Текст книги "Имперский Хранитель. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Ра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 63 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]

– Двести пятьдесят тысяч, – называю я сумму, просто чтобы проверить, насколько ему плохо.

– Думаете, столько стоит моя свобода? – он усмехается, но усмешка выходит кривой, даже жалкой. – Да я бы и миллион отдал, если бы он у меня был. Но двести пятьдесят… Думаю, смогу осилить. Наличными. Получите сегодня вечером, если заседание сорвётся.

– Вы хоть понимаете, что я должен буду проникнуть в закрытый суд? И прямо во время заседания что‑то делать со свидетельницей, чтоб она молчала, не зная точно, как это сделать, рискуя быть обнаруженным судебными магами?

– Понимаю. – Он смотрит мне в глаза. – Но вы же профессионал. Придумаете что‑нибудь. И кстати. А почему бы вам не воздействовать на самого судью? – вдруг спрашивает Шереметев. – Чтобы он сам перенёс заседание. Это же проще.

Я качаю головой.

– Барон, судья – государственное лицо. На нём, скорее всего, магическая защита. Я бы не рискнул даже это проверять. Если я попробую её обойти, может сработать, хм, сигнализация, и через пять минут прискачут хлопцы с детекторами магии. Если они уже там не стоят. А истец – частное лицо, обычный гражданский человек. Защиты быть не должно. Воздействовать на неё проще и безопаснее. А уж как именно – оставьте мне.

Шереметев хмурится, но кивает.

– Хорошо. Делайте, как знаете.

Ну и дела. Аристократ в отчаянии готов нанять человека, чьих возможностей не знает, чтобы тот каким‑то образом затыкал рот его бывшей любовнице в суде. Это уже цирк с конями, только коней не хватает.

– Ладно, – говорю я. – Попробую. Но я не один. Со мной будет человек, помощник.

– Без проблем, – отмахивается он. – Только сделайте.

– Адрес суда?

Он протягивает визитку.

– Здание Московского окружного суда, зал 14. Закрытое заседание. Начнётся в восемнадцать ноль‑ноль.

– Будет сделано, – прячу визитку во внутренний карман.

Выхожу в холл. Гром поднимается со стула.

– Всё? – спрашивает он.

– Почти. – Я поворачиваюсь к Леониду. – Мы в суд, работа привалила. – Потом снова к Грому: – Часа через два вернёмся, встретимся здесь же у входа.

Вечером мы с Леонидом стоим у серого здания Окружного суда. Бывал я тут, и курьером, и по работе в «Кодексе». Над входом – огромный герб империи, двуглавый орёл. Кажется, одна из его голов смотрит на нас с укором: «Опять вы, Серпов? Опять с нелегальными магами? А документы? А пропуска? А лицензии?» Скоро будут, орёл, скоро. Если доживём.

У ворот охранники в форме, с автоматами. Леонид уже включает незаметность. Лучше не светить лишний раз наши физиономии. Будто мы сюда и не входили вовсе. По крайней мере, хотя бы пройти мимо стражей.

– Держи, – шепчу я Леониду. – Не дыши громко.

– Сам не дыши, – огрызается он. – Ты весишь как мешок картошки, я тебя еле держу.

– Это мышечная масса.

– Это каша Клавдии Петровны.

Мы проходим через турникеты. Охранники смотрят сквозь нас, но один из них вдруг щурится. Это замечает и другой.

– Что там? – спрашивает второй.

– Да так, приглючило. Старею. – Он с силой трёт глаза. – Завтра возьму очки, задолбало.

Мы проходим, я выдыхаю. Леонид хватает меня за рукав.

– Он сказал «глюк», а не «здесь кто‑то есть». Не дёргайся.

Внутри длинные коридоры с мраморными полами, портретами на стенах, запах казённого полироля и бумаги. Лампы горят тускло, как и во всех подобных учреждениях – экономят электричество. При таком освещении у меня у самого зрение упало бы как следует.

Леонид убирает незаметность, шагаем к нужному кабинету.

– Вон, зал четырнадцать. – Киваю на дверь в конце коридора.

Я прикладываю ухо – внутри гул голосов. Прижимаемся к стене, ждём. Где‑то через минуту дверь открывается, из зала выходит секретарь судьи с папкой документов, даже не взглянув в нашу сторону.

– Сейчас, – шепчу Леониду.

Он снова накрывает нас незаметностью. Проскальзываем в дверь, пользуясь моментом, и оказываемся внутри. Дверь с тихим стуком закрывается за нами.

Я оглядываю зал. Люди сидят, уставившись на трибуну, никто не оборачивается. Нас не видят. Хорошо.

Зал небольшой, но людей на удивление много – рядов десять, почти все заняты. Человек двадцать, не меньше. На первых рядах – репортёры с блокнотами, один даже с диктофоном. Дальше – любопытные, видимо, из тех, кто пришёл поглазеть на аристократический скандал. Женщина в шубе, мужчина с тростью, пара студентов – откуда их только пустили? Судья, наверное, решил, что публичность не повредит. Или ему всё равно.

В центре – стол судьи, на возвышении. Слева стол прокурора, справа – адвоката. У дальней стены – трибуна для свидетелей с микрофоном на тонкой ножке.

Я бегло осматриваю зал. Магических детекторов нет – ни служащих с браслетами‑анализаторами, ни тихого гула сканеров. Знаю по опыту из того же «Кодекса»: в закрытых гражданских заседаниях магический мониторинг не обязателен – только по ходатайству сторон. Если бы кто‑то из участников подал такое ходатайство, детекторы бы стояли. Значит, не подали.

Шереметев сидит на скамье для обвиняемых, в углу, бледный, как простыня, сжимает портфель. За ним – двое охранников в форме, скучающие, но бдительные. Один рассматривает потолок, второй – свои ногти.

Адвокат Шереметева – молодой, в дорогом костюме, с идеальным пробором и видом человека, который знает, что проиграет, но гонорар уже получил. Прокурор – мужчина лет сорока, с усталым лицом и тяжёлым взглядом.

Входит судья. Секретарь у двери объявляет:

– Встать, суд идёт!

Глава 21

Все поднимаются. Судья проходит к своему креслу, садится, окидывает зал тяжёлым взглядом. Ему лет пятьдесят, седой, с брюшком, лицо видело столько лжи, что уже ничего не выражает. Мантия сидит мешковато, будто он её одолжил у более крупного коллеги.

– Судья Колчин Аркадий Сергеевич, – представляется он глухо. – Слушается дело по иску о мошенничестве. Государственный обвинитель – прокурор Щеглов Дмитрий Владимирович.

Прокурор встаёт, кивает.

– Садитесь, – командирским голосом бросает он. – Слушается дело по иску о мошенничестве. Сторона обвинения вызывает истца – госпожу Елену Андреевну Зимину.

Открывается боковая дверь, и вводят её. Елена. Лет сорока, в строгом костюме, тёмные волосы уложены в пучок так туго, что, кажется, у неё сейчас лопнут глазные яблоки. Взгляд холодный, уверенный, с лёгкой усмешкой. Идёт твёрдой походкой, не глядя по сторонам.

Она подходит к трибуне, кладёт руку на книгу.

– Клянусь говорить правду, только правду и ничего кроме правды, – произносит чеканно, с вызовом.

Судья кивает.

– Истец, вы можете начать.

Она открывает рот, чтобы говорить.

И я в последнюю секунду понимаю, что именно сейчас мой выход. Пора что‑то сделать.

Включаю «Чтение» на полную мощность. Нити Елены – серые, с чёрными вкраплениями. Обида, злость, желание отомстить. И рваная золотистая нить, которая когда‑то была любовью, а теперь превратилась в ядовитую змею.

– В сентябре прошлого года барон Шереметев лично передал мне конверт с деньгами – триста тысяч рублей – от его махинаций с документами о поставках медицинского оборудования. Он сказал: «Елена, это только начало». И улыбнулся. У него такая противная улыбка, ваша честь.

Шереметев на скамье дёргается, портфель чуть не выпадает. Адвокат быстро шепчет ему что‑то на ухо.

– Не дёргайтесь, – шипит адвокат. – Сами же себя выдаёте.

– Она врёт! – выдавливает Шереметев, но тихо.

– Тишина в зале! – рявкает судья, постукивая молотком. – Истец, продолжайте.

Я концентрируюсь. Пробую «Подмену договора» – меняю намерение Елены. Она хочет обвинить Шереметева. Я сбиваю прицел: пусть вместо этого она хочет… рассказать о погоде. А почему бы не о погоде, а?

Елена продолжает, но голос её вдруг меняет интонацию – становится мечтательной:

– … и вот он протягивает конверт, а я смотрю в окно, и там такой закат, ваша честь, розовый, как сахарная вата. Знаете, я в детстве любила сахарную вату. А ещё у нас во дворе росли берёзы…

– Истец, – перебивает судья, – ближе к делу.

– К делу, да, конечно. – Елена трясёт головой, как мокрая собака. – Так вот. Деньги он мне дал, а потом мы поехали в ресторан. Там подавали утку с яблоками. Я не люблю утку, а он заказал. Я ему говорю: «Зачем утка?» А он: «Это символ нашей любви». Какой утка символ? Утка – это птица. А любовь – это…

– Истец! – повышает голос судья.

– Извините, отвлеклась. – Она поправляет причёску. – В общем, барон Шереметев систематически переводил деньги на мой счёт за фиктивные услуги. Я выписку принесла. Вот, смотрите.

Прокурор встаёт, берёт выписку, подаёт судье. Судья смотрит в выписку бегло и снова поднимает взгляд на Елену – мол, продолжайте.

Я снова применяю «Подмену договора». Елена снова открывает рот, чтобы, видимо, как‑то прокомментировать выписку, но вместо этого выдаёт:

– … триста тридцать три попугая и одно крылышко…

В зале смешок. Женщина в шубе давится смехом, прикрываясь рекламным буклетом. Студенты перешёптываются. Журналист с диктофоном пододвигается ближе.

– Что? – переспрашивает судья.

– Я… я не знаю, – бормочет Елена, краснея. – Само вырвалось. В общем, большие деньги. Очень большие.

– Говорите конкретнее! – требует прокурор.

– Конкретнее… – Елена закатывает глаза. – Столько, что можно купить яхту. В Венеции. Тридцатиметровую. Он обещал мне яхту, ваша честь! А сам… сам… «снова мы расстаёмся с тобой»… – последнюю фразу она уже поёт, хотя сама явно того не ожидала.

Елена зажимает рот рукой. Глаза округляются.

Шереметев вскакивает:

– Никакой яхты я не обещал! Это она сама придумала!

– Сядьте! – рявкает судья. – Свидетельница, прекратите петь!

– Я не пою! – кричит Елена. – Я не знаю, что это! Он, наверное, навёл порчу! Он же маг, ваша честь! У него есть знакомые маги!

– Я не маг, – огрызается Шереметев. – У меня есть знакомые маги, но я сам – нет!

– Тишина! – судья стучит молотком. Гул в зале мгновенно затихает.

Шереметев, опустив голову, бормочет себе под нос, почти не разжимая губ:

– Акула… Вцепилась – не отцепишь, пока кусок не отгрызёт.

Я чувствую, как силы уходят. Леонид тоже рядом хрипит:

– У меня… пот… градом… Я сейчас растекусь по полу лужей.

– Терпи, – шепчу я. – Ещё немного.

Елена пытается взять себя в руки. Делает глубокий вдох, выдох. Говорит, стараясь быть деловой:

– Итак, барон Шереметев использовал мою фирму для отмывания денег…

Она вдруг замирает, смотрит на судью маслеными глазами и выдаёт вкрадчивым голосом:

– Аркадий Сергеевич, а вы знаете, я всегда мечтала встретить мужчину, который умеет держать в руках не только молоток судьи, но и… – она игриво поправляет причёску, – штурвал яхты. Представляете, мы…

– Истец, да вы пьяны! – осеняет судью.

– Ни капли, ваша честь! – возмущается Елена. – Я вообще за рулем сюда приехала! Так вот, представьте, мы… плывём по каналам Венеции, вы в белом кителе, я в шляпке с вуалью… А этот, – она кивает в сторону Шереметева, – пусть на берегу завидует.

В зале смешок. Женщина в шубе давится смехом…Я, чертыхаясь, снова применяю «Подмену договора». Вспоминаю слова Шереметева: «она – экономист от бога». Что ж, пусть говорит на своём языке и вспомнит, чему её учили в вышке. Может, хоть судья запутается в коэффициентах.

Она замирает на секунду, потом открывает рот и выдаёт спокойным, даже менторским тоном:

– Инфляционные ожидания домохозяйств являются дестабилизирующим фактором, который при отсутствии своевременной корректировки ключевой ставки может привести к раскручиванию спирали «зарплаты‑цены», что, в свою очередь, создаёт предпосылки для стагфляции в среднесрочной перспективе.

В зале гробовая тишина. Судья медленно поворачивает голову к прокурору. Тот смотрит на Елену, как на инопланетянина.

– Продолжайте, – выдавливает судья.

Елена кивает, будто её только что попросили прочитать лекцию.

– С учётом трансформации структуры совокупного предложения и внешних шоков, эластичность спроса по доходу демонстрирует отрицательную динамику, что требует пересмотра бюджетных правил в направлении контрциклической фискальной политики.

Прокурор поднимается:

– Ваша честь, я…

– Сидите, – обрывает его судья. – Дайте ей закончить.

Елена делает глубокий вдох:

– Более того, коэффициент Джини, отражающий неравенство распределения доходов, вырос на три процентных пункта, что коррелирует с увеличением доли теневой экономики. Рекомендуется проведение реформы налогового администрирования с элементами автоматического мониторинга транзакций.

Шереметев выдыхает:

– Она что, с ума сошла?

Адвокат шипит:

– Молчите! Это наш шанс!

Я чувствую, что Леонид сзади беззвучно трясётся – то ли от смеха, то ли от перенапряжения.

– Держись, крепись, – снова шепчу я, хотя уже даже один этот шёпот даётся с трудом – постоянная активация Дара сжирает силы. Состояние Леонида с его Даром незаметности, правда, сейчас наверное куда хуже.

Елена продолжает, уже почти вдохновенно:

– В условиях несовершенной конкуренции и асимметрии информации, оптимальная ставка рефинансирования должна быть пересмотрена в сторону понижения для стимулирования инвестиционной активности, что, однако, несёт риски раздувания пузырей на финансовых рынках.

Судья снимает очки, медленно их протирает, надевает снова.

– Истец, вы… вы это откуда взяли?

Елена моргает, как будто только что очнулась.

– Я… я не знаю. Само как‑то…

– Это не ответ, – судья стучит молотком. – Продолжайте давать показания по существу иска.

Но Елена снова открывает рот, и я вижу, как нити её намерения путаются – «Подмена» ещё действует.

– С позиций макроэкономического анализа, действия ответчика привели к отрицательному внешнему эффекту, что выразилось в недополучении бюджетных доходов и росте трансакционных издержек. Целесообразно применение корректирующих налогов по Пигу.

Прокурор закрывает лицо руками. Адвокат Шереметева, наоборот, расплывается в улыбке.

– Ваша честь, – говорит адвокат, – я настаиваю на перерыве. Свидетельница явно неадекватна.

– Поддерживаю! – рявкает Шереметев.

Судья тяжело вздыхает.

– Перерыв на пятнадцать минут. Свидетельницу – в комнату отдыха. – Он стучит молотком. – Всем выйти из зала.

Мы с Леонидом выходим вместе со всеми, держась у стены. В туалете этажом ниже он отключает незаметность. Леонид прислоняется к стене, закрывает глаза.

– Всё, – шепчет он. – Имел я такую работу в виду… Я сейчас лягу лицом в пол.

– Потерпи, – отвечаю я, и у самого круги перед глазами. – Судья, похоже, на грани. Ещё один такой цирк – и он отложит дело.

Леонид на пределе, и мы оба это знаем. В моих интересах сделать так, чтобы заседание завершилось полностью как можно быстрее.

Через десять минут, переведя дух, снова режиме незаметности подходим к двери. Участники возвращаются, и мы вместе с ними заходим в зал и занимаем прежние места.

Заседание возобновляется. Судья бросает короткий взгляд на Елену – та сидит бледная, теребит край платка.

– Истец, надеюсь, вам стало лучше. Продолжайте, – говорит он.

Елена кивает, встаёт, поправляет причёску. Голос её звучит твёрдо, почти по‑деловому:

– В сентябре прошлого года барон Шереметев передал мне триста тысяч рублей – долю от его махинаций с документами. Я готова повторить всё, что говорила до перерыва. Эти деньги были…

Она замолкает на полуслове. Я чувствую, что момент упускать нельзя. Сжимаю волю, применяю «Расторжение договора» – рву её связь с Шереметовым как с обвиняемым – это лишит её намерения говорить складно и по делу, но вызовет совершенно рандомный поток слов.

Елена открывает рот, чтобы продолжить, но вместо этого выдаёт:

– … он украл мою молодость, ваша честь! Украл и… – она переводит взгляд на судью, томно вздыхает, – а вы, Аркадий Сергеевич, так мужественно стучите молотком… У вас, наверное, и руки сильные, и сердце горячее… Я бы с таким мужчиной хоть на край света, а не с этим…

Она замирает, потом мотает головой:

– Нет! Я хочу сказать… «какая красивая луна сегодня»…

Она смотрит в окно. За окном действительно луна, полная, жёлтая, хотя ещё не настолько поздно, но её видно. В зале тишина, потом кто‑то не выдерживает и ржёт в голос.

Судья трёт переносицу.

– Истец, – голос его уже не командирский, а усталый, почти жалобный. – Вы вообще понимаете, где вы находитесь?

– В суде, – отвечает Елена и вдруг добавляет: – «а судьи кто?» – и сама ужасается.

Прокурор вскакивает:

– Это стресс, ваша честь! – не сдаётся он. – Женщина, знаете ли, эмоциональна!

Шереметев, пользуясь моментом, встаёт и обращается к суду:

– Господин судья, я требую слова! Эта женщина мстит мне за то, что я не бросил жену! У неё нет доказательств, одни эмоции! И ещё она к вам клеится, ваша честь!

В зале гул. Женщина в шубе начинает аплодировать, но сосед одёргивает её.

– Сядьте! – кричит судья на Шереметева. – Я дам вам слово, когда придёт ваша очередь. А пока – молчать!

Прокурор закрывает лицо рукой. Адвокат Шереметева довольно улыбается. Шереметев усаживается, но уже выглядит увереннее – смотрит на Елену с ненавистью и облегчением одновременно.

Я чувствую, что Леонид сейчас сорвётся. Его рука на моём плече дрожит мелкой дрожью.

– Ещё минуту, – шепчу я. – Сейчас…

Елена делает последнюю попытку. Набирает воздух в грудь, открывает рот. Я сжимаю волю в кулак, применяю «Подмену договора» в последний раз – меняю её намерение с «рассказать правду» на «замолчать и уйти». Из носа кровь, хорошо, что невидимая.

Она выдавливает:

– … я… я хочу… Аркадий Сергеевич, приглашаю вас на ужин. Закат, свечи, и никаких исков… – и замолкает. Глаза пустеют. Она смотрит на судью, потом на прокурора, потом на свои руки.

– Заседание прекращается, – объявляет судья, уже даже не стуча молотком. – Будет переназначено в течение недели. Свидетельницу – к врачу. Всем выйти из зала.

Елену уводят под руки. Она бормочет:

– Луна сегодня прямо как судейский лик светится над всем миром… А он… Такой мужественный, когда молотком стучит… Венеция, чёрт с ней, в Химках покатаемся… – и всхлипывает.

Шатаясь, бегом вываливаемся из зала, отходим подальше от двери – здесь мы можем сойти за обыденных посетителей любого другого заседания.

Леонид отключает невидимость и сползает по стене.

– Двое магов… одна баба… и сопли на мантии… – бормочет он. – Я в аду.

– В аду было бы веселее, – отвечаю я.

Сам прислоняюсь к стене, вытираю пот. Из зала всё ещё слышен гул – репортёры обсуждают, студенты смеются, женщина, видимо та, что в шубе, громко говорит:

– А я говорила, что у неё крыша поехала!

– Ладно, – шепчу я. – Похоже, сработало. Шереметев выиграл время.

– А я выиграл хроническую усталость, – огрызается Леонид. – И нервный тик.

– Это пройдёт.

– Не пройдёт. Я теперь каждую ночь буду видеть во сне эту бабу, которая клеилась к судье. И её томные вздохи.

Из зала выходит Шереметев в сопровождении адвоката. Он бледен, но на его лице – едва заметная улыбка. Увидев нас, кивает.

– Вы это сделали? – шепчет он.

– Не я. – Я качаю головой. – Это луна. Она на всех так действует.

Адвокат недоумённо смотрит на меня, но Шереметев понимающе хлопает меня по плечу.

– Через час в моём кабинете. Деньги готовы.

Он уходит. Леонид выключает невидимость и выдыхает.

– Я больше никогда… никогда…

– Согласишься, – заканчиваю я. – Работа у нас такая.

Мы выходим на улицу, заказываю такси. Леонид молчит, молчит, потом всё‑таки не выдерживает:

– Я всё равно ненавижу, когда бабы после стресса начинают видеть в каждом мужике в мантии принца на белом коне.

– А зря, – усмехаюсь я. – Представь, как он теперь будет себя чувствовать при каждом мужественном ударе молотком. У него теперь профессиональная деформация начнётся.

Возвращаемся к Шереметеву в особняк. Уже темно, фонари светят. Дворецкий встречает нас с тем же бесстрастным лицом, провожает в кабинет. В кабинете горит камин, пахнет дровами и дорогим виски – барон уже добрался вперёд нас и, видимо, решил отметить конец успешного дня.

Так и есть – стоит у окна, сжимая стакан.

– Вы видели? – спрашивает, не оборачиваясь. – Она начала… про Венецию… и про жену… Яхту вспомнила! Яхту! Тридцатиметровую!

– Я всё видел, – откидываюсь на спинку кресла. – Магия, барон. Дорогая магия. Двое магов, два подхода непрерывного воздействия. Я сейчас сам еле стою.

Он поворачивается. Лицо бледное, под глазами круги. Галстук съехал набок, пиджак расстёгнут, рубашка выбилась из брюк. На дрожащих ногах подхожу к нему ближе, присаживаюсь.

– Вы рискованный человек, Серпов, – говорит барон. – А вы не думали, что я мог бы вообще не платить вам? Например, привести охрану, чтобы вы ушли ни с чем.

Н‑да, его величество уже нарезался.

– Могли бы, – пожимаю я плечами. – Но тогда завтра ваша жена узнает про яхту. И про Венецию. И про какую‑нибудь оперу. От меня. Или по телевизору. А так – вы здесь, я здесь. Результат налицо. Платите.

Он смотрит на меня долго. Взгляд тяжёлый, изучающий, как у следователя, который решает, вешать или миловать. Потом открывает портфель, достаёт конверт из крафтовой бумаги. Толстый, увесистый. Кладёт на стол, придерживая рукой.

– Здесь ровно половина. Вторая – когда судья официально закроет дело.

Я смотрю на конверт, потом на него. Внутри закипает знакомое раздражение – любят они эти дебильные игры, аристократы. Доверие на полставки.

– Нет. – Я кладу ладонь на конверт, но не забираю. Смотрю ему в глаза, не отводя взгляда. – Полностью сейчас. Потому что про завтрашний выпуск новостей со всей горемычной жизнью личной барона Шереметева на всю Империю я не пошутил.

– Вы… Вы не посмеете, – шипит он, бледнея ещё сильнее. Кажется, за последнюю минуту он опьянел ещё сильнее.

– Посмею. – Я подаюсь вперёд. – У меня нет жены, барон. Мне терять нечего. А вы? Если ваша жена узнает, что вы купили любовнице яхту, пока она сидела дома с детьми… – Я не договариваю. Он сам всё понимает.