Текст книги "Охотники за удачей"

Автор книги: Дмитрий Леонтьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 27 страниц)

– Похудеть бы тебе килограммов на… шестьдесят, – вздыхал Профессор. – Пока что ты – точная копия Шуфутинского… Знаешь, что? Попробуй-ка петь «под него».

Толстяк попробовал. Люди перестали потешаться и начали шарахаться. Идея с треском провалилась, а Толстяк к тому же успел получить резиновыми дубинками по почкам от подоспевших на «место безобразия» постовых.

– Что же мне с тобой делать? – горевал Профессор. – Ума не приложу… Ты же живое воплощение неудач. Может, стихи будешь декламировать? Для этого слуха не требуется.

– Не знаю я стихов, – разводил руками Толстяк, – Память у меня… того… с дырочками.

– Мозги у тебя «с дырочками», – вздыхал Профессор, – Ничего не можешь… Как ты вообще умудряешься выживать? Это для меня загадка.

Это было загадкой и для самого Толстяка. Потому и был счастлив, когда удавалось прожить день. А на будущее он ничего не планировал и не задумывался над ним. Он не хотел себя расстраивать такими мыслями. А хорошего в жизни одинокого, беспомощного и лишенного всего человека быть попросту не могло. Шанса на милосердие от имущих, живущих в каменных джунглях, по закону сильного не было. В лучшем случае большинство из них способно на ту жалость, которую Цвейг метко назвал «нетерпением сердца» – жалость необременительную и самогордящуюся, жалость унизительную и никчемную, заставляющую стать еще более жалким и никчемным.

Толстяк вздохнул и решил больше не мучить себя подобными мыслями. В конце концов пришла весна, а стало быть, все самое страшное было уже позади. Зима вообще самое страшное время для бездомных. Пора, когда счет идет не на месяцы и недели, а на дни и на часы. Голодное, студеное и безнадежное время. Пик борьбы за выживание, одолеть который могут лишь самые сильные, опытные и запасливые. Спешащие укрыться в теплых квартирах прохожие совсем не щедры на милостыню. Да и какой промысел в мороз? Часа не высидишь на улице. Но трудная пора была позади, наступила весна, впереди было лето, а там, глядишь, и осень. Осень… Самая сытная и благодатная пора для нищих. Люди возвращаются из отпусков отдохнувшие, расположенные к необременительной жалости и оптимистично-попустительскому взгляду на бродяг. На задних дворах ресторанов и кафетериев повара не так азартно отгоняют бомжей от мусорных баков, постовые милиционеры реже тренируются в отрабатывании на нищих молодецких ударов дубинками и даже журналисты «желтой прессы» на время выходят из эпилептических припадков по поводу «баснословных заработков нищих» и переключают свое внимание на другие объекты – проституток, собак и политиков. Барометр жизни, обычно колеблющийся на тонкой грани, разделяющей существование и небытие, медленно ползет в сторону «выживания» – «жить становилось лучше, жить становилось веселее». Прозябание, но прозябание уверенное, стабильное, гарантированное. В сравнении с берущей на измор зимой – рай…

Толстяк вышел на перекресток и задумался. Можно было отправиться в утренний обход мусорных контейнеров. Можно было пройтись по парадным «принадлежащих» ему домов и попытаться отыскать следы «пятничных гуляний» – выставленные возле мусоропроводов ряды пустых бутылок. Можно было отправиться в гости к Профессору и в расположенной на «его» территории пивной попытаться найти какого-нибудь сердобольного пропойцу, мучающегося ранним похмельем и согласного заплатить парой кружек пива за возможность пожаловаться благодарным слушателям на «дуру жену, стерву тещу и тяжелую жизнь простого рабочего человека» – типичный набор бед всех ранних посетителей подобных заведений. А можно было попытаться заработать «живые» деньги. Для сбора милостыни подходящее время еще не наступило, а вот заботливые автолюбители уже выходили к подъездам проведать своих «железных друзей», и этим можно было попытаться воспользоваться. На этом, последнем варианте и остановил свой выбор Толстяк. Заглянув в первый попавшийся мусорный контейнер, он отыскал драную клетчатую рубашку и, изобразив на лице обаятельную улыбку, бодро зашагал к копошащемуся в распахнутом капоте зеленой «пятерки» автолюбителю.

– Утро доброе, – приветствовал его Толстяк. – Помыть машину не требуется? Хорошо помою. Всего за десятку…

Мужчина пытливо взглянул на измочаленный свитер Толстяка, на его изодранные брюки и стоптанные сандалии, перевел взгляд на зажатую в руках «добровольного помощника» грязную тряпку и отрицательно покачал головой:

– Сам управлюсь.

– Да я ж всего за десятку, – просительно затянул Толстяк. – Хорошо помою, чисто. Как собственную.

– Собственную, – проворчал мужчина. – У тебя, поди, собственной-то отродясь не было… Интересно, в чем ты, мил человек, воду носить собираешься? В ладошках? А мыть чем? Грязь размазывать, с крыши на стекла перенося? Нет, любезный, такой услуги мне от тебя не требуется…

– Да я хорошо помою, – не сдавался Толстяк, умоляюще заглядывая в суровые глаза автолюбителя. – Вы мне только разрешите, и сами увидите. А деньги – потом. После. Когда сами увидите, как все чисто…

– Запойный, что ли? – без интереса, скорее констатируя, чем спрашивая, сказал мужчина, – Жена – работать на дачу, муж – гудеть на сдачу?

– Нищий я, – признался Толстяк, – Бомж. С квартирой обманули, теперь вот на чердаке живу… Пытаюсь жить. Разрешите, я вам машину…

Он осекся на полуслове, разглядев небрежно брошенные на заднее сиденье «пятерки» милицейскую фуражку и китель с погонами старшины. С минуту ошалело хлопал глазами, затем судорожно сглотнул и попятился.

– Извините, гражданин начальник. Я случайно… Не нарочно я… Не заметил… Я уже ухожу. Извините…

– Стой, – старшина прихватил кончик густого уса и задумчиво подергал его, глядя на испуганно застывшего Толстяка. – Бомж, говоришь?

– Извините, – слезно попросил Толстяк, лихорадочно соображая, что лучше: бежать, или не испытывать судьбу и отдаться на волю сильного. Побежишь – решит, что в чем-то виноват, и уж если догонит… Эх, была бы подворотня поближе – мигом бы юркнул, а так… Лучше не рисковать.

– Как же тебя с квартирой-то угораздило? – поинтересовался старшина.

Толстяк пожал плечами, предпочитая отмалчиваться. Проклятый язык и так уже подвел его, поспешив вперед глаз.

– Понятно, – протянул старшина, меряя взглядом Толстяка с головы до пят. – «Халтуришь», значит… Хорошо хоть не воруешь. Ваши хлопцы нам ни один десяток нервов измотали, электросчетчики по ночам «приватизируя»… Ты не из таких?.. Ну, ладно, держи…

Он вынул из отделения для перчаток увесистый бумажный пакет и протянул Толстяку. Тот в нерешительности топтался на месте, опасаясь подвоха.

– Держи, держи, – подбодрил его старшина. – Бутерброды здесь, котлетки домашние. Жена мне на дежурство приготовила, но я и в столовой перекусить могу… Держи, кому говорю!

Толстяк принял из его рук промасленный сверток и, торопливо кивнув: «Благодарствую», заспешил прочь.

Завернув за угол, он открыл пакет и, увидев в нем обещанные бутерброды, удивленно покачал головой. Обычно такие встречи заканчивались далеко не так благополучно, а если бродяге и давали какой-либо пакет, соблазняя рассказами о «куриных окорочках и охотничьих колбасках», то чаще всего в свертке оказывался приготовленный на выброс мусор и «благодетели» от души веселились, наблюдая за разочарованно вытянувшейся физиономией простака.

В поисках места, где можно было бы спокойно сесть и перекусить, Толстяк зашел в арку проходного двора и едва не столкнулся с притаившейся в тени девочкой лет шести-семи, несмотря на прохладную погоду одетую лишь в легкое бледно-голубое платьице. Точнее, платье было серо-голубым от грязных разводов. Испуганно посмотрев на Толстяка огромными янтарными глазищами, девочка отступила назад, прижимаясь спиной к стоящему тут же мусорному баку.

– Извините, – сказала она тихо. – Я не хотела вас толкнуть.

– Это я тебя толкнул, – сказал Толстяк. – Мчался, как паровоз, и не заметил… Тебя мама не заругает за то, что ты возле мусорных баков крутишься? Смотри, как перепачкалась.

– Я ее здесь жду, – ответила она. – Маму жду. Она сейчас придет.

– Угу… Возле мусорных баков ждешь, – проворчал Толстяк. – Ты ври, ври, да не завирайся. Шла бы ты домой. На улице холодно, а ты уже вся синяя. Еще простудишься…

Он вошел в узкий «колодец» двора, сел на скамеечку и, развернув сверток, вытащил бутерброд с ароматно пахнущей котлетой. Любовно осмотрел ее со всех сторон, словно произведение искусства, понюхал и, едва не застонав от предвкушения, сглотнул слюну. Котлета была с аппетитной румяной корочкой, увесистая и еще теплая. Толстяк надкусил ее, наслаждаясь заполнившей рот сочностью, и усиленно заработал челюстями, от наслаждения закатив глаза. Расправившись с первой котлетой, засунул руку в пакет за следующей, и тут услышал за спиной чье-то громкое, выразительное сопение. Повернув голову, посмотрел на завороженно и просительно глядевшего на него ребенка и даже немного подвинулся, загораживая от нее пакет. Стараясь делать вид, что не замечает девочку, быстро проглотил вторую котлету и вновь украдкой покосился в ее сторону. На лице ребенка была настоящая мука. И без того огромные глазищи, казалось, распахнулись в пол лица, а кадык ходил вверх-вниз с регулярностью парового поршня. Толстяку даже показалось, что она вот– вот заплачет в голос. Он нахмурился, достал бутерброд с сыром и с каким-то утробным урчанием откусил половину. Сзади послышались всхлипы. Подавившись, Толстяк закашлялся и раздраженно повернулся к девочке.

– Ну? – грозно спросил он.

– Есть хочу, – почему-то шепотом сказала она. – Очень…

– Сейчас придет твоя мама и накормит тебя, – сказал Толстяк, крепко сжимая в кулаке заветный пакет. – А меня никто не придет и не накормит. У меня нет мамы.

– Но я очень хочу есть…

– И я тоже, – заверил Толстяк и запихал в рот остатки бутерброда. – Фиве фольфе фем фы, кх-м… Даже больше, чем ты.

– Нет, я хочу больше, – не согласилась она. – Ты уже ешь, а я еще нет…

– Тебя мама заругает за то, что ты разговариваешь с бомжа… с незнакомыми дяденьками, – пустился на хитрость Толстяк. – Так что лучше иди к маме, пусть она тебя переоденет и накормит. А это – мои котлеты, это – мои бутерброды. Мне их подарили.

– Дай мне, пожалуйста, – попросила она. – Ты все равно толстый, а я есть хочу…

– Не дам! Я не только толстый, но и жадный!

– Пожалуйста…

– Не дам! Жадный я!

– Ну, пожалуйста…

– У-у! – взвыл Толстяк и, выдернув из пакета самый маленький бутерброд с котлетой, протянул ей. – На! И пусть тебе будет стыдно! Тебя дома накормят, а меня…

Он замолчал на полуслове, удивленный тем, с какой жадностью девочка набросилась на подарок.

– Кх-м… Тебя что, дома не кормят? – поинтересовался он, между делом запихивая в рот огромную котлету. – Батя пьет? Или мамаша?

– Нет, – сказала она, с трудом проглатывая откушенный не по возможностям кусок. – Не пьют… Они хорошие. Только с папой случилось несчастье, а потом пришли злые дяденьки и стали мучить маму и тетю Наташу, а я убежала… Теперь жду их здесь. Только тетя Наташа сказала, чтобы я никому об этом не рассказывала… Ты не говори никому, хорошо?

– Хорошо, – сказал Толстяк, заглядывая в пакет, на дне которого лежал последний бутерброд.

После мучительных раздумий и колебаний он разделил бутерброд пополам, отдал одну половину девочке, вторую проглотил сам и поднялся.

– Ну, ладно. Я пошел… Может, тебя до дома довести?

– Нет, – отказалась она. – Я здесь должна ждать. Тетя Наташа сказала, что они с мамой к магазину придут, а я где-нибудь рядом ждать должна. Чтобы никто не видел.

– Веселые у тебя родители, – покачал головой Толстяк. – В такой холод ребенка без теплой одежды на улицу выпускать, да еще голодного. Ну, да это ваши проблемы, а мне и своих хватает. Пока. Привет тете Наташе.

– Спасибо, – запоздало поблагодарила она, и Толстяк отправился дальше.

Окрыленный таким успешным началом «трудового дня», он решил закрепить удачу в этой же «сфере деятельности» и, отыскав в мусорном бачке новую тряпку, вышел на перекресток.

Стоило машине задержаться у светофора, как Толстяк набрасывался на нее и начинал с энтузиазмом размазывать грязь по стеклам, причитая:

– Недорого. Недорого и очень чисто. Совсем недорого…

Чаще его обкладывали матюгами, отгоняя от автомашин, один раз выскочивший из салона автовладелец едва не намял бедолаге бока, иногда его просто игнорировали, но Толстяк не сдавался.

– Недорого. Недорого и очень чисто. Не дорого. Совсем недорого…

– Эй, ты! – раздался за его спиной недовольный голос, и чья-то рука схватила его за воротник. – Ты что на нашем месте делаешь? Здесь мы работаем.

Толстяк оглянулся на группу подростков, незаметно подошедших сзади, и нервно облизал губы. Их было шесть человек, младшему на вид можно было дать не больше десяти, старшему – лет четырнадцать, но это была настоящая опасность. Толстяк хорошо знал, на что способны такие вот стайки уличной шпаны. «Дети двора», сбиваясь в «кружки по интересам», могли в своей жестокости переплюнуть любого возбудившегося к активной деятельности маньяка.

– Я не знал, что это ваше место, – сказал Толстяк. – Никого не было, и я решил немного подзаработать… Но я не успел ничего заработать…

– Знать надо, дядя, – ухмыльнулся длинный парень в ярко-красной куртке. – Незнание не освобождает от ответственности – слышал такую «мулю»?

– Но я же все равно не успел ничего заработать, – пробормотал Толстяк, понимая, что сейчас его будут бить. – Я недавно здесь…

– Кого это интересует? – скривился подросток. – Это твои трудности, дядя. Важен сам факт. И чтобы другим было неповадно…

Дожидаться продолжения Толстяк не стал. Столкнув преградившего ему путь парня, он со всех ног бросился наутек. Вслед полетели ругательства и угрозы, но топота ног слышно не было – Толстяку повезло и на этот раз. С его комплекцией убежать от подростков было бы нелегко. Забежав в тот самый дворик, где он совсем еще недавно наслаждался домашними котлетами, Толстяк остановился и перевел дыхание.

– С машинами не получилось, – тяжело дыша, констатировал он. – Придумаем что-нибудь другое… Нужно пройтись по помойкам, может быть, выкинули что– нибудь такое… дельное…

Он направился было к мусорным бакам, но стоило ему запустить руку в один из них, как в темном углу подворотни что-то зашевелилось, и он поспешно отскочил в сторону.

– Тьфу ты! – в сердцах сплюнул он, разглядев грязно-голубое платье своей недавней знакомой. – Ну и напугала ты меня!.. Я думал – собака. Они в последнее время кусаются особенно больно… Ты еще здесь?

– Да.

– А родители?

– Нет… Их еще нет, – она всхлипнула. – Ни мамы, ни тети Наташи…

– А живешь ты где?

– За городом… Но мой дом сгорел. Я видела, как он горел…

– Что-то ты врешь, – усомнился Толстяк. – Наверное, сбежала из дома, а теперь сказки сочиняешь. Иди домой, а не то я милиционера позову.

– Не надо милиционера, – попросила она. – Пожалуйста, не надо милиционера… Тетя Наташа говорила, что не надо…

– Да ты же совсем окоченела, – заметил Толстяк. – Посинела, как твое платье. Вся грязная и синяя… Ну– ка, марш домой!

– Сгорел дом, – тихо повторила она, – Мне ждать здесь нужно…

– Ну, я пошел за милиционером, – пригрозил Толстяк и сделал вид, что собирается уходить. – Уже иду…

– Не надо… Пожалуйста, – прошептала она, – Опять придут эти дяденьки и будут бить и кричать… Мне здесь ждать надо…

– Незадача, – Толстяк почесал в затылке, – И все– таки ты врешь. И с родителями у тебя плохо, и дом сгорел, и тетя Наташа не пришла, и милиции ты боишься… Говори, где живешь, а то я за милиционером пойду.

Разумеется, никуда Толстяк идти не собирался, прекрасно понимая, чем это может для него закончиться. Но ребенок и впрямь выглядел далеко не лучшим образом, и он хотел ее припугнуть, чтобы заставить вернуться домой. А милиционер… Что может быть страшней для бомжа, чем милиционер? Только компания обкурившихся подростков.

– Сгорел мой дом, – вновь повторила она. – Не надо звать милиционера. Я должна ждать здесь.

– Скоро стемнеет, – посмотрел на небо Толстяк. – Ранней весной дни короткие и холодные… Тебе действительно пора домой.

– Позвони, – попросила она. – Позвони, и за мной придут. У меня есть бумажка, на которой тетя Наташа написала цифры. Позвони, пожалуйста.

– У меня денег нет, – развел руками Толстяк.

– Совсем нет?

– Совсем, – подтвердил Толстяк.

– А как же ты живешь?

– Чтобы жить, деньги не нужны. Они нужны, чтобы хорошо жить. А я просто – живу.

– У папы с мамой всегда были деньги… Они говорили, что их все время не хватает.

– Мне хватает. Потому что у меня их нет. Наверное, твои родители богатые, поэтому им всегда не хватает денег.

– Да, богатые… И телефона у тебя нет?

– У меня и квартиры-то нет.

– Где же ты живешь?

– На чердаке. Как Карлсон. Мы даже похожи с ним. Я тоже мужчина в полном расцвете сил и толстый.

– Я смотрела мультфильм про Карлсона. Он жил на крыше, а ты на чердаке. И он был маленький, а ты вон какой… И пропеллера у тебя нет.

– Нет, – грустно согласился Толстяк. – Даже пропеллера у меня нет, а то бы улетел.

– Куда?

– Не знаю… Туда, где тепло. И где фрукты на деревьях растут. Если захотел поесть, можно просто протянуть руку, сорвать банан и съесть. А здесь бананов нет, поэтому постоянно есть хочется.

– Мне тоже, – призналась она. – Мне хочется есть и очень-очень холодно. Я замерзла и промочила ноги… Позвони, пожалуйста. Пусть за мной придут.

– Как же я позвоню, когда у меня нет ни денег, ни телефона?

– Попроси у кого-нибудь, скажи, что потом отдашь.

– Ага… А мне вместо пятачка – «в пятак»…

– Что?

– Нет, это я о своем… Мне пора идти. Нужно еще успеть найти что-нибудь пожрать на вечер.

– Нельзя так говорить. Нужно говорить «покушать».

– А-а… Да, пойду поищу покушать, а то вечером жрать будет нечего… А ты иди домой. Счастливо.

– Не уходи. Позвони, пожалуйста… Я очень замерзла, хочу есть, и мне страшно одной. Позвони, пусть за мной придут.

– Не могу. У меня нет денег. Иди домой. Пока.

Толстяк повернулся и зашагал прочь. Пожилая женщина, встретившаяся ему минут через пять, укоризненно покачала головой:

– Пропойца окаянный! Креста на тебе нет, всю совесть пропил…

Удивленный Толстяк плотнее запахнул войлочную куртку, стараясь хоть отчасти прикрыть старый и грязный свитер, и ускорил шаг.

– Вот ведь пьянь бессовестная! – зло посмотрела на него продающая мороженое тетка лет сорока. – Что делаешь, бесстыжий?! Я бы таких стерилизовала, или под страхом смертной казни запрещала детей заводить.

Толстяк похлопал глазами, задумчиво поскреб щетинистый подбородок, пожал плечами и поспешил дальше.

«Стери… Тьфу ты, черт! Детей-то почему мне нельзя заводить? – удивился он. – У меня и нет детей. Чем же я им не угодил? Чтобы на улице на меня набрасывались – такого еще не было. Может, опять какая-нибудь статья в газетах о «бомжах-извращенцах» или “бомжах – носителях СПИДа”? Что я такого сделал-то?»

– Что ж ты ребенка-то мучаешь, негодяй?! – запричитала сидевшая на скамеечке старуха. – Застудишь ведь, нехристь!

Закусив от досады губу, Толстяк повернулся и хмуро уставился на следовавшую за ним по пятам девочку.

– Так вот оно что… Ты зачем за мной увязалась? М-м… Ты что ко мне прицепилась, как репей?

– Позвони, пожалуйста, – попросила она и громко чихнула. – Я замерзла. Не могу я больше там сидеть… Холодно очень…

Обхватив руками плечики, она зябко поеживалась.

– Очень замерзла, – повторила она. – Позвони…

– Уйди от меня! – состроил устрашающую физиономию Толстяк. – Я маньяк и людоед. Я питаюсь маленькими девочками… К тому же у меня нет денег. Нет, и все! Попроси кого-нибудь другого. А я домой иду. Не пойдешь же ты ко мне домой, правильно? Вон бабка сидит, у нее и попроси. Все, счастливо.

Он сделал пару шагов и обернулся – девочка следовала за ним.

– Слушай, я тебя очень прошу – уйди! – взмолился Толстяк. – Меня из-за тебя в милицию заберут… О, черт! Накаркал!

Заметив в конце улицы синюю милицейскую фуражку, Толстяк схватил девочку на руки и быстро юркнул в ближайший проходной двор. Отойдя на приличное расстояние и не обнаружив за собой погони, поставил ее на землю и сообщил:

– Я пришел. Вот мой дом. Я в нем живу. Я иду к себе домой и тебя в гости не приглашаю. Ты мне – никто. Я и так отдал тебе бутерброд… полтора бутерброда. И я больше не хочу тебя видеть. У меня нет ни денег, ни телефона. Я нищий. Подойди к первой попавшейся тетеньке и попроси ее. Тетеньки, они добрые. Она позвонит. А я пошел. И не ходи за мной, поняла?

Она кивнула, и Толстяк вошел в парадную, нарочито громко топая. Остановился и хотел было припасть к щели, чтобы посмотреть, куда пошла девочка, но едва не получил раскрывающейся дверью по лбу.

– Мы же договорились, – страдальчески поморщился он. – Чего ты увязалась за мной? Нет у меня телефона! Нет!

– Позвони, пожалуйста, пусть за мной приедут, – она протянула ему клочок бумажки.

– Я тебя сейчас точно милиционеру отдам, – безнадежно пригрозил он и тут вспомнил серые от пыли казенные сапоги с приставшим к подошве голубиным пометом и вставленного в них милиционера и его вопросы о девочке лет шести со светлыми волосами, одетой не по погоде…

– Вот что, – он решительно взял ее за плечи и вывел на улицу. – Иди-ка ты отсюда. Только милиции мне и не хватало. Тебя уже ищут. Найдут у меня – мне же ребра и поломают. А я и так живу на «птичьих правах». Я не знаю, что у вас там за дела, но мне и своих неприятностей хватает. Ступай с Богом…

Он снова вошел в подъезд и прикрыл за собой дверь. Постоял минут пять, прислушиваясь, и осторожно выглянул на улицу. Девочки не было.

«Так оно и лучше, – решил Толстяк, отгоняя прочь сомнения. – Я ей кто? Никто. Ну и все».

Но было стыдно. Он вспомнил умоляющие глаза и посиневшие от холода пальцы и зябко передернул плечами.

«Надо было ей хоть куртку отдать… Нет, куртка у меня одна. Зимой замерзну. Свитер надо было отдать. Да, силен я задним умом… Может, догнать? Далеко она уйти не могла. Замерзнет ведь насмерть…»

Толстяк поспешно вышел на улицу и огляделся, по девочки нигде не было видно. Он вышел на улицу, обошел квартал, выглядывая худощавую фигурку, вздохнул и вернулся к подъезду. Идти домой почему-то расхотелось. Он бесцельно побродил по двору, посидел на скамеечке у подъезда… На душе было скверно.

«Вот, все настроение теперь испортилось, – подумал он. – Так я и знал: ничего хорошего от подобных встреч не жди…. Пойду к Профессору. Может, полегчает, если расскажу…»

Слушая Толстяка, Профессор задумчиво крутил в пальцах очки с заменяющей дужки резинкой, и когда Толстяк закончил, сказал:

– Слышал я кое-что… Этой ночью в милиции большой переполох был. Сгорел дом одного богатея. Говорят – несчастный случай, но… люди разное шепчут. Две женщины сгорели, а девочка спаслась. И ищут ее не только милиционеры, но и бандиты. Улавливаешь?

– Значит… Значит, ей действительно некуда было идти? – догадался Толстяк. – Стало быть, не врала она… А я…

– А чем ты мог помочь? Нашли бы ее у тебя и прихлопнули вас обоих. А позвони ты по этим телефонам, еще неизвестно, кто бы тебе на другом конце ответил. Так оно и лучше – от греха подальше…

И тут Толстяку стало совсем плохо. Профессор это заметил, немного помялся, но все же достал из тайника грязную склянку с едко пахнущей жидкостью и разлил ее содержимое по пластмассовым стаканчикам.

– Держи, – протянул он один из них Толстяку. – И не думай ни о чем. Ты все равно ничем ей помочь не мог. Как бы ты ей помог? И чем ты можешь мне помочь? И чем я могу помочь тебе? Крикнуть: «Я не хочу, чтобы мой друг Толстяк жил на чердаке и питался отбросами? Нет, Толстяк, я не могу помочь тебе. Не могу помочь себе. И не смог бы помочь этой девчонке. И ты бы не смог.

– Тогда почему мне стыдно?

– Потому что ты какими-то эмоциональными критериями меряешь, а нужно с точки зрения здравого смысла. Один умный человек сказал, что стыд – это «гнев, обращенный вовнутрь». Вот ты и гневаешься на себя за то, что поступил… рационально. А нужно гневаться на других, на тех, кто создал все это, стал причиной этого…

– Это опять будет «война со злом», – сказал Толстяк.

– Еще раз повторяю: а чем ты ей мог помочь? Всех не пережалеешь. Всех голодных не накормишь. Всех бездомных собак не приютишь. Всех счастливыми не сделаешь… И закончим на этом.

– Но почему мне все равно так стыдно? – спросил Толстяк. – Муторно у меня на душе, Профессор… Очень плохой сегодня день…

– Хороший, – ворчливо отозвался Профессор. – Повезло тебе, что в беду не попал. А кошки на душе скребут от того, что ты глупый и слишком впечатлительный… Выпил спирт? Тогда иди домой и ложись спать. Наутро полегчает… И не приходи ко мне больше с такими глупостями. Даже мне настроение испортил…

– Чем?

– Своими вопросами… И моими ответами… Но тебе этого не понять…

– Извини, – сказал Толстяк и пошел домой.

К тому времени на улице уже стемнело, и к своему углу на чердаке Толстяк пробирался уже в полутьме, на ощупь. Но темнота не была для него помехой – за годы своего проживания на чердаке он изучил свое «жилище» так, что смог бы добраться до своей подстилки с завязанными глазами.

Нащупав картонную коробку со своими пожитками, Толстяк положил в нее снятую куртку, пошарил рукой, отыскивая подстилку, и уже собирался лечь, когда…

– Ай! – завопил он, отскакивая назад. – Кто здесь?

– Это я, – раздался из темноты знакомый голосок. – Не бойся… Я сама боюсь… и думала, что это идет кто– то страшный… А это ты…

– Как ты меня напугала, – признался Толстяк, держась рукой за сердце, – Ты опять напугала меня… Ты, наверное, на меня охотишься.

– Нет. Ты же сам показал мне, где ты живешь. Я походила по улице, но очень замерзла и поднялась сюда. Я думала, что ты здесь, но тебя не было, и я стала ждать… Потом стемнело, было очень страшно и кто-то шевелился в углу…

– Это голуби, – сказал Толстяк. – Они здесь живут. Голуби и я.

– Так ты позвонишь, чтобы меня забрали? Тетя Наташа не пришла, и мама не пришла…

– Я знаю, – сказал Толстяк.

– Откуда? Ты их видел? Где они? Почему не приходят за мной?

– Они не могут, – мучительно подбирая слова сказал Толстяк. – Они уехали… очень далеко. И не могут сейчас вернуться.

– Куда? – в ее голосе послышались слезы. – Куда они уехали? Почему они не взяли меня с собой?

– Они… Они попросили меня присмотреть за тобой. Временно… Пока мы не позвоним по телефону твоим друзьям.

– Они не мои друзья. Я их не знаю. Это друзья тети Наташи… А куда уехала мама? Скоро она вернется?

– Нет, – вздохнул Толстяк. – Не скоро. Это слишком далеко… Но ей там будет хорошо. Она уехала в волшебную страну, где нет злых людей, где нет голода, где есть только солнце и радость…

– Она не могла уехать без меня… Ты врешь…

– Я?! – возмутился Толстяк. – Ты мне не веришь? Посмотри в мои честные глаза.

– Но здесь темно.

– Вот и хорошо… В смысле – вслушайся в мой честный голос. Она просто не успела сказать тебе, что уезжает. Она очень соскучилась по твоему папе и…

– Она умерла?

Толстяк долго молчал, прежде чем признался:

– Да. Но все не так печально, как ты думаешь. Те, кто умирают, не исчезают, бросая нас. Они всегда с нами и следят за нами с небес, защищая и оберегая… Они действительно уходят в волшебную страну, где собираются все добрые и честные люди, и оттуда опекают нас…

– Откуда?

– Как бы это тебе объяснить?.. – задумался Толстяк, и тут ему в голову пришла спасительная мысль. Он запустил руки в картонную коробку, на ощупь отыскивая там огарок свечи и спички, – Сейчас, сейчас, – пыхтел он, чиркая отсыревшими спичками о коробок. – Через минуту я тебе кое-что покажу… Я это еще никому не показывал… Ага, вот так… Сейчас…

Он аккуратно пристроил свечу на дощечке, постоял минуту, позволяя глазам привыкнуть к мерцающему свету, и, повторив: «Сейчас… Сейчас я тебе это покажу», полез в дальний угол, руками разрывая перемешенный с гравием песок.

Извлек на свет драный полиэтиленовый пакет, достал из него тощую разлохмаченную книжку без обложки и, торжественно улыбаясь, показал девочке:

– Вот!

– Что это? Книжка?

– Это моя библиотека… Правда, небольшая, но зато какая! Я нашел ее на помойке. Кто-то выкинул, а я подобрал. Сначала хотел использовать… э-э… как бумагу, но затем передумал. Уж очень она мне понравилась. Вообще-то, я не читаю книги. Я не очень умный и не понимаю все эти умные слова… Профессор понимает, он много книг прочитал, а я нет… Я иногда газеты читаю, но не все, а только то, что смешно… А эта книга… Это такая книга!

– Тогда почему ее выкинули?

– Ну… Наверное, потому что она без обложки. Люди очень ценят в книгах обложки. Если обложка некрасивая или ее вовсе нет, то книга им не нравится. А мне обложка не нужна. У меня все равно нет полок, и мне некуда ее ставить. Я ее просто читаю. Вот, смотри… Сент-Экзюпери, – с трудом выговорил он, – «Маленький Принц…» И здесь про самого Сан… про писателя рассказано, про его жизнь. Слышала про Маленького Принца?

– Нет.

– Ты не слышала про Маленького Принца? – удивился Толстяк. – Это же сказка для детей. Такая же интересная, как про Карлсона, Маугли и Кота в сапогах.

– Про них я мультфильмы смотрела… А про Маленького Принца я мультфильмов не смотрела. Мама приносила мне кассеты для видеомагнитофона, и я смотрела сказки по телевизору. И про Маугли, и про Русалочку.

– Так бывает, – вздохнул Толстяк. – Родители очень хотят, чтобы их дети были сыты, одеты, чтобы у них были красивые игрушки, чтобы они росли в достатке и учились в умных институтах, а вот сказки детям забывают читать. Не хватает времени. Маленький Принц… Он пришел к писателю и летчику так же, как ты пришла ко мне. Дело было так…

И Толстяк стал рассказывать ей сказку. Он не умел хорошо рассказывать, поэтому часто путался и заглядывал в книжку. Но она его понимала. Она слушала, не перебивая, на время забыв о своих страхах, о голоде, о холодной ночи за окном, при свете свечи рассматривала картинки, которые показывал ей Толстяк, и когда он прочитал сцену прощания, на ее глазах выступили слезы.

– Но все окончилось хорошо, – поспешил заверить Толстяк, – Маленький Принц вернулся к себе домой, а летчик починил свой самолет и вернулся к себе на родину… А потом он снова улетел. Он вылетел с базы, и… больше его никто не видел. Он исчез. Он не вернулся на базу и не прибыл на место назначения. Его искали, и никто не мог понять, куда же он делся. Они думали, что он не может вечно лететь между морем и звездами, наслаждаясь полетом и думая о своем маленьком друге. Они думали, что у него кончился бензин и он упал в океан… Но мы-то с тобой знаем, куда он делся, верно?

– Он улетел к Маленькому Принцу?

– Да, – уверенно ответил Толстяк. – Он полетел проведать своего маленького друга. Они и сейчас сидят на той далекой маленькой звезде, смотрят на закат и разговаривают. И они счастливы, потому что звезды смеются им с небес и нежно звенят, словно бубенчики. А с одной из этих звезд тебе улыбается мама. Потому что она знает, что я рассказываю тебе сказку, а ты мне веришь. Потому что она знает, что ты не будешь плакать и печалиться… Разве плачут о тех, кому хорошо и кто всегда с тобой? О тех, кто смотрит на нас с небес и хранит нас своей любовью?