Текст книги "Охотники за удачей"

Автор книги: Дмитрий Леонтьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 27 страниц)

– Шестьдесят.

– Вот-вот. В вашем возрасте уже на солнышке греться нужно, а не воевать да за девками бегать.

– Милая моя, – в тон ей ответил Лихолит, склоняясь к самому ее носу, – пока у меня на руке есть хоть один палец, я буду чувствовать себя мужчиной.

К удивлению Врублевского, Лариса густо покраснела. Он даже и представить не мог, что она способна смущаться.

– Пошляк, – сказала она, пунцовая, как пион. – Старый циник…

– Не старый, а многоопытный, – поправил довольный собой Лихолит. – И не циник, а практик. Если бы ты знала, на что я способен, ты бы просто умоляла меня о паре-тройке ночей. Но каждой девушке я дарю себя только один раз. В качестве образца – вот как надо это делать на самом деле. А что касается возраста… В этой комнате нет никого, кто мог бы одолеть меня в рукопашном бою, на саблях или в стрельбе. Не надо быть столь пренебрежительным к возрасту. Старость – это состояние души. Я – старой закалки, милая. Я «на глазок» прикидываю, что лет двадцать я еще побегаю– постреляю. А дальше… Дальше видно будет…

– Сказки Света любит, – неуверенно сказала Устенко. – А я…

– А ты можешь проверить. – охотно «разрешил» Лихолит. – Так и быть, тебе я отказывать не буду. Ты в моем вкусе. Как ты любишь…

Закончить он не успел – девушка вскочила и выбежала из комнаты. Нахал самодовольно улыбнулся и покрутил седой ус.

– Нет, не потеряно еще женское поколение, раз смущаться не разучились, – заявил он. – И что это я сегодня такой пошлый? Наверное, весна… Ну что, сынки, перейдем к обсуждению предстоящих мероприятий? Примерный план такой… – он задумался, мечтательно глядя в потолок, и, придя к какому-то решению, улыбнулся: – Разнесем все на фиг и надерем им задницы.

На некоторое время воцарилась тишина. Все ждали продолжения «плана операции». Лихолит недоуменно посмотрел на них и сообщил:

– Это все.

– А-а… план? – робко спросил Сидоровский.

– Это и есть план: разнести все на фиг и надрать им задницы, – сказал Лихолит. – Чем вам не нравится? Лично я изъянов не вижу. У кого-нибудь есть возражения по предлагаемому плану?

– У меня, – безнадежно вздохнул Ключинский. – Не надо этого делать, Николай. Не приведет это к добру.

– Предложение отклоняется, как несостоятельное, – отверг Лихолит – Мой план четче и выполнимей… Ну-с, господин Врублевский, я готов выслушать информацию о созданной вами структуре. Ее сильные и слабые стороны, краткие характеристики «главных действующих лиц» и все, тому подобное…

– Чтобы он меня потом в «места не столь отдаленные» отправил, воспользовавшись этой информацией? – покосился на Сидоровского Врублевский. – Нет уж, увольте…

– А куда ты денешься? – спросил Сидоровский. – Мимо тюрьмы не пройдешь – это я тебе обещаю.

– А вот это видел?.. Ай!..

– Ой-е!..

Деревянная ложка звонко «чмокнула» Врублевского в лоб и отскочила на макушку Сидоровского.

– Да вы что делаете?! – в один голос завопили они. – Что это за замашки НКВД?

– Второе предупреждение, – бесстрастно сообщил Лихолит, откладывая ложку. – Третье будет куда внушительнее… А контору сюда не приписывайте. Когда я начну действовать «нашими» методами… В общем, по второму предупреждению вы заработали.

– А что будет после третьего? – полюбопытствовал Врублевский, потирая шишку на лбу.

Лихолит расцвел в многообещающей улыбке.

– Понятно, – вздохнул Врублевский. – В смысле – непонятно, но ход ваших мыслей мне ясен…

– Вот и отлично, – кивнул Лихолит. – Пойдем во двор. Поговорим там.

Сидоровский возмущенно посмотрел им вслед и повернулся к Ключинскому:

– Я что-то не все понимаю… Я видел его до этого только один раз, когда он приезжал в гости к Бородинскому, и мы фактически не общались… Он играет, или на самом деле… такой?

Ключинский ответил не сразу, словно решая про себя тяжелую задачу – стоит ли выдавать чужую тайну или нет, но все же, решившись, ответил:

– В этом смысле он еще хуже. Он действительно профессионал высочайшего класса… В своем деле. Таких нынче уже «не делают». В него вложено столько сил и средств, что кто-то сделал огромную ошибку, отправив его на пенсию. «Оружие» такого класса на пенсию не отправляют… Теперь мы живем на вулкане. Если его не остановить, наш городок можно смело переименовывать в Помпеи. А вот как его остановить – я не знаю. Он наверняка считает, что в смерти Бородинского и его жены виноваты все. И мстить он будет всем. Василий Бородинский был его другом и перед смертью просил приглядывать за сыном. И Николай приглядывал. Миша Бородинский закончил институт, стал директором универмага, затем удачливым предпринимателем, и за все это время ни один волосок не упал с его головы. Видимо, Николай что-то проглядел, решив, что теперь уже ничего плохого случиться не может. Случилось… Насколько я знаю Николая – сейчас он в холодном бешенстве. Будет очень много крови. Будет беда. Большая беда.

– Это хорошо, – жестко сказал Сидоровский. – Это просто замечательно. Правда, я не очень представляю, чем может помочь шестидесятилетний старик в борьбе против хорошо вооруженных и тренированных бандитов, но если он действительно такой крутой профессионал… Может, хоть совет дельный даст…

– Сережа, ты даже представить не можешь, чем он способен «помочь». Воображение рисует мускулистых боевиков, обвешенных оружием с головы до пят, а шестидесятилетний старик – это как-то несерьезно? Это очень серьезно, Сергей. Он действительно не знает ни жалости, ни сострадания. Он поставил себе цель, и он будет идти к ней, не считаясь с потерями и не замечая преград. Если ему понадобится принести в жертву кого-то из нас, он сделает это, не задумываясь и не испытывая угрызений совести. Если ему захочется взорвать Шерстнева, он не станет «мелочиться» и поднимет на воздух целый дом. Если ему приспичит сделать это в поезде – пустит под откос целый поезд.

– Он душевнобольной?

– И так тоже сказать нельзя. Все сложнее. Куда сложнее… Во всем остальном, что не касается его «работы», это очень обаятельный, умный и талантливый

человек. Но когда речь заходит о преступниках, и тем более об убийцах… Сорок лет назад, когда он еще учился в среднетехническом училище на штурмана дальнего плаванья, у него была девушка, в которой, говоря старомодным языком, он души не чаял. Очень трогательная была любовь, как в красивых романах… Они поженились, когда он стал штурманом. До рождения их первенца оставался месяц-полтора, когда ее убили. Зарезали на улице из-за шубки, в которую она была одета. Шубка была недорогая, простенькая, но и на нее он долго копил деньги, чтобы сделать молодой жене подарок. Подрабатывал, как мог… И почему-то винил себя в ее смерти: «Если бы не подарил этой шубки, ничего бы не случилось, если бы не оставил ее одну, уйдя в плавание…» Из рейса он вернулся на второй день после ее гибели. Видел ее тело… Было очень много ножевых ударов – в лицо, в шею… Потом, когда стянули с нее шубку, добивали в грудь, в живот… Он пытался покончить с собой, но его спасли, остался лишь шрам через всю скулу. Он заметен даже сейчас… Когда его вытащили с того света, это был уже совсем другой человек. Не знаю как, но через полгода он стал сотрудником госбезопасности. С тех пор я видел его не часто. Но когда он приезжал… Обычно это было связано с каким-то преступлением, произошедшим у нас в городе и так или иначе затрагивающим его друзей или знакомых. Городок-то маленький, все тут или дальние родственники, или близкие знакомые… Иногда он немного рассказывал мне о своей работе. Хотя, лучше бы мне было этого не знать… В тот раз он не нашел убийц, и теперь видит их в каждом убийце, мстя за свою жену и за своего нерожденного ребенка… Высшее милосердие – это когда человек, у которого убили близкого, хочет наказания, а не расправы, может отказаться от мести ради справедливости… Он не может этого… И не хочет…

– Понимаю, – тихо сказал Сидоровский. – Как хорошо я это понимаю! Что же, значит он действительно сможет нам помочь хоть в чем-то… Лично я согласен воспользоваться услугами даже самого сатаны, если это гарантирует мне голову Шерстнева…

– Лучше бы сатаны, – вздохнул Ключинский. – Пойми, Сережа, не бывает «чистой» или «красивой» мести. Это глупые писатели придумали. Всегда страдает кто-то невиновный. Очень много разбитых судеб и унесенных жизней ложатся на алтарь мести. Человек погибает, загораясь этим огнем. Неужели ты думаешь, что твоя жена хотела бы, чтобы ради мести ты потерял свою душу и жизнь? Не думаю…

– Я хочу получить их скальпы, – упрямо сказал Сидоровский. – Я готов делать все, что скажет Лихолит, если это только поможет мне их получить.

– Тебе только кажется, что ты готов ко всему. Может быть, ты готов к убийству, но не «ко всему». Пока ты еще не представляешь, что это значит – быть готовым ко всему. Лихолит действительно не боится смерти и не слишком-то ценит свою жизнь. Но он не ценит и чужую…

– Для дилетанта неплохо, – сказал Лихолит, внимательно выслушав Врублевского. – «Троечку» поставить можно…

– Спасибо и за «троечку», – усмехнулся Врублевский. Для офицера, никогда ранее не сталкивавшегося с вопросами организации бизнеса и конспирации – средний бал звучит как похвала.

– А кто тебе сказал, что я оцениваю по пятибалльной системе? – пожал плечами Лихолит. – Я всегда оцениваю по десятибалльной. Это позволяет дать более точную оценку… Честно говоря, меня интересовала не столько схема – они все похожи друг на друга, – как личности. Я занес в свой «реестр» еще пару человек.

– Если говорить серьезно, то что вы намерены предпринять? У вас есть какой-то план, связи, возможности реализации?

Я не шутил, когда предлагал просто разнести все на фиг. Какие тут могут быть шутки? И заготовки не нужны. И методов не надо новых придумывать. Все уже придумано задолго до нас. Нам остается их только осуществлять. Грубо говоря – грязная работа… Начнем с самого простого. Можно сказать: с несерьезного. Закроем счета «косвенных» участников событий.

– С кого начнем? – не понял Врублевский.

– С Филимошина, – решил старик. – Мелочь… но оставлять без внимания нельзя.

– Его-то за что убивать? Мелкая сволочь…

– Кто сказал «убивать»? Ты чересчур кровожаден, мой юный друг. Я строг, но справедлив… Наказание должно соответствовать преступлению… Во всяком случае, как я это понимаю. Покажешь завтра утром мне ту спортплощадку, на которую он бегает делать зарядку. Сам постоишь в стороне, ни во что не вмешиваясь. Понял? Место глухое?

– Достаточно безлюдное… Только я должен вас предупредить – Филимошин неплохой спортсмен. Каратист… И сволочь. От него можно ожидать любой пакости.

Старик мечтательно улыбнулся, и Врублевский понял, что от Лихолита можно ожидать пакостей куда больших…

Неторопливой, размеренной трусцой Филимошин бежал по утоптанной тропинке. Настроение у журналиста было прекрасное. Может быть, тому способствовала солнечная безветренная погода, украсившая это утро, а может быть, несомненные успехи последних недель. Были, конечно, и неприятные моменты. Например, смерть Елены Луневой и полученная от Сидоровского пощечина. Но, если вдуматься глубоко, особого вреда эти неприятности не принесли. Девушку, безусловно, было жаль, но, в конце концов он не заставлял ее глотать эти проклятые пилюли. К тому же это наводило на некоторые, свойственные «разоблачительному» складу ума Филимошина мысли. С чего это невинный человек станет сводить счеты с жизнью после разоблачительной статьи? Наверняка, не все так просто… Версию «душевных терзаний и разочарований» Филимошин отвергал, как несостоятельную. Что же касается пощечины… Ну кто же из настоящих, профессиональных «папарацци» хотя бы раз в жизни от души не получал по морде? Конечно, Сидоровский – не Марлон Брандо, сломавший челюсть одному из «мерзавчиков», и не Брюс Спрингстин, от души засветивший в ухо назойливому «рыцарю пера и кинокамеры», и даже не Алек Болдуин, набивший физиономию назойливо лезущему в его личную жизнь репортеру, но в конце концов, такова уж героическая участь всех, кто суют свой нос в чужую спальню. Филимошин был не первый, и далеко не последний. Прикладывали руку к физиономиям «мерзавчиков» многие «звезды» первой величины, мировые известности и даже принцессы. Роберт Де Ниро как-то сказал про одного из доставших его «папарацци»: «Остается только одно – повесить гада на ближайшем столбе, а всех его последователей расстреливать без суда и следствия». Что уж тут говорить о мелких неприятностях в виде оплеух от телохранителей, охранников и полицейских? «Папарацци» без зуботычины и не «папарацци» вовсе, а так… член-корреспондент. Зато дела редакции шли отлично. Тираж увеличился едва ли не вдвое, и Филимошин всерьез подумывал о создании при газете собственного «бюро расследований». Какая же уважающая себя газета обходится сейчас без собственного «бюро расследований»? Грязь – это тоже золото, нужно только уметь ее обрабатывать и продавать. Филимошин даже простил своего незадачливого последователя Евдокимова. Ведь по большому счету, дело – превыше личных обид, а у парня были отличные задатки дерьмокопателя. Он был умен, хитер, талантлив, безжалостен, изобретателен на провокации, терпелив, и главное – совершенно беспринципен. Конечно, он был еще слишком молод, но ведь опыт приходит с годами, а Филимошин был готов поделиться своим опытом и своими навыками с младшим собратом по перу…

Он был так погружен в свои мысли, что едва не налетел на внезапно выступившего из-за кустов человека.

– Извините, – буркнул Филимошин, пытаясь обогнуть внезапное препятствие и продолжить путь.

Но человек сделал шаг в сторону и вновь оказался у него на пути. Филимошин недоуменно посмотрел на незнакомца. Изящно и со вкусом одетый, седоволосый, но очень крепкий человек с окладистой седой бородкой, чем-то отдаленно напоминающий американского актера Шона Коннери, стоял у него на дороге и улыбался с приветливым добродушием. Больше всего он походил на интеллигентного и, судя по всему, весьма преуспевающего ученого или писателя. Опасности от него ждать явно не приходилось. Глаза у старика были добрые, как у Ленина в ночь на седьмое ноября, и окружены сеточкой умилительно-ироничных морщинок.

– Я еще раз прошу прощения, – сказал Филимошин. – Я вас не заметил.

– Я так и понял, – сказал старик. – Если бы вы подозревали о моем присутствии, то были бы куда осторожней и осмотрительнее… Но вот простить не могу – не обессудьте…

– Я вас не пони… – начал было Филимошин, но договорить не успел – тренированный глаз каратиста еще смог уловить молниеносное движение ребра ладони к своей шее, а вот реакции, которой он так гордился, оказалось явно недостаточно. Филимошин даже испугаться не успел – боли не было, он почувствовал лишь толчок под левое ухо, от которого по всему позвоночнику словно электрический ток пробежал и, дойдя до мозга, окончился яркой вспышкой короткого замыкания.

Очнулся он посреди небольшой полянки, в обнимку с молодой, но уже очень крепкой сосной… Попытался освободить руки, но запястья были туго стянуты ремнем. И как с ужасом понял Филимошин секундой спустя – его собственным ремнем. «С ужасом» – потому что штаны вместе с плавками болтались где-то на щиколотках. Обдирая шею о шероховатую кору, журналист повернул голову, стараясь разглядеть, что творится у него за спиной. Старик стоял, с задумчивым видом разглядывая окружавший полянку кустарник, и держал в руках длинный острый стилет, постукивая клинком по раскрытой ладони.

– Дедушка, – шепотом окликнул его Филимошин, – дедушка, зачем вам ножичек?

– Что?.. Ах, ножичек… Резать, милый, резать. Зачем еще нужен ножичек?

– За что, дедушка?! – с ужасом спросил Филимошин. – Что я вам сделал?

– Настроение мне испортил.

– Но я же вас не знаю, дедушка! Вы, наверное, меня с кем-то путаете! Как я мог испортить вам настроение, если я вас не знаю?.. Я – журналист! Знаменитый журналист!

– А я – твой читатель, сынок, – представился старик. – Неудивительно, что ты меня не знаешь. Нельзя знать в лицо всех читателей, которым ты портишь настроение. Особенно если ты – «знаменитый журналист». Понимаешь… Достал ты всех своими «разоблачениями». И рядовых читателей ты достал куда больше, чем тех, кого «разоблачаешь». Надоел ты со своей войной, дрязгами и сплетнями. Надоел, хуже «прокладок».

– Но нельзя же резать человека только за то, что он испортил вам настроение?

– Теоретически – можно, – посмотрел на стилет старик. – Что бы избежать душевного расстройства… Ты же до шизофрении довести можешь. Вообразит себя кто– нибудь «разоблаченной прокладкой» и прирежет тебя когда-нибудь. Реклама и бесконечные разоблачения кого хочешь до сумасшествия доведут… Но я тебя резать не собираюсь. Я прутик срезать хочу.

Филимошин с облегчением вздохнул и несколько осмелел.

– Мне не в чем оправдываться, – гордо сказал он. – Я считаю это ниже своего достоинства. Я делаю важную и полезную работу – вывожу всех на чистую воду. Кто-то хочет спрятать свои мерзости, а я их наружу вытаскиваю и всем показываю!

– Молодец, – похвалил старик. – Только все дело и том, ради чего ты это делаешь. И как. Если уж ты внес в мир «черную» нотку, то будь любезен – внеси и «светлую». Должно быть равновесие, а пока что я вижу одну «чернуху». Я, конечно, понимаю, что «народ имеет право получать информацию»… Но обязан ли он это делать? Особенно то, что ему навязывают помимо его воли?

– Тогда не смотрите телевизор и не читайте газет!

– Но я люблю смотреть телевизор и читать газеты, – грустно признался старик. – Только теперь они мне настроение портят. Нет в них равновесия. Вы же не слушаете, что хочет народ, вы решили, что знаете, что ему нужно, и изо всех сил «спасаете» его, насильно пичкая всякими ужасами. Вы начинаете отделяться от людей и становиться действительно «четвертой властью». А власть – это всегда плохо. Принято считать, что это неплохо, но это плохо. К тому же, вы, журналисты, все больше начинаете походить на эксбиционистов. Врываетесь в людям в дом, через газеты или телевизор, и показываете им свое… нет, это даже «достоинством» назвать нельзя… А потом еще капризничаете: «не нравиться – не смотрите»… Но надо лечить не обывателя, а вас, любителей «сладенького и жаренного»…

– Вы судите, как обыватель!

– Я и есть обыватель. Я частичка «масс», для которых ты и готовишь всю эту информацию. И я тебе говорю: мне надоели разоблачения ради разоблачений, надоели «собаки-убийцы» и надоело воспевание киллеров и палачей. А знаешь ли ты, сынок, что такое палач? Нет? Это совсем не то, что ты думаешь, и уж совсем не то, о чем ты пишешь. Чтобы понять, что это такое, необходимо пообщаться с ними лично, испытать их опыт и умение на своей шкуре. Тогда оценка будет очень правильная. Сегодня и тебе представилась такая возможность. Ты узнаешь, что такое настоящий, профессиональный и многоопытный палач-киллер. После этого ты сможешь написать честный и правдивый репортаж. И уверяю тебя – это будет самый правдивый репортаж из всех, сделанных тобой. Перед тобой, сынок, стоит палач НКВД.

– Шутите, дедушка? – нервно рассмеялся Филимошин. – Наденьте на меня штанишки… Холодно очень… Неуютно… Вас подослали мои враги, да? Те, кого я разоблачал? Но всегда же можно договориться. Всегда можно дать опровержение… А хотите, я про их врагов напишу? Или про ваших?

– Что о покойниках писать? – вздохнул старик. – Талантливый ты мужик, Филимошин, но злой и беспринципный. Ничего хорошего ты ведь отродясь не писал. Невыгодно тебе писать добрые статьи, неинтересно… Вот и сейчас ты не понимаешь, в чем виноват и за что я тебя выпороть хочу. Обижаешься на меня вместо того, чтобы заглянуть себе в душу и честно признаться в том, что ты служил не людям, а своим амбициям, жажде славы и худшим инстинктам. Но совесть-то в тебе все равно должна рано или поздно проснуться? Вот я и хочу до нее достучаться. Но так как через разум и через сердце до тебя не доходит, то попробую я достучаться через задницу. Не враги меня к тебе послали, Филимошин, а читатели. Друзья они тебе. Нравится им, как ты пишешь, не хотят они, чтобы ты окончательно оскотинился и их оскотинил. Журналист, как и хороший священник, должен учить и воспитывать людей, не судить, не одобрять расправу, не призывать к мщению, не злобствовать, а будить в их душах доброту. Мщение – это плохо, Филимошин. И сейчас ты в этом убедишься лично.

Он наконец выбрал длинную и гибкую лозу, налитую весенним соком, и, срезав ее, несколько раз с силой взмахнул ей, рассекая воздух и примериваясь.

– Дедушка, – шепотом сказал Филимошин, – но журналистов не порют…

– Порют, милый! Порют! – с чувством заверил «палач НКВД». – Еще как порют! Страдание спускает с высот, откуда не видно истинных нужд и потребностей людей. Иногда порка просто необходима…

Он подошел к Филимошину вплотную и оглядел «рабочее место» с тем выражением, с которым скульптор оглядывает бесформенную глыбу мрамора, уже видя в ней будущее произведение искусства.

– Ну-с, начнем, – решил он. – Для начала запоминай, как выглядит читатель, в котором ты все же умудрилсясвоими статьями пробудить агрессию и жаждунасилия. Затем мы перейдем к правильному восприятию личности палача и садиста, и закончим мы… О-о, тебе понравится!.. Я уже позвонил Евдокимову, и он спешит сюда. Только вот для чего? Спасать тебя, или воспользоваться твоим беспомощным положением и сделать сенсационный фоторепортаж? Как ты думаешь?..

– Не слишком ли это? – спросил Врублевский, терпеливо дожидавшийся в сторонке окончания экзекуции. – Все же уважаемый человек, журналист. Хоть и Мерзавчик…

– Не слишком, – уверенно ответил бодро вышагивающий по утрамбованной лесной тропинке Лихолит. У «палача НКВД» было умиротворенное лицо человека, только что выполнившего свой долг. – Пуды подобных статей – это удар по мозгам и по психике. А что касается того, что они «предупреждают читателей»… Маньяки и раньше были – или я ошибаюсь? Чикатило, Салтычиха, и иже с ними. Все знают о их существовании. Так что это не предупреждение, а умножение числа маньяков. Даже полицейские, работавшие с маньяками, нуждались в психологической реабилитации, а это были крепкие ребята, что же говорить о простом обывателе? Нет, психика – очень тонкая штука, а такие статьи – микро стресс. К тому же под воздействием подобных «предупреждений» у людей рождается лютая ненависть, мы мечтаем разорвать этого ублюдка на части. И незаметно примеряем на себя мантию палача. А то, что иногда ошибаемся и рвем не того… За убийства, совершенные Чикатило и Ершевым, были осуждены невинные люди. И тоже были доказательства их «вины». Судьи не знали сомнений, потому что перед их глазами стояли жертвы… Зачем их родственникам теперь наши извинения? Мы для их родственников такие же убийцы, какими они были для нас. Скажи человеку, что перед ним насильник, убивший и расчленивший ребенка – что он с ним сделает? А потом скажи ему, что он ошибся и это был невинный человек… Нет, Володя, таких «судей» нужно от всей души пороть. Вместе с «разоблачителями» и «палачами».

– Но ведь вы тоже… вроде как взяли на себя роль «палача». Значит, вас тоже нужно пороть?

– Попробуй, – пожал плечами Лихолит. – Я, друг мой, палач по убеждению и по призванию, а не по злобе, не по ошибке или потому, что меня кто-то науськал… Но я никому бы не желал залезать в мою шкуру. Думаешь я по ночам не вою? Не бросаюсь по ночам на стены и не грызу их от безвыходности, невозможности вернуть все назад? Еще как вою! Только вернуть-то ничего уже нельзя… да и не хочу я останавливаться. А вот ты какого рожна душегубом решил стать? Мало в жизни зла сделал, или карьера палача покоя не дает?

– У меня есть счеты, по которым надо заплатить…

– А-а… Ну-ну… Знакомо мне это, знакомо. Хорошо. Пойдем. Покажу тебе, как надо расправляться с врагами – ловко, умело и красиво. Захочешь – повторишь.

– Захочу, – уверенно сказал Врублевский. – Я не кисейная барышня. Я воевал, и что такое кровь и гной – знаю… Куда мы пойдем сейчас?

– Сегодняшний день мы посвятим мелким пакостям. Сейчас мы пойдем к тем, кто мог бы навести порядок в этом городе, но предпочел зарабатывать на этих событиях звездочки и медали.

– В милицию? – удивился Врублевский.

– Милиция у нас дома сидит и скрежещет зубами от бессилия. Нет, мы пойдем к тем, кто действительно мог… но не очень-то хотел…

Остановившись перед дверью с кодовым замком, преграждавшей путь в серое пятиэтажное здание на окраине города, Лихолит прищурился, рассматривая потертые кнопки, и уверенно набрал код. Внутри что-то щелкнуло, и дверь приоткрылась.

– И люди за это платят деньги, – вздохнул Лихолит. – От алкоголиков, может быть, и спасает…

Он провел Врублевского на последний этаж, к неприметной, обтянутой черным дерматином двери, рядом с которой красовалась табличка: «Доцент Васильев А.А.».

Не обращая внимания на звонок, Лихолит громко и отчетливо постучал. Три удара, пауза, и еще три удара. Шагов Врублевский не услышал, но когда Лихолит доброжелательно улыбнулся Дверному глазку, дверь распахнулась и на пороге появился…

– Добрый день, – вежливо поздоровался «многознающий» гардеробщик бара «Фаворит». – Если признаться, Николай Николаевич, было очень большое желание не открывать вам. Ваши приезды обычно ассоциируются у нас с нежелательными событиями.

– Которые приносят вам награды и премии, – продолжил за него Лихолит. – Лично я не помню случая, чтобы данная мной информация не пошла вам на пользу. А вы помните такие случаи?

– А я до сих пор не могу понять, чего от вас больше – вреда или пользы… Проходите, Васильев у себя… Насколько я понимаю, молодой человек – с вами?

– Да, это мой человек, – подтвердил Лихолит.

– Предупреждать надо, – с ласковой укоризной сказал «гардеробщик». – Могла «накладочка» выйти… Проходите.

Врублевский прошел за Лихолитом в дальнюю комнату, где из-за стола поднялся им навстречу высокий, очень худой человек с красивым и немного женственным лицом.

– Рад видеть вас живым, здоровым и бодрым, – сказал он, пожимая руку Лихолита. – Хотя, признаться, насчет «видеть» у меня радости несколько меньше.

– Нет, меня определенно любят в этом городе, – усмехнулся Лихолит, усаживаясь в кресло и жестом предлагая Врублевскому занять место на диване, – А ты высох еще больше, Саша. Я думал, что это уже невозможно. Оказывается, я тоже иногда ошибаюсь.

– Высохнешь тут, – вздохнул «доцент Васильев». – Дел невпроворот. Какая-то эпидемия сумасшествия. У меня порой складывается ощущение, что честных людей вообще не осталось. Как шутят современные «диссиденты»: «Перестройка – это приватизация, плюс повальная криминализация всей страны».

Так все же в ваших руках, – пожал плечами Лихолит. – Не зря же шутят все те же «диссиденты»: «Товарищ, верь, пройдет она, так называемая «гласность», и вот тогда госбезопасность припомнит наши имена». Захоти вы за наших «прихватизаторов» взяться всерьез – никакие «высокие кресла» им бы не помогли. У каждого из них за душой огромная куча пакостей, больших и мелких. У всех, начиная от старых коммунистов, и заканчивая суперсовременными «дерьмократами». Кто-то взятки под видом гонораров от книг берет, кто-то цветными металлами «балуется», кто-то нефть под шумок сосет. Компромата на наших «перестройщиков» – выше их кресел. Бери любого за понравившееся место и тяни, пока не посинеет. Или боязно?

– Не ко мне упреки, – отмахнулся Васильев, – Это не мой уровень. Мне легче льва за «это самое место» потянуть, чем кого-то из новых или старых «реформаторов-приватизаторов». Там такие связи, такие деньги… Первым делом что развалили? КГБ. Разве сейчас у нас контора? Остатки жалкие, а не контора. Милицию, и ту в дерьмо втаптывают. На всякий случай, чтобы с голодухи за «первопричину» коррупции не взялись. Вот и сидим по уши в дерьме – что мы, что милиция. Устал я от вечных перемен, Николай Николаевич. После каждой очередной реформы КГБ-ФСК-ФСБ работа парализуется полностью. Народ уходит, а оставшиеся уже боятся что-то серьезное предпринимать. Что уж тут делать, когда аресты надо начинать с высшего руководства? Все, что ниже – исполнители, не более… «Наверху» решили, что мы опасны для них и не нужны для страны. Государственных интересов у страши больше нет, врагов нет, проблем нет… Гнием потихоньку…

– В том-то и беда, что многие так думают, – сказал Лихолит. – Я, лично я могу в одиночку разнести этот город, а у вас такие возможности, такой опыт! Вы же – организация. Почему бездействуете?

– «Разнести» и мы можем. А вот порядок сейчас восстановить нам никто не даст. Не хуже нас понимаете, что при переделе капитала властям порядок не выгоден и даже опасен.

– Но ведь гибнут люди-то не «штучками», а «пачками» гибнут. А вы бездействуете… Скажи просто: боязно.

– Боязно, – с вызовом сказал Васильев. – У меня тоже семья есть, и я не Дон Кихот. Я не люблю рисковать ради риска, а другого толку от этого сейчас нет. Я лучше буду собирать и копить на них компромат, а когда придет время… О, оно обязательно придет!.. Когда будет дан приказ…

– Так ведь никто не даст этот приказ, – сказал Лихолит. – И ты сам это прекрасно понимаешь… А вот за бездействие потом вздуют. И вздуют сильно!

– Вам хорошо рассуждать: у вас такой уровень, такие связи… «Старая гвардия», «каста», защищенная связями, как бронежилетом. Вы – элита… А я… Я живу, как на вулкане… Но ничего, они друг дружку сами пожирают, как акулы. В конечном итоге мы останемся в выигрыше…

– Но как же вы сейчас вредите своим бездействием! Все понимаю: и причины, и возможные последствия, и реалии дня…

– Что вы хотели, Николай Николаевич? – перевел беседу в другое русло Васильев. – Я могу вам чем– нибудь помочь?

– Нет. Это я могу вам «чем-нибудь помочь», – заявил Лихолит, – Ты же знаешь, старикам трудно усидеть на месте. Организм требует загрузить его работой, требует деятельности, желательно активной, вот мы и докучаем молодежи, навязывая свою помощь… Ты уж не обижайся на меня, старика, но опять ты проглядел, что у тебя под самым носом интереснейшая игра началась. Увлекся стравливанием мелких бандитов и прозевал, что через город пролег канал сбыта пироантимоната ртути.

– Этого не может быть, – уверенно заявил Васильев, но от Врублевского не укрылось охватившее «доцента» волнение. – ПР-2?! «Красная ртуть»? Здесь?! Исключено…

– Представляешь, как можно «по шапке» получить, когда все откроется и начальство обнаружит, что вы в этом вопросе – ни сном, ни духом? – со злорадным сочувствием посмотрел на него Лихолит. – Городок маленький, все на виду, а ты проморгал пролегающий через контролируемую тобой зону путь на Запад, по которому переправляются компоненты для ядерного оружия? Ох, подполковник, быть тебе подъефрейтором!..