Текст книги "Охотники за удачей"

Автор книги: Дмитрий Леонтьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц)

Он встал и решительно направился в комнату. Иванченко уже натягивал брюки, а Прохоров и Кочкин удерживали на стуле извивающегося коммерсанта. Заправив рубашку в брюки, Иванченко подошел к коммерсанту и сорвал с его губ пластырь.

– Ну, будем говорить, или продолжить? Нас тут пятеро, это надолго затянется. Выдержит ли она?

– Сволочи! – захлебываясь слезами, простонал «челнок». – Гады…

Иванченко отвесил ему увесистую пощечину, и коммерсант запнулся на полуслове.

– Тогда продолжим, – решил Макс. – Давай, ты следующий, – кивнул он Кочкину.

– Нет! – закричал коммерсант. – Нет, не надо! Подождите! Я покажу, где деньги! На кухне, в банке с гречкой. Там мешочек с валютой.

– Ну, ты и садист! – возмутился Иванченко. – Есть деньги, а девчонку страдать заставляешь… Изверг! Говори дальше.

– Это все, что у меня есть, – простонал «челнок», – две с половиной тысячи долларов.

– Продолжай, – кивнул Иванченко Кочкину.

– Стойте! В горшке! В цветочном горшке, – заторопился мужчина. – В горшке… У-у! Ненавижу!..

– Не вой. Что уж теперь убиваться, – похлопал его по плечу Макс. – Раньше надо было думать, когда люди за тобой бегали, уговаривали должок вернуть, когда тебя по-хорошему поделиться просили. А теперь скули – не скули, но дело уже сделано. Игорь, посмотри в соседней комнате. Сдается мне, он далеко не все нам сказал.

– Там заперто, – подергал дверь Прохоров.

– Ну так возьми ключ! – раздраженно отозвался Макс. – Где ключ, «барыга»?

– В вазочке, на серванте…

Прохоров достал из хрустальной вазы ключ и отомкнул замок двери. Заглянул вовнутрь и присвистнул.

– Да здесь целый склад! – весело удивился он. – Кожаные куртки, кроссовки, магнитофоны…

– Собирайте и несите в машины, – распорядился Иванченко. – Что там в горшке?

– Золотишко, брюлики, – отозвался отряхивающий выпачканный землей мешочек Евдокимов. – «Тонны» на четыре баксов потянет…

– И я нашел «лаве», – сообщил вернувшийся с кухни Кочкин. – Две с половиной «тонны» зеленых, как он и говорил.

– Отлично, – похвалил Иванченко. – Но должны быть и «деревянные». Где они, ласковый ты наш?

– За ковром, с обратной стороны булавкой приколоты, – безвольно ответил окончательно сломленный коммерсант. – В мешочке полиэтиленовом…

– Возьми, Володя, – распорядился Иванченко. – Сколько там?

Врублевский отцепил от ковра пакет с деньгами и, пересчитав, назвал сумму.

– Мало, – задумчиво глядя на «челнока», покачал головой Макс. – Это только должок и наши проценты. А ведь мне еще об эту «пепельницу» мараться пришлось, что тоже моральной компенсации требует. Развяжите ему руки, дайте ручку и бумагу… Значит так, «барыга», сейчас ты напишешь мне расписку на две тонны баксов и сроком отдачи укажешь следующий месяц.

– Я не смогу отдать, – убито отозвался коммерсант. – Вы же все забрали… Мне не на чем даже раскручиваться…

– Но я же только что дал тебе две тысячи долларов, – «удивился» Иванченко. – Вот на них и раскручивайся. Неужели мало? Могу еще пару тонн «дать»… Заметь: без процентов ссужаю. Я не такой жлоб, как ты… Пиши!

Забрав расписку, Иванченко внимательно прочитал ее и, сложив, засунул в нагрудный карман.

– Я к тебе через месяц зайду, – пообещал он. – А если вздумаешь рыпаться… Ты понимаешь, что с тобой будет, да? Сегодня ты еще легко отделался, а вот если сбежать вздумаешь, или, чего доброго, в милицию пожалуешься – лично глаза повыкалываю. Тебе нужны глаза, «барыга»?.. Вот и хорошо. Своей кошке, когда она в себя придет, объяснишь, что к чему, и предупредишь, чтобы держала рот на замке. А я за тобой присмотрю. Все понял?.. Тогда пока, акула бизнеса, не заблудись в море капитализма. И дверь незнакомым людям больше не открывай, а то мало ли что… Сейчас время такое… опасное… Пошли, ребята.

Они вышли из квартиры и спустились к машинам. Иванченко взглянул на наручные часы и досадливо поморщился:

– Все. Не успел к Наташке. Ох, и получу я завтра по ушам. Тут уж рестораном не отделаешься. Но ничего, ревностью помучается, крепче любить будет… Володя, не сиди нахохлившимся воробьем, гляди веселее. Или, может быть, ты на меня обиделся за то, что там, на кухне, я на тебя накричал малость? Так я же не со зла…

– Я никогда не обижаюсь, – сказал Врублевский. – Обида, в моем понимании, это когда пистолета под рукой нет. Или когда тебя из танка «козлом» назвали, а ты гранаты дома забыл. Вот тогда обидно. А во всех остальных случаях я делаю выводы.

– Ну, и каковы же эти выводы? Не жалеешь, что пистолета под рукой нет? – усмехнулся Иванченко.

– Нет. Просто мне нужно время, чтобы переварить все это и начать воспринимать, как должное. С первого раза тяжеловато.

– Вот это верно, – подтвердил Иванченко. – Но ничего, привыкнешь. Человек ко всему привыкает: и страдать, и мучить. Главное, не забывать, что это всего лишь работа, и не увлекаться особенно. А то есть некоторые деятели, которые от этого процесса кайф ловят. К примеру, те же «шерстневцы»…

«Суть-то одна, – подумал Врублевский. – Оправдания разные, а суть одна. Интересно, почему, когда смотришь на подлость объективно, аж тошно становится, а если субъективно, то коль не прощаешь, то по крайней мере понимаешь причины? А от понимания не так далеко до оправдания. Ведь «шерстневцы» тоже наверняка находят какие-то оправдания. И если их послушать, то все выглядит не так уж и страшно. И они тоже выглядят как обычные люди, тоже говорят женщинам ласковые слова, беспокоятся, опаздывая на свидание с ними, готовят обеды и читают книги. Наверное, потому-то это и не так страшно, что не укладывается в стереотип. Бандит – это же человек с обликом Франкенштейна… Да, поднагадил старик Ламброзо со своей теорией. Или просто выразил общее мнение? Дело не во внешности, а в душе. В готовности к совершению преступления».

– Поехали ко второму, – повернулся он к Иванченко. – К тому парню, что квартирами занимается. Если уж сегодня выдался удачный день, то его нужно выжать до конца. До последней капельки удачи.

Иванченко пристально посмотрел на него и расплылся в понимающей улыбке:

– Вот это уже другой разговор. Так мы с тобой кашу сварим. Сейчас заедем на квартиру, забросим вещички, и поедем в гости к «застенчивому» коммерсанту. Попытаемся уговорить его не стеснятся своего увлечения квартирками, а делиться смело и решительно… Володя, ты не стесняйся, выбирай себе куртку по размеру и по вкусу, а то ты в своей джинсовой куртенке смотришься как… скажем так: плохо смотришься. Кроссовки себе там присмотри, пару спортивных костюмов. Бери, это подарок от нашей бригады. Не считая того, что с первого захода на твою долю «накапало» чистоганом триста баксов. Неплохо, да? Полчаса – и месячный оклад офицера в кармане.

– Если бы месячный, – вздохнул Врублевский.

– В этом-то и есть наше преимущество, – сказал Иванченко. – Мы за риск платим, не скупясь. И «задержек зарплаты» у нас не бывает. А сейчас мы поедем зарабатывать тебе на радиотелефон… Или на золотую цепь… Что тебе сейчас больше хочется?

Этот вечер действительно был для них счастливым. Визит ко второй жертве занял куда меньше времени, и «уговоры» прошли куда более успешнее. На вопрос: «Кто там?», Прохоров уверенно ответил: «Милиция», двери доверчиво распахнулись, и перепуганного торговца недвижимостью буквально на кулаках внесли в квартиру. Худощавый двадцатилетний парень был так напуган одним только видом бравых «внуков Остапа Бендера», что физического воздействия к нему применять не пришлось. Заикаясь от страха, он показал тайник с шестью тысячами долларов, написал расписку еще на пять тысяч и попытался даже впихнуть Иванченко свой бумажник с какой-то звенящей мелочевкой внутри, за что и получил единственную за весь «визит» оплеуху.

– Засунь их себе в самое потайное отверстие, «барыга» мелочная, – посоветовал Иванченко. – Совсем оскудоумел со страху! Мы последнее не берем. Только то, что нам принадлежит по праву. А право сильного, оно открывает безграничный кредит… Какой отсюда вывод?

– К-какой? – затравленно глядя на него, спросил парень.

– Делиться теперь будешь. Регулярно и, главное – добровольно, – пояснил Иванченко. – Желательно, с радостью на лице… Но это не обязательно. Короче, на нас будешь работать. Усек? Считай, что тебе несказанно повезло: не только попытка затихариться с рук сошла, но еще и «крышу» нашел. Будут с этого дня какие проблемы – говори, что на нас работаешь. А наезжать начнут – забьешь «стрелку», и нам позвонишь.

– А к-куда?

– Вот тебе номер моего радиотелефона, – Иванченко небрежно бросил на стол визитную карточку. – А вздумаешь к ментам жаловаться бежать – лично глаза повылавливаю. Это тоже усек?

– Усек… – с трудом сглотнул слюну перепуганный предприниматель.

– И обманывать не вздумай! – предупредил Иванченко на прощание. – Узнаю, что надуваешь – на ремни порежу…

Выйдя из квартиры, он устало вздохнул и зачем-то пояснил Врублевскому:

– Это тоже один из необходимых компонентов «прессинга». Чем жестче и грубее с ними обращаешься, тем лучше понимают. Попробуй с «барыгой» или алкашом по-человечески поговорить – сразу юлить начнут, бегать от тебя, а то и вовсе в ментовку намылятся. Нет, их нужно «на коротком поводке» держать. Чтобы силу чувствовали… Но как они утомляют! Пять минут разговора с этим чмошником, а ощущение такое, словно вагон картошки разгрузил… Ну что, хлопцы, – обернулся он к остальным членам команды. – Сегодня мы славно поработали. Два часа, и по пятьсот баксов на брата. Ни пасти никого не понадобилось, ни мараться особо. Век бы так работать. В сладкое время ты к нам пришел, Володя. Такая лафа не долго длиться будет, это все понимают. Если верить Березкину – лет шесть. А Березкин редко ошибается – голова. Поэтому сейчас нужно грести, насколько рук хватит. Народ «поднимается», «темы» прямо под ногами валяются… А вот завтра нам не столь приятный день предстоит. Нужно будет заезжих сопляков «отоварить». Пришли, ни у кого разрешения не спросив, нагадили, наших «барыг» «потрясли»… Наказать требуется. Так что завтра всем в форме быть. Никаких пьянок, никаких баров и саун. Не исключено, что придется малость «ветками» помахать. Часиков в десять к ним поедем. А пока – по домам. Володя, садись ко мне в машину, я тебя до дома доброшу… Ничего, если так дела и дальше пойдут, через месяц-другой на свою «тачку» сядешь. Ехать куда?

Врублевский назвал адрес. Развернув машину, Иванченко погнал ее по ночным дорогам спящего города к дому Ключинского. Возле указанного подъезда остановился и одобряюще заметил:

– Хороший домишко ты себе присмотрел. Будешь нас держаться – скоро здесь и свою собственную квартиру приобретешь… И не тушуйся, поначалу всем нелегко. Несмотря на решимость, все же мучаешься вопросами, иногда даже боишься… Это пройдет. Нельзя быть лучше целой страны – запомни это и вспоминай каждый раз, когда возникнут сомнения. В этом мире либо ты, либо тебя. Тебе никто ничего не даст просто так. Ты должен полагаться только на себя и свою силу. А за грехи все равно один раз платить, что милиции, что Богу. Больше их на десяток или меньше, но платить один раз…

– Я так и подумал, – согласился Врублевский.

– Вот твоя доля, – Иванченко протянул ему деньги и напомнил: – Завтра предстоит работа, так что не гуляй на них особенно. Часам к девяти подходи к бару «Сириус», мы «держим» эту забегаловку. Не опаздывай…

Дождавшись, пока Врублевский войдет в подъезд, достал радиотелефон и набрал номер.

– Слушаю, – раздался в трубке голос Березкина.

– Это Макс, – представился Иванченко. – Основную часть работы сделали. Деньги с «барыг» получили. Вернули долг сполна, и еще шмоток прихватили. Все прошло без проблем… Но меня беспокоит новичок… Не то, чтобы очень, но его отношение к работе меня смущает, – и Иванченко рассказал про инцидент у «челнока».

– Все в порядке, Макс, – успокоил его Березкин. – Так и должно быть. Продолжайте «обкатывать» парня. Помни только, что он не мелкий гопник, выросший в грязных подворотнях, и не уркаган, думающий только о том, где бы пожрать и выпить. Он образованный мужик, смелый и мозговитый. Из таких парней, как он, и стоит сколачивать команды. Эта работа не для него. Я отдал его вам только на время «обкатки», позже я заберу его к себе. Для него найдутся другие поручения. Каждый должен делать то, к чему у него больше способностей.

– Меня смущает, что он думает. Он откровенно колеблется, убеждая себя в том, что поступает правильно. Понимаете? Колеблется. У меня никто из ребят не уговаривает себя и не уламывает. А этот… Хоть и решил работать с нами, но уговаривает сам себя. Вы знаете, что это означает. Нельзя быть «пацаном» наполовину.

– Он не «пацан», Макс. Он – авантюрист. И не забывай, что он только что вернулся из армии. Для этой жизни он еще – «чистый лист». И он будет принадлежать тому, кто его «заполнит» и «поставит свою подпись». У нас маленький городок, и каждый хороший боец на вес золота. Придурков, мечтающих «попацанствовать», хватает, но на то они и придурки, чтобы не знать сомнений и иметь предел желаний в виде красивой «тачки» и малинового пиджака.

– Не знаю, не знаю… У меня все пацаны с мозгами и с отличной мускулатурой, но никому не придет в голову заступаться за бабу «барыги». Да еще во время работы, на глазах у коммерсанта. Константин Игоревич, а не подсунули ли нам «троянского коня»? Кто вам его порекомендовал?

– Надежные люди, – по голосу Березкина стало ясно, что подобные сомнения в правильности его решения ему совсем не по душе. – Он солдат, а не спортсмен. Это две большие разницы, Макс. Спортсмен – это физическое состояние, а солдат – это состояние духа. Он любит риск, это для него нормально и естественно. Это та атмосфера, без которой он зачахнет. К тому же, насколько я понял, он любым способом решил заработать себе состояние. Это надо использовать. Желание стать богатым у него огромно, видимо, что-то произошло, связанное с деньгами. Какое-нибудь оскорбление, или унижение. Не знаю… Но это нам на руку. Он уговорит себя, Макс. Обязательно уговорит. А вы помогите ему. «Замажьте» его. Он должен принадлежать нам с потрохами. Когда очухается – будет уже поздно, и назад он не повернет. Это будет очень преданный человек. Это ценный кадр. Это – боевой офицер, Макс. Может быть, когда-нибудь наша армия до того отощает, что офицеры побегут из нее тысячами, а может быть, ее сократят в результате очередной «реформы», и тогда таких, как Врублевский, вернется побольше. Но и тогда они будут на вес золота. Только государство может разбрасываться самым ценным, что у него есть – людьми. Ведь это не вшивые деньги. Это – люди, которые эти деньги делают. И помяни мое слово: тогда за ними начнется настоящая охота. Их будут вербовать и в телохранители, и в частные конторы, и в ментуру. И такие, как мы. Это уже не открытый набор в бригады, это – борьба за души. Он мог попасть к ментам, и мы получили бы в его лице лишнюю головную боль. Мог попасть к «частникам» и даже едва не попал, не выдерни я его из-под носа у Алешникова. А мог попасть и к отморозкам Шерстнева… И кто знает: не занял бы он его место лет этак через пять, прострелив голову бедняге Олежке. Ведь с кем поведешься… Нет, Макс, он – ценный кадр, а стало быть, и времени на него потратить побольше не западло. Сейчас он еще повернет туда, куда его ведут. Он еще плохо ориентируется в «гражданской» жизни, и важно не упустить этот момент. Да, он еще сомневается, пытается сделать самостоятельный выбор, но это как игра в поддавки. Он пошел к нам, а значит, и лепить его будем именно мы. «Замажь» его, Макс, «замажь». Пусть поучаствует в «темах», посидит с вами в саунах, побалуется со шлюшками, почувствует вкус шальных денег… Я постараюсь вам подбрасывать побольше «тем»… Он стоит того, Макс.

– Я понял, – сказал Иванченко. – Я только боюсь, не выкинет ли он финт раньше, чем мы его «воспитаем». И ведь за дело беспокоюсь, за пацанов своих…

– А ты не дожимай его сразу. Ты полегоньку, помаленьку, – посоветовал Березкин. – Сразу в трясину не бросай. Выучи, воспитай. Ты что думаешь, это так просто – кликнул человек пять, сколотил бригаду, и пошло дело? Нет, Макс, ты умен должен быть, хитер.

Ты пацанов обучать должен, сплачивать, делать из них единый механизм, один живой кулак. Коммунисты не зря так над созданием коллективов бились, не ограничиваясь одной задачей – выполнить план. Что ни говори, а мужики в партии мозговитые сидели, понимали, что к чему. А у нас не ткацкая фабрика, и мы не на станках работаем. У нас еще больше сил прикладывать надо. Ты уж постарайся, Макс. Но и приглядывай за ним, чтобы чужого влияния не было. Месяц-другой пройдет, пообвыкнется, тогда за него можно быть спокойным. А пока присматривай…

Врублевский открыл дверь квартиры и, не зажигая свет, прошел в свою комнату. Полумрак спальни тревожили лишь блики на стенах, роняемые в окно уличными фонарями. Подтащив кресло к окну, Врублевский опустился в него, забросил ноги на подоконник и закурил. Он наблюдал за уплывающей в форточку струйкой сизого дыма и пытался найти слова, которые положили бы конец его сомнениям, но в голову настойчиво лезла слышанная где-то фраза: «Злость не лучший советчик, а обида не может служить оправданием».

«Это не злость и не обида, – сказал себе Врублевский. – Просто я решил начать новую жизнь. Совсем новую. Все, что было раньше, все идеалы и принципы необходимо забыть. Они ложные, и они мешают жить. Это тяжело, я воспитан иначе, но я постараюсь. Потому что это новая жизнь. Совсем новая. Я твержу себе это постоянно, и все равно тащу из своего прошлого какие-то критерии и оценки… Забудь. Нет их больше. Нет. Если уж решил что-то делать, то делай и не сомневайся. В конце концов тебя насильно никто не тащил, не принуждал и даже почти не уговаривал. Ты прекрасно понимаешь, что это самый эффективный и самый короткий путь к благополучию. А тебе это нужно. Тебе это просто необходимо. Это как критерий твоей жизнеспособности в этом мире, как показатель того, что и сколько ты стоишь. Деньги. Хорошие, постоянные деньги. Ты двадцать восемь лет работал за идею, и все школьные друзья считали тебя едва ли не юродивым. А ведь ты можешь. Если захочешь, то можешь. И долгий путь тебе не интересен, потому что тебе позарез необходимо сейчас с головой уйти в работу. В такую, чтобы не было времени думать о чем-нибудь другом. В такую, чтобы дух захватывало, чтобы забирала полностью, без остатка. Каждый живет по своим правилам. Мне мои не подошли, и я хочу их сменить. Одни тянутся к духовному, другие – к власти, третьи – к богатству, и если этого очень хотеть, то всегда можно добиться своего. Главное, добиваться этого, не жалея сил…»

– Не всегда получаешь то, что хочешь, – послышался за его спиной ровный голос Ключинского. – Чаще бывает, что получаешь то, что заслуживаешь… И это правильно.

Врублевский догадался, что он настолько увлекся самоубеждением, что несколько последних фраз произнес вслух.

– Извини, что помешал тебе, – сказал старик. – Можно, я войду? Я еще работал, когда ты вернулся, но не хотел мешать, полагая, что ты ляжешь спать. А когда услышал, что ты разговариваешь сам с собой, решил все же заглянуть… Ты сегодня рано вернулся. Что – нибудь случилось?

– С собой, решил все же заглянуть… Ты сегодня рано вернулся. Что-нибудь случилось?

– Нет, ничего… Просто у меня изменился график работы. Теперь он у меня «скользящий»… Кстати, Григорий Владимирович, я принес вам деньги за квартиру. За два месяца сразу.

Старик посмотрел на деньги, перевел озадаченный взгляд на Врублевского и повторил:

– У тебя точно ничего не случилось?

– Все в порядке, Григорий Владимирович… Просто я немного устал. Сегодня был длинный день.

– Да-да, – заторопился старик, – не стану тебе мешать. Ложись, отдыхай.

Он направился к выходу, но на пороге остановился и оглянулся.

– И все же, поверь, Володя, что в этой жизни каждый в конце концов получает то, что заслуживает.

– Я немало повидал на своем веку и могу подписаться под этой старой истиной. Жизнь – очень длинная штука, и, к сожалению, многие истины воспринимаешь только подводя итоги. В юности знаешь о существовании подобных догм, но всегда стремишься их оспорить, ставишь под сомнение, опровергаешь, потому что они противоречат юношескому максимализму, уверенности в своих возможностях получить сразу все и довольно быстро. И только под старость уже сознаешь всю суетность этих попыток. Эти правила игры придуманы не нами. Поверь мне, Володя – если взять эту истину как мерило всех своих поступков, то проблема выбора не будет так мучительна, а ошибки так трудно исправимы. Да и конечный результат будет более соответствующим.

«Соответствующим, – согласился Врублевский, отворачиваясь от закрывающейся за стариком двери к окну. – Честная, нищая и всеми покинутая старость. Благодарю покорно. Я уже успел попробовать такой жизни и больше не хочу. Всю жизнь страдать, чтобы умереть с чистой совестью? Не лучше ли всю жизнь жить так, как тебе хочется, а расплата… Она все равно одна за все грехи. Для кого нужно пытаться быть честным? Для близких? Им это не нужно. Они судят по победам, а не по мировоззрению. Если у тебя все есть, ты жив– здоров и процветаешь, то тебе простят все прегрешения на пути к этому рубежу. Победителей, как известно, не судят».

Он вспомнил глаза Лены во время их последнего разговора и решительно подтвердил: «Никому неинтересно, какими путями ты идешь к своей удаче, а победителей не судят».

На следующий день, ровно в девять часов, он входил в двери бара, где назначил ему встречу Иванченко.

Бар «Сириус», переоборудованный в начале «перестройки» из типичной для советских времен столовой, и сейчас мало чем оправдывал свое громкое название. В тесном полуподвальном помещении, озаряемом тусклым светом давно не протиравшихся от пыли бра, стояли пять обшарпанных столиков, оставшихся здесь еще с бытности помещения «Столовой № 5». У окна сидели Иванченко, Прохоров и Кочкин. Других посетителей в баре не было.

– Вот здесь мы и «тусуемся», – пояснил Иванченко, жестом приглашая Врублевского присоединяться к ним. – Не «фонтан», конечно, но зато полностью наш кабак… Ниночка, принеси Володе пивка! – крикнул он в глубь помещения. – Пиво пьешь?

– Изредка, – подтвердил Володя.

Низкорослая темноволосая девчонка лет восемнадцати с глуповато-добродушными глазами принесла Врублевскому прозрачный пластиковый стакан с темной, не вызывающей доверия жидкостью и, привычно шлепнув по рукам пытающегося ущипнуть ее Кочкина, вновь скрылась на кухне.

– Надежная девчонка, – кивнул ей вслед Иванченко. – Мы здесь черт знает сколько «стрелок» забивали, «тем» обсуждали, даже пару раз дрались с весьма неприятными последствиями, но в ментуре она молчит, как рыба. Дурочкой прикидывается и молчит. К счастью, времена нынче не те, деньги сейчас большие дела делают, от всего откупиться можно… Почти от всего. Есть у нас в уголовке такой Сережа Сидоровский, капитан… Ох, и тварь!

– Это не тот, у которого жена в родстве с бизнесменом? – припомнил Врублевский рассказ бармена.

– Уже слышал? Тот самый, сволочь. Механизм, а не человек, все в солдатики наиграться не может. Деньги его не интересуют, сам жить спокойно не может – и другим не дает, у него в заднице гвоздик сидит. Умный мужик, при желании мог бы как сыр в масле кататься, но он, видите ли, себе принципы придумал. Офицерская честь, понимаешь… Только он ее понимает так, как ему удобнее. Это не добренький Шарапов, это засранец Жеглов! Кошельки, правда, в карманы не сует, но пакостит изрядно. Если встретимся с ним, держи ухо востро – он и впрямь опасен, от него можно любой заподлянки ждать. Его девиз такой: «Если мафия непобедима и бессмертна, то она должна быть по крайней мере запугана и обгажена». Едва ли не спит на работе, все мечтает видеть нас за решеткой.

– За что же он нас так ненавидит?

– Это ты у него спроси. «Бзик» у него на работе. Это его призвание – людям жизнь портить, за решетку их отправлять. Не знаю, кем он себя вообразил, но доиграется когда-нибудь, козел! У нас не Америка, «неприкасаемых» у нас нет… А вот и Эдик, – заметил он входящего в бар Евдокимова. – Рассказывай, что узнал.

– «Залетных» шесть человек, – сказал Евдокимов, устало опускаясь на стул. – Здоровенные парни, судя по всему – борцы. Я близко не подходил, чтобы не спугнуть, «пас» их издалека. Сейчас дома четверо, двое еще где-то бродят. Устал, как собака. Четыре часа в подъезде напротив простоял, да еще два часа за ними по городу бродил. Как мне кажется, сегодня они отдыхают. По магазинам ходили, вином-водкой затаривались. Кстати, на широкую ногу. Значит «бабки» сделали.

– Вполне вероятно, что это – их «отвальная», – задумчиво пробормотал Иванченко, – Завтра могут свалить из города. Будем учить их правилам хорошего тона сегодня же, не откладывая в долгий ящик… Все готовы? – обвел он взглядом лица ребят, – Тогда пошли.

Совместим полезное с приятным …

Оставив машины на соседней улице, они прошли до указанной Евдокимовым парадной и поднялись на третий этаж.

– Будем ждать, пока кто-нибудь выйдет, – шепотом сообщил Врублевскому Иванченко. – С подобными парнями наши обычные шутки не проходят. Ни «скорой помощью», ни «милицией» их дверь открыть не заставишь, значит, придется заходить «на плечах»… Эти двери не выломаешь, – добавил он, покосившись на массивную металлическую дверь, преграждающую доступ в квартиру, – Умеют логово подбирать, засранцы! Ничего, мы их все равно достанем.

– А что, если воспользоваться рубильником? – предложил Врублевский. – Взять и отключить им свет? Рано или поздно они вынуждены будут выйти на лестничную площадку – проверить электрощит.

Иванченко немного подумал и кивнул:

– Попробовать можно. В любом случае мы ничего не теряем – год они в этой хате не просидят. Эдик, выруби у них свет, а ты, Игорь, обрежь телефонные провода. Приготовьтесь, ребята. Паша, ты идешь первым.

Кочкин кивнул и прижался к стене, рядом с дверью. Парой минут спустя замок раздраженно щелкнул, и на порог шагнул крепкий, светловолосый парень в черной спортивной майке и коричневых слаксах. Заметив незваных гостей, он открыл было рот, но крикнуть не успел – Кочкин с короткого размаха ударил его в солнечное сплетение, выдернул из квартиры, отбрасывая на руки стоящих позади друзей, и первым ринулся в квартиру. Врублевский бросился за ним, краем глаза успев заметить, как Иванченко профессиональным ударом ребром ладони под левое ухо оглушил светловолосого.

Квартира была двухкомнатной, и, пропустив Кочкина с Евдокимовым в ближайшую комнату, Врублевский распахнул двери следующей. Настороженный возней в прихожей широкоплечий крепыш уже поднимался навстречу ему с дивана. При виде Врублевского его глаза расширились, а правая рука метнулась к карману… Атаку, проведенную Врублевским, называют тоби конде мае гери, и это был один из немногих приемов, примирявших его с существованием карате. Обычно Врублевский предпочитал возрожденный Кадочниковым «русский стиль»… Глаза крепыша остекленели, и с по– лувздохом-полустоном он сполз по дивану на пол, а вот его приятель, находившийся в момент нападения у окна, оказался куда проворнее – Врублевский едва успел присесть, уворачиваясь от брошенного в него стула. Медленно выпрямился и оценивающе посмотрел на противника. Высокий, излишне худощавый (таких обычно называют длинными), он явно обладал не только отличной реакцией, но и был несомненно силен. Его обманчивая худоба состояла из крепкого костяка, обвитого канатами мышц и сухожилий. Звонко щелкнуло лезвие выкидного ножа, и долговязый приглашающе поманил Врублевского рукой. Врублевский вздохнул и достал из кобуры пистолеты. Красная точка лазерного прицела неторопливо поползла по животу, груди и наконец замерла на лбу опасливо застывшего противника. Как оказалось, долговязый был не только ловок, но и сообразителен. Презрительно усмехнувшись, он отбросил нож, уселся на диван и словно застыл, глядя в стену перед собой.

– Умница, – похвалил Врублевский, не торопясь однако убирать оружие. – Я думаю, мы найдем общий язык.

Зашедший в комнату Иванченко оглядел лежащего на полу крепыша, неподвижную фигуру долговязого, бросил быстрый взгляд на валяющийся у ног Врублевского нож и похвалил:

– Хорошо сработал. А в другой комнате их только трое было, для нас четверых это даже оскорбительно. Значит, все шестеро на месте, если считать с тем белобрысым, что мы в дверях «приложили». Хорошо… Паша, дверь закрыли?

– Да, – отозвался из коридора Кочкин. – Вроде, все тихо…

– Что ж, тогда начнем разборки, – решил Иванченко и, подняв с пола перевернутый стул, уселся на него верхом. – Тащите остальных сюда.

Окровавленных бандитов приволокли в комнату и бросили на пол. В отличие от «пленников» Врублевского, этим досталось куда больше. Связанные и боязливо посматривающие на своих мучителей, они показались Врублевскому жалкими до отвращения. Один лишь долговязый, по-прежнему сидевший на диване, что называется, «держал марку», всем своим видом демонстрируя безразличие к ожидавшей его участи.

– Что-то вы совсем скисли, хлопцы, – усмехнулся Иванченко, легонько пиная одного из лежащих на полу «гастролеров» ботинком в бок. – Когда хаты в нашем городе обносили, посмелее были… Что скукожились? Вы же пацаны, а в пацанской жизни всякое бывает. Не одна малина, а еще и полынь встречается… С чего вы взяли, ласковые мои, что, приехав сюда без приглашения и нашкодив, сможете уехать, унеся с собой все награбленное? Вы напоганили, а милиция претензии предъявлять нам станет…

– А что это ты о ментах беспокоишься? – поднял голову долговязый. – Тебя их трудности заботят?

– Ты на что намекаешь, чмо? – недобро прищурился Иванченко.

– Сам знаешь, на что. Ты пацан, или не пацан? Что ты таких же пацанов душишь? Ты на хлеб зарабатываешь, и мы на хлеб зарабатываем. Тебе «барыг» жалко, или ты милиции – добровольный помощник?

– А вот за такой базар тебе ответить придется, – с холодной яростью пообещал Иванченко. – Ты – дешевка беспредельная, без спроса в наш город заявился, напакостил и смыться вознамерился, а еще на понятия налегать пытаешься. В твоем положении надо уже о душе подумать, мысленно с детишками малыми прощаться, а ты еще хавальник свой раскрываешь, сопля долговязая…

– Мели, Емеля, твоя неделя, – поморщился длинный. – Сегодня сила на твоей стороне, завтра на нашей будет. Взяли вы нас врасплох, повезло вам, вот и радуйтесь.

– Это – закономерность, а не везение, – ответил Иванченко. – Не фиг расслабляться, когда работаете. Мало того, что нюх потеряли, так еще и гульнуть напоследок собрались? Чурка ты деревянная, а не пацан. Буратино. Такие, как ты, только братву позорят… Ладно, пообщались и хватит. Теперь к делу. Куда «нычку» приткнул? Где тайник устроил?