Текст книги "Охотники за удачей"

Автор книги: Дмитрий Леонтьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)

– Смутное время, – сказал Сидоровский. – Так всегда бывало на переломе двух эпох – старой и новой. Эпоха перемен. По духу очень напоминает мне события из романа «Унесенные ветром». Только вместо «янки» нужно подставить слово «перестройщики», а вместо Реконструкции – Реформацию… Вроде, все правильно, прогресс и цивилизация требовали перемен, реформ, реконструкций, освобождения негров от рабства, но… Разломали все лучшее, а приняли все худшее и потеряли несколько поколений, выросших в хапуг, авантюристов, «адреналинщиков» и «подлипал»… И еще что-то потеряли… Что-то очень важное, доброе, чуть старомодное. Разумеется, по законам прогресса, все утрясется, войдет в колею и даже улучшится. Люди найдут в себе силы продолжать жить и отстроят разрушенное, но сколько унесено этим ветром и сколько еще будет унесено?.. Нам не впервой, но за семьдесят лет несколько глобальных перемен в виде «революций», «перестроек» и «реформ» – это слишком много. Но ничего, переживем. Как сказал один поэт, к сожалению, забыл его фамилию: «Мы комиссаров, слава Богу, пережили, и эту смуту как-нибудь переживем». А пока надо остановить это безумие в виде чумы преступности. А то такие «вирусы» как Врублевский унесут еще немало жизней. И я намерен в этом поучаствовать со всем энтузиазмом…

– Чарльз Бронсон, – вздохнул Врублевский, – комиссар Катани. Клинт Иствуд… Герой-одиночка.

– Ребята, ребята, не ссорьтесь, – поспешил остановить их старик. – Не надо ссориться. У нас у всех были тяжелые дни. Сейчас надо держаться вместе. Нам необходимо подумать, что делать дальше…

– С ними невозможно ничего придумывать, – пожаловалась Лариса. – Они через каждые пять минут бросаются друг на друга как мартовские коты, норовя выцарапать глаза и покусать за уши…

– Нельзя ссориться, – сказал Ключинский. – У всех беда. Но нужно найти в себе силы, чтобы переломить себя и не сгореть в ненависти, а воспринять эти беды с открытым сердцем, не ожесточась, не запятнав себя местью. Я знаю, что вы не прислушаетесь к моим увещаниям, вы еще слишком молоды и слишком слабы в своем ощущении силы. Но хотя бы попытайтесь…

– У меня была жена, – сказал Сидоровский. – Это был единственный человек, которого я любил. У меня кроме нее никого не было. Никого в целом мире… Только потеряв ее, я понял, что значила для меня эта незаметная, «обыденная» часть жизни – семья… Теперь все выглядит иначе. Наверное, я никогда не задумывался над этим… Но теперь действительно все иначе. И мое отношение к преступникам в том числе. Я долго старался работать по закону. Я держался до последнего, пока не иссякли силы. А иссякли они после смерти Наташи… Сначала все опаскудил Врублевский, – он с ненавистью посмотрел на невозмутимого противника, – и все полетело к чертям собачьим… Вся моя жизнь, весь ее уклад и все идеалы… А потом ее убили. И если раньше у меня еще была крохотная надежда исправить что-то, был шанс начать все заново, то сейчас вместе с ней умерли и мои надежды на будущее и память о прошлом, и я сам… У Костера есть очень подходящая фраза: «Пепел стучит в мое сердце». Ее пепел тоже стучит в мое сердце. Я не могу добраться до них законными методами? Я доберусь до них их собственными методами!.. Нет, я не остановлюсь…

Ключинский грустно посмотрел на него и предложил:

– Знаете, что?.. Давайте ложиться спать. У вас был очень тяжелый день. Сейчас я ничего не смогу вам ответить – вы просто не услышите меня. Поговорим об этом утром.

– Утром ничего не изменится, – сказал Сидоровский. – Я провожу с этой бедой уже не первую ночь. Когда умирает любимый человек, время не имеет знамения. Я не верю в то, что время лечит. Во всяком случае, больше они никого не убьют. Я об этом позабочусь.

– Давайте спать, – сказал Ключинский устало. – Постарайтесь, как следует выспаться и снять напряжение последних дней. В этом доме вам ничего не угрожает, так что спите спокойно… Идите спать, ребята.

Пожав плечами, Сидоровский отправился в отведенную ему комнату. Девушка ушла в спальню к Светлане, а Врублевскому старик постелил на диване в гостиной.

– А где будете спать вы? – спросил Врублевский.

– Здесь же, на раскладушке. Не волнуйся, я не очень люблю диваны, особенно старые. Пружины впиваются в ребра. Раскладушка в этом отношении удобнее.

Врублевский украдкой провел рукой по дивану – он был мягкий и удобный. Посмотрел на старого художника, деловито разбирающего раскладушку, и тихо попросил:

– Простите меня, Григорий Владимирович… Если можете…

– Я на тебя и не обиделся, – сказал Ключинский. – Я вполне сознательно отдал тебе эту квартиру. Более того – я сделал это с тайным умыслом. Рано или поздно ты должен был осознать, что происходит вокруг и что делаешь ты. И я хотел, чтобы ты понял то, что в этом мире есть вещи куда более ценные, чем деньги, роскошь, вкусная еда и машины. Что можно жить совсем другой жизнью и быть счастливым… У нас сейчас очень много людей, которые оступились, мы их ненавидим и отталкиваем, вытесняя из нашего мира. Мы их не пускаем к себе, а они, озлобившись, в свою очередь мстят нам. А я не хочу ненавидеть и не хочу воевать. И я не хочу, чтобы ты воевал и ненавидел. Я привязался к тебе. Ты сделал очень много зла, и теперь тебе потребуется много сил, чтобы исправить это зло. Но не воюя с ним, а умножая доброту в мире. В этом мире живут не только палачи и убийцы – помни об этом. В этом мире много художников и поэтов, артистов и скульпторов, очень много умных, добрых и честных людей. Много добрых книг и красивой музыки. Много преданных и любящих женщин, верных, умеющих прощать друзей. Нужно помнить об этом.

– Вы хороший человек, Григорий Владимирович, – сказал Врублевский. – Но таких, как вы, очень мало. Остальные меня не простят и не примут…

Дверь в комнату Сидоровского распахнулась, и мрачный капитан прошествовал через гостиную к выходу.

– Пойду, покурю на крылечке, – сказал он. – Что– то неспокойно на душе… Мало ли что…. А мы спим….

Он вышел на улицу, а Врублевский улыбнулся и кивнул ему вслед:

– Меня пошел сторожить, чтобы не сбежал. А вы говорите…

– Не осуждай его, – сказал Ключинский. – Ему тоже нужна помощь. Он немало перенес. Сложно простить, когда тебе причинили боль. Обойденное сердце – черно и сухо. Требуется время, чтобы возродить его из пепла.

– Я не осуждаю, – сказал Врублевский. – Честное слово, я сейчас отдал бы очень многое, чтобы вернуть время назад и стереть то, что я сделал за эти года… Но не все так просто. Вы очень хороший человек, Григорий Владимирович, добрый и умный, но вы – идеалист. Вы слишком добры к тем, кто вас окружает. Мне бы очень хотелось, чтобы все было так, как вы говорите, но – увы! – это невозможно. Поверьте – я лучше знаю этот мир. Вы над ним рассуждаете, а я в нем живу. В самом центре этого пекла, посреди самой вонючей и радиоактивной грязи. Есть такие, как Солоник, такие, как Чикатило, Мадуев и иже с ними. Их нельзя уговорить остановиться, их можно только остановить.

– Да, но не ради наказания и расправы. Мы не судьи, мы не имеем права судить. Мы имеем право только прощать. И что касается Солоника и Мадуева… Даже Бог разрешает защищать и защищаться. Их нужно изолировать и давать им точную и четкую оценку. Но есть огромная разница между «защищаться» и «карать». Нам нужно определиться, кто мы: люди, или палачи? В основе любого суда должно быть милосердие – это было сказано еще тысячи лет назад.

Вы хороший человек, Григорий Владимирович, – повторил Врублевский. – И наверное, я недостоин вашего милосердия… Я не могу оставить все так, как есть. Знаете, какие хорошие люди погибли? И виноват в этом н Я ведь внес свою лепту в гибель Наташи Сидоровской и ее сестры, Миронова, того бедолаги-бомжа… Нет, оставить все, как есть, я не могу. И не хочу. Я помогу Сидоровскому. Не знаю, будет ли это правильно, но… Пора ложиться спать, Григорий Владимирович. Сегодня действительно был тяжелый день… Завтра будет другой день. И может быть, он будет лучше… Спокойной ночи…

Врублевский проснулся, когда солнце уже вовсю светило в оконце избы. Сладко потянулся, посмотрел на Сидоровского, посапывавшего тут же, в комнате, на раскладушке Ключинского, и усмехнулся:

– Наш бравый вояка самовольно оставил свой пост. Два наряда вне очереди.

Просматривающий за столом утренние газеты Ключинский поднял голову и улыбнулся в ответ:

– Я его сменил на посту. Притомился парень… А он, оказывается, упрямый. До рассвета нас охранял, невзирая на мои просьбы. Только в семь утра сдался, когда рассвело.

– А который сейчас час?

– Десять утра.

– Ого! – удивился Врублевский. – Пора вставать. Девушки уже проснулись?

– Да, одеваются, – сказал Ключинский. – Пора готовить завтрак. Надо покормить ребенка и поесть самим… Капитана пока будить не будем…

– Я уже не сплю, – поднял голову Сидоровский. – Доброе утро.

– Доброе, – кивнул ему Ключинский. – Ох, у меня же нет больших кастрюль… Что же делать? Придется готовить в нескольких маленьких… Лариса, – обратился он к входящей в гостиную девушке. – Вы поможете мне? Одному мне будет сложно управиться. Теперь нас пятеро, и…

– Шестеро, – послышался от дверей незнакомый голос. – Пятеро разгильдяев, оставивших подходы к дому без присмотра, а шестой… Шестой тоже не прочь перекусить.

Все повернулись и посмотрели на стоящего в дверях человека. Лет шестидесяти, высокой, крепкий… пожалуй, даже слишком крепкий для своих лет, с аккуратной белой бородкой и ровно подстриженными усами, делающими его чем-то похожим на американского актера Шона Коннери. Пышная шевелюра седых волос, насмешливые голубые глаза на обветренном открытом лице… Вновь прибывший оглядел собравшихся в комнате и, заметив выходящую из спальни девочку, подмигнул ей.

– Привет. Помнишь меня, Света?

– Нет, – сказала она. – Не помню. Вы кто?

– Я был близким другом твоего дедушки и твоего пилы. Ты была совсем маленькая, когда я приезжал последний раз. Меня зовут дядя Коля. Николай Николаевич Лихолит… Что ты так побледнел, Григорий? – спросил он Ключинского. – Можно подумать, не ждал старого друга… Неужели, действительно не ждал? Странно, я думал, вы знаете, что некто «Толстяк» позвонил по просьбе «тети Наташи» господам Врублевскому и Лихолиту. Я приехал. Рады?

Он поставил на стол дипломат, положил рядом трость и, подойдя к стоящему с понурым видом художнику, обнял его.

– Не делай такое кислое лицо, Григорий, все же столько лет не виделись… А ты постарел. Блеска в глазах не вижу. Мечтательность осталась, а вот блеск пропал. Это потому, что один живешь. Совсем затворником стал. Нашел бы себе хорошую девчонку…

– Коля… – попросил Ключинский.

– Ну хорошо, хорошо… И все же ты подумай насчет хозяйки, а то заплесневеешь тут, среди картин.

– О женщинах никогда не поздно думать. И жениться для этого совсем не обязательно. Ну, вот и покраснел, а то стоял бледно-зеленый, как будто мое появление тебя расстроило… Ну, здравствуйте, люди добрые. Давайте знакомиться? Как вам уже известно, меня зовут Николай Николаевич.

– В последний раз, насколько я помню, вас звали Семен Семенович, господин полковник, – сказал Сидоровский.

– Так это ж когда было! – рассмеялся Лихолит. – Мы с тобой, Сережа, лет семь назад виделись? Теперь Николай Николаевич… Николаем Николаевичем уже и останусь. Развалили мою контору, едва ли не до основания. Теперь я – консультант. Всего лишь консультант… Так, с Ключинским, Сидоровским и Светланой мы знакомы… С этой красивой девушкой я потом плотнее познакомлюсь. Это требует куда больше времени… А это, стало быть, тот самый молодой человек, что тебя сюда переселил? – посмотрел он на Врублевского. – Владимир Викторович Врублевский, бывший офицер, бывший бандит, ныне – «партизан»… Эй, ребята, что вы все такие грустные? Как побитые? Скажите, кто вас, маленьких, обидел – я заступлюсь…

– Вот этого мне как раз очень бы не хотелось, – пробормотал Ключинский.

Лихолит весело рассмеялся, снял модное темно-коричневое пальто, кинул его на стул, отправил туда же белый шарф и перчатки и остался в светло-коричневом, шитом явно на заказ костюме. Табачного цвета рубашка, бордовый галстук, кофейного цвета носки и лакированные коричневые туфли довершали его наряд. Скинув пиджак, Лихолит засучил рукава и, ослабив галстук, сообщил:

– Будем готовить обед… Красавица, – повернулся он к Ларисе, – ну-ка, быстро и весело, избавь от кожуры килограмма четыре картошки. Задача усложняется тем, что картошка должна быть такая же маленькая, как твое желание ее чистить. Не больше ногтя на моем пальце. Задача ясна?

Устенко возмущенно фыркнула и вопросительно посмотрела на Ключинского. Художник лишь пожал плечами и кивнул в угол кухни, где стоял заполненный картофелем сундук.

– Так как одной тебе с этой задачей не справиться, то на помощь тебе выдвигаются приданные силы в составе двух молодых людей, – продолжал Лихолит. – Срок: сорок минут. За эти же сорок минут Григорий Владимирович успеет сходить в магазин. Что нам нужно из магазина? – задумался он. – Хорошая вырезка. Умеешь выбирать мясо, Григорий? Возьмешь два килограмма говядины и килограмм свинины. Затем помидоры, огурцы, зелень, кофе в зернах и молоко… Красное вино… Нас, если не считать Светы, пятеро, это по двести грамм на каждого… Ага… Угу…Бери две бутылки. Только качественного.

– Я не буду пить, – отказался Сидоровский.

– Ошибаешься, – заверил его Лихолит. – Двести грамм красного вина – не больше, и не меньше – каждый день, это очень полезно для здоровья. А вы сейчас в таком напряжении, что годитесь только на то, чтобы картошку чистить… Григорий, захвати еще грецких орехов, мед, свеклу… И всякие там майонезы, уксусы, приправы… Деньги есть?

– Есть, – вздохнул Ключинский, покорно натягивая пальто.

– Тогда купи еще фруктов для ребенка, – закончил перечисление Лихолит. – Так и быть, сегодня я вас буду баловать…

– У нас сегодня других дел полно, – заметил Сидоровский. – Что это вы тут командуете?

– Потому, что я – умнее, опытнее, нахальнее и старше, – сообщил Лихолит. – И любой бунт буду подавлять с помощью реи и намыленной веревки. Хочешь на рею, капитан?.. Тогда чисти картошку. Нет у тебя сегодня никаких «других дел». Ты опять ошибся. Ты слишком часто ошибаешься, потому что слишком часто возражаешь мне. Еще одно возражение, и ты будешь чистить картошку один… Сегодня мы отдыхаем, наслаждаемся жизнью и расслабляемся. А дергаются пусть наши враги. Им это полезно. А мы в это время будем вкусно есть, интересно болтать и сладко спать… Вопросы? А для тебя, малышка, у меня есть особенное, очень важное поручение. Покормить моего друга и поиграть с ним.

– С другом? – удивилась девочка, крутя головой по сторонам. – А где он?

– Сейчас достанем, – сказал Лихолит, приоткрыл дипломат, засунул туда руку и вытащил…

– Ай! – взвизгнула Лариса, прячась за спину Врублевского. – Крыса…

– Сама ты… мышь белая, – обиделся за «друга» Лихолит. – Это морская свинка. И не ори так, ты ее напугаешь.

Свинка была упитанная, ярко-рыжая, с забавной надменной мордочкой. Ее шею охватывал кожаный ошейник с шипами, как у бойцовой собаки. Лихолит почесал своему «другу» животик и передал Свете.

– Держи.

– А что она ест? – спросила девочка, с восторгом глядя на зверушку.

– Все, – ответил Лихолит. – Сейчас можешь покормить ее овощами. Только обращайся с ней с подобающим почтение – это очень заслуженная свинка.

– Скажи мне, кто твой друг, – начала было оправившаяся от испуга Лариса, – и я скажу тебе…

– Ну-ну-ну, – «подбодрил» ее Лихолит. – Что там дальше?

– Ничего, – насупилась она.

– То-то же… Ах, как распустились современные девицы… Кто занимается ее воспитанием? – вопросительно посмотрел на мужчин Лихолит. – Кто так бездарно запустил этот процесс? Никто?!.. Плохо. Придется заняться самому.

– А как зовут свинку? – спросила Света.

– Фрося, – ответил Лихолит. – На этой неделе ее зовут Фрося. Но откликается она и на Франю, и на Марфушу, и на Груню.

– Ей же тяжело все это запомнить…

– А кому сейчас легко? – вздохнул Лихолит. – Ну что же, начнем помаленьку…

Наблюдать за работой Лихолита было интересно и занятно. Полковник двигался с необычной для его возраста ловкостью, ловко орудуя сковородками и кастрюлями. Впервые Врублевский понял, что означает фраза «священнодействовать над плитой». Лихолит был похож на многоопытного и увлеченного алхимика. Он без конца смешивал какие-то компоненты соусов, с регулярностью часового механизма обкатывал в кипящем масле круглые картофелины, колдовал над кастрюлями и толок в ступке грецкие орехи, резал овощи и натирал свеклу на терке. Все это напоминало сложнейший, но привычный и неоднократно повторявшийся ритуал. Когда же очередь дошла до мяса, старик задумчиво посмотрел на кухонные ножи Ключинского, поморщился и, подойдя к столу, взял свою трость. Раздался едва слышный щелчок, и в руках Лихолита появился тонкий стилет, играющий под светом ламп бликами на острых гранях. Щелкнув ногтем по длинному лезвию, Лихолит склонил голову на бок и прислушался. Одобрительно кивнул и вернулся к кухонному столу. Врублевский и Сидоровский невольно переглянулись. От них не ускользнуло, что после извлечения из трости стилета равновесие трости неестественно нарушилось. А так как «Джеймсу Бонду – дубль» трость явно не требовалась, невольно возникало предположение, что и остальная часть палки так же представляет собой тайник.

– Трубчатый микрофон, – не отрываясь от разделки мяса, сообщил Лихолит, словно прочитав их мысли. – Слабенькая вещица, но я решил, что в этом городке более дорогостоящая техника попросту не понадобится. Мой микрофон берет голос человека с расстояния в двадцать метров, а ночью, в тихую или морозную погоду, на открытой местности – до Двухсот… Кстати, Врублевский, я нашел на твоей квартире пистолеты и принес их. Возьмешь их позже из дипломата. Хорошее оружие, но отвратительно содержится. Оружие, это твоя жизнь, сынок. Его нужно беречь и лелеять, нежить и ухаживать больше, чем за женщиной. Потому что женщину всегда можно найти помоложе, покраше и поумнее, а вот жизнь дается лишь одна.

– Вы были у меня на квартире? – удивился Врублевский. – И там не было засады?

– Почему «не было»? Была… Вы не читали утренних газет? Там очень красочно все описано. Только мне пришлось назвать их квартирными ворами, которых я случайно застал, зайдя в гости к другу детства. Но об этом – позже… Сегодня же приведи оружие в надлежащее состояние.

– Ему доверять оружие? – возмутился Сидоровский. – Ему наручники, а не оружие нужны.

– А вот это уже я решаю, – заметил Лихолит.

– Это еще почему?!

– Я уже объяснял: потому что я умнее, опытнее и нахальнее, – пояснил Лихолит. – А любая попытка внести раздор в стаю или оспорить решение вожака будет пресекаться решительно и безжалостно.

– Здесь нет стаи, – разозлился Сидоровский. – И вожаков здесь нет…

– Что это такое? – спросил Лихолит, демонстрируя большущую деревянную ложку.

– Ложка, – буркнул Сидоровский. – Больше похожая на ковш…

– Нет, это – мозговправилка, – сообщил старик. – Первое предупреждение устное. Второе – закрепляющее первое ударом ложки по лбу. Если же и после этого не дойдет, значит случай хронический и требует особых методов. Вопросы?

У возмущенного капитана пропал дар речи, но по его лицу легко можно было прочитать все, что он думает о новоявленном тиране. То же выражение, но с примесью любопытства, явственно проступало и на лице Устенко. За что они и были отправлены мыть посуду. Сохранивший беспристрастность «паинька» – Врублевский был брошен на сервировку стола.

А вот обед, приготовленный «сатрапом и тираном», действительно был великолепен. Нежнейшее мясо в ароматной подливке, картофель во фритюре, многочисленные салаты, фаршированный перец в сметане, диковинные фруктовые желе, вино. Даже наблюдавшие за процессом приготовления удивились, как и когда Лихолит успел создать эти чудеса кулинарии. За столом почти не разговаривали – не было желания занимать рот такими мелочами, как обсуждение жизненно важных проблем. И лишь когда на стол были поданы чашки с удивительно вкусным кофе, покрытым сверху шапкой из молочной пены, Лихолит подвел итог:

– Для обеда на скорую руку – неплохо. А вот за ужин я возьмусь куда обстоятельнее. Если не ошибаюсь, в универсаме появилась живая рыба? Григорий, вечером тебе предстоит отправляться за форелью. Придется еще раз совершить прогулку: ничего не попишешь – форель должна быть свежей. Фаршированный картофель, белое вино и… А, придумаю что-нибудь потом…

– Какой странный кофе? – удивилась Лариса. – Мне казалось, что я перепробовала много видов, но это…

– Помои вы пробовали, дорогая моя, – посочувствовал ей Лихолит, – А это – самый настоящий кофе. Каким он и должен быть. Каппучино. Был раньше такой монашеский орден – Капуцинов, и частью их одеяния являлся белый конусообразный капюшон. Вот по ассоциации пены с этим капюшоном и получил свое название этот дивный напиток. А то, чем вас поили до этого – всего лишь помои. Видел я, как готовится в наших кафетериях кофе по-турецки. Когда мне попытались подсунуть эту мерзость, я надел повару джезве на голову. Верх, на который мы можем рассчитывать в наших «забегаловках», – это слабая пародия на эспрессо… Но и это – помои. А я не люблю подводить свой организм, напичкивая его этой дрянью. И мой благодарный организм, в свою очередь, старается не подводить меня…

– Это уж точно, – заметил Сидоровский, – И вчерашний вечер тому подтверждение… Как вам удалось сбежать из ловушки на квартире Врублевского?

– А кто сказал, что я оттуда сбежал? – удивился Лихолит. – От кого там было бегать? Котята слепые, а не мужчины… Ах, какие раньше были противники! Проигрывать было не стыдно! А теперь? Тьфу! Щенки!.. Захожу в квартиру, а они…

– Они оставили дверь открытой?

– Почему? Дверь была заперта, как и положено. Замок старый, раздолбанный, я открыл его в лучших традициях бульварных романов – булавкой. Если бы я понял, что там никого нет, я бы и входить не стал, но они сопели так громко, призывно, так заманчиво… И я решил войти. Не успел я переступить порог, как эти два раздолбая в меня пистолетами тыкать начали, и вопросы были какие-то идиотские, и угрозы – смехотворные… Одним словом, сразу видно – котята. Я их сначала даже обижать не хотел – жалко стало младенцев. Просто они меня оскорбили потом. Сейчас, говорят, старпер, мы тебя пытать будем. Я их спрашиваю: а что такое «старпер»? Они говорят: старый пердун в сокращении. Я им отвечаю: я не «старпер», я – «суперстар», без всяких сокращений. Они спрашивают: а это что такое? Я отвечаю: безусловно, «стар», но еще очень «супер»… Ну, и замочил их, чтобы больше не обзывались.

– Насмерть? – широко распахнула глаза Лариса.

– Милая моя, а я «не насмерть» не умею, – признался «суперстар». – Правда, перед этим подробнейше узнал у них обо всех последних событиях. И про инцидент по «захвату сфер влияния», и про Бородинского, и про трагедию на даче, и про беднягу бомжа… Кстати, его настоящая фамилия – Бабушкин. Юрий Николаевич Бабушкин. Я, когда диспетчер передал мне информацию от какого-то «Толстяка», сначала поехал по указанному адресу… Но там уже вовсю орудовала милиция. Я покрутился, узнал все, что можно было узнать, и прямиком направился к моему другу детства Ключинскому, – он церемонно поклонился Григорию Владимировичу, – Ну, а дальнейшее вы знаете…

– И они вам все так легко рассказали? – не поверил Сидоровский. – И про Бородинского, и про дачу?.. С чего бы это вдруг?

– А я на них испробовал те методы, которыми они мне грозили, – пояснил «суперстар». – Грязные и примитивные методы, но для их убогого воображения – верх инквизиторского искусства… Ах, разве так пытают?! Вот раньше пытали, так пытали! А это… Тьфу!

Устенко поперхнулась кофе и закашлялась. Ключинский поспешно похлопал ее ладонью по спине и укоризненно посмотрел на шкодливо улыбающегося «суперстара»:

– Зачем ты людей пугаешь? Мог хотя бы за столом удержаться от своей привычки шокировать людей…

– Да разве же я пугаю?! – искренне изумился Лихолит. – Вот если бы я начал рассказывать о славных годах мой юности, прошедших в НКВД – тогда да, тогда у них даже обед в желудках залюбопытствовал и полез посмотреть, кто это такие веселые байки травит.

– Ох, Николай, Николай, – только и вздохнул Ключинский.

– А что здесь такого? – пожал плечами Лихолит. – Подумаешь… Кстати, Григорий, друг мой, ты знаешь, что я стал отъявленным коммунистом?

– Если мне не изменяет память, ты и состоял в партии, – сказал Ключинский.

– Так то была чистая формальность. Нельзя было работать в моей конторе и быть беспартийным. Я и не раздумывал никогда над этим. Коммунист, и коммунист. Хоть горшком называйте, только в печь не ставьте и работать не мешайте. А теперь я из принципа налево и направо заявляю, что я – коммунист. Это сейчас так весело! И как только какой-нибудь псевдодемократ войдет в пик своей истерии, я ему так ласково-ласково сообщаю, что я был еще и «палачом НКВД»… Это надо видеть! Словами это не передашь!.. Костенеющим языком начинают лепетать, что, в принципе, во времена социализма и хорошего было немало, и рост экономики был необычайно высок, и в космос мы первыми полетели, и в науке гигантские достижения делали, и о всеобщем равенстве и братстве мечтали, и что войну выиграли, и моральные ценности были не то что сейчас, а «перегибы на местах» – так они сейчас куда чаще, чем тогда, встречаются… Ой, да много чего вспоминают. И это так интересно!

– И зачем тебе все это нужно? – вздохнул Ключинский. – Когда-то ты возмущался моей терпимостью к «палачам и цареубийцам», называл революцию «бунтом» и даже бегал по инстанциям, когда меня пытались посадить…

– Я говорю только то, что думаю. Я – примитивный человек, Григорий… Но в политику я никогда не лез. Зато в своем деле был профессионалом высшей пробы. Сейчас таких уже не производят. Обмельчал народишко. И котята слепые, а не волки… А почему… Проституток от политики я ненавижу. Ты хочешь сказать, что то, что сейчас творится – демократия? Проституция это. Между «демосом» и «кратией» – каменная стена стоит. И «кратии» насрать на то, что хочет «демос». Просто большинство коммунистов-проституток стали называться демократами. Помню я, как эти партийные бонзы партбилеты перед кинокамерами журналистов рвали. Их кто-нибудь насильно в партию тащил? Уговаривал, заставлял, упрашивал, угрожал? Нет, даже наоборот, еще и не всех принимали. Они один раз предали, и другой раз предадут. Проститутки и есть.

– Да зачем? – воскликнул Ключинский. – Зачем дразнить дураков? От этого нет никакой пользы.

– Зато есть удовольствие, – заметил Лихолит. – Мне это нравится. Я не ангел. Я – здоровый, обаятельный, удачливый, сильный и нахальный мужик. И проституток от политики не люблю. И дураков не люблю. И подлецов не люблю. Зато очень люблю, когда им плохо. В каждом человеке есть частичка… м-м… частичка Ключинского, частичка Лихолита, частичка Врублевского, частичка Филимошина. И каждый растит в себе ту частичку, которая ему больше нравится. Ты выращиваешь Ключинского в себе, а я вытравливаю Филимошиных и Шерстневых – в других. Но я не могу вырезать из себя Лихолита. Ну, нравится он мне. Это такая обаятельная, милая старая сволочь… Просто до обаятельного отрицательный персонаж. И ничуть не стыжусь этого. Я уверен, что прав, и готов защищать свою позицию до последнего.

– То-то и плохо, – сказал Ключинский. – Нельзя победить зло его же методами… Ты приехал очень не вовремя. Боюсь, что ты втянешь ребят в беду.

– А я все время нежданный гость, – сказал Лихолит, – Но не «незваный». Меня зовут убитые. И чтобы успокоить их, выполнить их просьбу, отомстить их убийцам и защитить их детей – приезжаю я…

– Нельзя отнимать у людей шанс на раскаяние и спасение. Даже пророки приходили не к праведникам, а к грешникам. К таким, как ты, в том числе… Ты веришь в Бога?

– М-м… Наверное – да… Да, верю. Но не в религию.

– Так что же ты скажешь, когда предстанешь перед Ним?

– Извините, ошибся дверью. Кажется, мне несколькими этажами ниже.

– А если серьезно?

– Если серьезно, – в глазах Лихолита явственно полыхнул огонь, – если серьезно, то и после смерти я пойду туда, где собираются подлецы. Муки ада? Хе… Это – «цветочки» до тех пор, пока туда не пришел я. Вот когда приду я, тогда и начнется настоящее веселье! Я не оставлю их и после смерти. Я буду преследовать их по всем кругам ада, придумывать самые страшные пытки и мучить их так, как не снилось ни одному садисту! Не будет им спасения ни под землей, ни в пламени! Нет во мне милосердия, Григорий. К ним – нет! Можно назвать меня маньяком, палачом и садистом. Я и есть маньяк, палач и садист. Я готов пилить ржавой пилой глотку Гитлеру, сажать на кол Чикатило и снимать кожу с Иртышева… Нет, в аду меня привлекает «компания». Я – компанейский человек, Григорий. Со мной они не соскучатся. Я заслужил это право, Григорий. Я не проповедую свой образ жизни и не сужу никого – на это у меня прав нет, но на месть у меня право есть, и я его никому не отдам…

– Пожалей хоть ребят, – попросил Ключинский. – Не втягивай их в это… Ты же знаешь, чем это кончится…

– А кто их принуждает? – «удивился» Лихолит. – Каждый поступает так, как хочет. Все исключительно добровольно. Я превосходно справлюсь в одиночку. Более того, они даже будут мне мешать, путаясь под ногами. Кто они такие? Дилетанты. А вот я – специалист по терроризму, убийствам и прочим пакостям. Так что, Григорий, у засранцев этого города настали тяжелые времена. Никто не уйдет, не заплатив по счету. Я себе уже набросал в уме маленький списочек. Каждый будет плотить по индивидуальному счету, но заплатят все.

– И тебе призраки убитых тобой по ночам не приходят?

– Приходят. И слезно просят оставить их хотя бы после смерти в покое. Но я не оставлю. Каждый должен получить то, что заслужил – в этом ты прав. И убийцы, и насильники, и политики, и проститутки…

– Послушайте, да сколько же вы будете облаивать проституток?! – не выдержала Лариса. – Что они вам такого сделали?! Что вы имеете против проституток?

Лихолит с усмешкой посмотрел на нее:

– Если это не «политическая проститутка», то ничего. Наверное, для больных и калек они необходимы… Но лично я не понимаю – как можно платить за это деньги?! Я доставляю женщине удовольствие, и я же раскошеливаться должен? Хе, увольте… Это я дарю ей свой опыт и свое умение. Я еще не встречал девушку, которая могла бы мне дать столько, сколько я даю ей. Я профессионал во многих областях, душа моя. В том числе и в сексе.

– В вашем-то возрасте? – фыркнула Лариса. – Свежо предание, да верится с трудом. Я, конечно, понимаю, что «седина в бороду, бес в ребро», но я помню еще и то, что «видит око, да рот неймет». Сколько вам лет?