. Ну что ж. Теперь я не просто Артём Серпов, враг государства. Я – Дмитрий Петрович Связев, маг третьего уровня, специалист по анализу социальных связей. Которому, очевидно, пора сгонять на Старый Арбат к мастеру украшений. Это ж надо такое… Может там и не мастер вовсе, а друг мой из той жизни? Или враг?

В этот момент снаружи, со стороны забора, раздаётся негромкий стрекот. Я замираю. Гром, который только что вышел из дома с кружкой чая, поднимает голову.

– Что это? – шепчет он.

Звук знакомый. До боли знакомый. И он приближается.

Гром хватается за автомат, целится. Выходит Лена, по её лицу вижу, что она тоже слышит этот звук. Быстро достаёт портативный анализатор, проверяет эфирный фон – чисто. Петров высовывается из дверей:

– Да вы что, – бормочет он. – Опять?

Из‑за деревьев появляется маленький квадрокоптер. Типа нашего игрушечного, явно не такие, как висели тут над нами, но с каким‑то подвесом под брюхом. Он медленно снижается и аккуратно садится на землю недалеко от нас.

Секунд десять никто не двигается. Потом я делаю шаг вперёд, подхожу ближе, осматриваю. На корпусе вижу самодельный хомут для крепления контейнера, выполняющего роль держателя для камеры.

– Это Ветров, – говорю я. – Его «голубиная почта».

Гром опускает автомат, но не убирает.

– И что на этот раз? – спрашивает он.

– Сейчас узнаем.

Осторожно снимаю контейнер. Снаружи, примотанная синей изолентой, записка. Аккуратно отклеиваю, разворачиваю. Внутри контейнера – миниатюрная видеокамера с флеш‑накопителем. Читаю записку вслух:

– «Серпов. Это не фальшивка. Я скопировал с камеры одного из дронов. Плановый облёт территории дворца, три дня назад. Император, наверное, впервые вышел на балкон. Посмотрите тепловизор. Камеры исправны. Я проверял. Делайте что хотите, но я больше не могу молчать. Ветров».

– Тепловизор? – переспрашивает Лена, подходя ближе. – Какой тепловизор?

– Тот, что на дроне, – отвечаю. – Тут камеры с двойным режимом. Оптика и тепловизор.

Дрон идёт вдоль фасада императорского дворца, камера скользит по стенам, потом выравнивается, и в кадре появляется балкон второго этажа. На нём фигура. Дрон зависает на секунду, затем медленно пролетает мимо – оптическая картинка смазывается, но фигура остаётся в центре. Кто именно – в темноте разобрать непросто. Но кто ещё может стоять на императорском балконе посреди ночи? Вряд ли там уборщица.

Фигура стоит у перил, опершись на них.

На правой половине экрана тепловизор. Смотрю и выпадаю в осадок, хотя такое для меня нетипично. Почти полное отсутствие инфракрасного излучения. Температура человека на изображении сливается с температурой фона. Перила, стена, балкон – всё плюс‑минус одной температуры. И он – такой же. Нет теплового следа от дыхания. Хотя ночь прохладная.

Человек делает шаг, поворачивается. Тепловой профиль скачкообразно меняется – будто «включается» и «выключается» какая‑то маскировка. Секунду он холодный, как камень, следующую – горячий, как печь. Потом снова холодный.

Запись обрывается.

Лена медленно выдавливает:

– Это… человек?

Гром молча трёт затылок. Петров сглатывает и шепчет:

– Я пойду, проверю запасы… – но не двигается с места. Стоит, вцепившись взглядом в экран.

Клавдия Петровна молча гладит половник.

– Это, – говорит она наконец, – это что ж такое? Бес, что ли?

– Не знаю, – отвечаю честно.

Глядя на этот дрон, маленький, серый, с самодельным хомутом, лежащий посреди двора, хочется задать только один вопрос – чего ради Ветров стал бы отправлять мне какую‑нибудь бесполезную неведомую хрень ещё и таким рискованным способом?