Текст книги "Охотники за удачей"

Автор книги: Дмитрий Леонтьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)

Оставалось попробовать использовать возможности «четвертой власти» – прессы. Врублевский рассчитывал использовать деньги, полученные с операции по цветным металлам, на закупку акций газеты «Ведомости», единственной газеты в городе. Следовало заняться вплотную и Филимошиным. Талантливый журналист, из интеллигентной и даже обеспеченной семьи, но вполне оправдывающий свое прозвище – Мерзавчик. Сукин сын был готов отдать правый глаз, лишь бы заполучить качественную газетную «утку», а если она окажется еще и «живой», то согласился бы пожертвовать и левой ногой. Деньги его не интересовали, он был искателем славы и ради нее готов был на все. У него были отличный нюх, такое же отличное образование, несомненный талант и только один принцип – полное отсутствие принципов. Мерзавчик благополучно «сдал» всех друзей и даже часть родственников, о которых имел хоть сколько-нибудь «криминально-сенсационную» информацию, и при этом свято верил в то, что «героически сражается с нечистоплотностью во всех ее проявлениях». Во время «затишья», когда «жареных» новостей не было, Мерзавчик выдумывал их сам. От начала и до конца. Пару раз в неделю он «радовал» читателей «сенсациями» о «незаконнорожденных детях Ленина», «неоспоримыми доказательствами того, что Сталин был переодетой женщиной» и «фактами уничтожения ГПУ Есенина, Маяковского, Булгакова и Цоя». В данный момент перед Врублевским лежала статья Филимошина под названием «Ежевщина в нашем пригороде». Автор рассказывал историю о девочке, которая подобрала в лесу ежа, принесла его домой, и который, не желая укладываться спать в детскую коляску, укусил свою «маму» за палец. Из всего этого автор делал вывод, что возросшая агрессивность есть не что иное, как результат облучения, возникшего вследствие аварии на какой-нибудь «сверхсекретной лаборатории ФСБ». Филимошин предостерегал читателей от прогулок в лесах и призывал требовать от властей обнародования информации обо всех секретных отделах и учреждениях города.

«Он либо великий идиот, либо великий гений, – подумал Врублевский. – А может быть, это одно и то же. Во всяком случае, я бы до такого не додумался. Парня стоит «прикормить». Время от времени давать ему информацию, которая и выеденного яйца не стоит, а при необходимости предоставить ту информацию, которая в результате обнародования будет для нас оружием не менее действенным, чем автомат. Парень явно работает по принципу: “Главное опубликовать слух, а виновен человек или нет, это уже компетентным органам разбираться”. Ведь прекрасно понимает, подонок, что обыватель верит всему, что написано, словно у нас все еще существует цензура… Или не понимает? А что, он вполне может быть искренне убежден в том, что “любую информацию надо предать гласности”, а то, что человек может оказаться невиновным, но облитым грязью, и заработает инфаркт, это уже “издержки производства”. Да, этому шакалу пера необходимо подсунуть “источник информации”, пусть считает его своим агентом. При этом журналист не будет стоить нам ни копейки. Наоборот, он сам будет платить моему человеку за информацию…»

В дверь постучали, и в комнату вошел Ключинский.

– Отвлекаю?

– Нет, проходите, Григорий Владимирович. Это «домашнее задание» может и подождать. К тому же оно меня уже утомило. Нужно передохнуть.

– Володя, я давно хотел с тобой поговорить… Можно я присяду? Благодарю… Володя, я невольно становлюсь свидетелем некоторых событий, происходящих в твоей жизни… Не знаю, как это правильно сказать… Не стану скрывать – я догадываюсь, что происходит и в какую компанию ты попал… Володя, мальчик мой, поверь – я очень к тебе привязался и не хотел бы огорчать тебя даже старческими нравоучениями, но именно искреннее расположение к тебе толкает меня на такой некорректный поступок, как обсуждение чужой жизни. Я знаю, что судьба у тебя была очень нелегкая, догадываюсь и о мотивах, толкающих тебя на эти поступки, но поверь – это неправильная дорога. Жизнь – это очень сложный лабиринт, и стоит ошибиться один единственный раз, пойти не в ту сторону, и все последующие выборы будут неправильны. В конце этой дороги нет выхода, Володя… Пойми, что человек получает в жизни не то, что хочет, а то, что заслуживает. Так уж устроен мир. Если не ты оплатишь свой счет, то за твои прегрешения будут вынуждены расплачиваться твои дети, твои друзья, твои любимые и близкие. Но платить все равно придется. Ты еще совсем юный мальчик. Воевавший, немало повидавший и вытерпевший, но мальчик. Может быть, тебе кажется, что твое… м-м… занятие романтично, что ты сможешь что-то изменить в психологии окружающих тебя людей, как-то контролировать ее, менять, но это ошибка. Это они проглотят и переварят тебя, принеся в жертву своим интересам. Все это «братство» основано на самых низких человеческих инстинктах – жадности, вседозволенности, жестокости, и действует только этими методами. Почему ты решил, что сможешь играть по другим правилам? Потому что ты – сильный? Потому что ты сможешь предвидеть и предотвратить? Потому что успеешь получить то, что хочешь, и вовремя отойти в сторону? Нет, всегда найдется более хитрый, более сильный, более жестокий, более дальновидный… И отойти ты не сможешь, это не твердая почва, это – болото, и оно затягивает, только замечаешь ты это не сразу… А судьба – она жестока. Она справедлива до жестокости и не умеет прощать, нанося удар тогда, когда ждешь этого меньше всего… Я уверен, что ты смог бы достичь больших высот и иным путем. Ты умный, целеустремленный, бесстрашный и даже несколько авантюрный мужчина… Может быть, не стоит воспринимать все произошедшие с тобой неприятности именно так? Может быть, они не были так уж бессмысленно жестоки? Ведь есть же у тебя какие-то особые таланты, как и у любого другого человека, а значит, есть и предначертание. Может быть, жизнь просто толкает тебя к какой-то определенной цели, преграждая «путь в сторону» – «стенками», о которые ты впопыхах и ударяешься лбом?

– Тогда уж – оплеухами, – усмехнулся Врублевский. – Если уж сравнивать жизнь с лабиринтом, то моя судьба гонит меня по этому туннелю оплеухами и подзатыльниками… Куда – не знаю, но выйти к свету я смогу. Я умею отыскивать свою дорогу даже в темноте. И минотавра я приручить сумею. Не просто приручить, но и служить себе заставлю. С «быками» я обращаться умею.

– Нет, Володя. Этот минотавр не «внешняя опасность», он в тебе самом. Вырастив его, воспитав и обучив, ты сможешь уничтожить его только вместе с частичкой самого себя… Или вместе с собой. А этого ты делать не станешь, потому и шансы ваши не равны. Послушай меня, Володя…

К радости Врублевского, в этот миг зазвонил телефон. Он быстро снял трубку и, услышав голос Иванченко, повернулся к Ключинскому:

– Извините, Григорий Владимирович, но это очень важный звонок. С вашего позволения, мы позже продолжим этот разговор. Не обижайтесь, хорошо?

Старик тяжело вздохнул и поднялся.

– Хорошо, – сказал он, – но мы его обязательно продолжим. Я очень беспокоюсь за тебя, Володя, и пусть ты будешь обижаться на меня, но я обязан уберечь тебя от этой ошибки…

– Спасибо, Григорий Владимирович, – терпеливо поблагодарил Врублевский и, едва старик вышел, припал к трубке: – Ты меня просто спас своим звонком, Макс. Меня едва не уморили занудными нравоучениями… Что у тебя?

– Хорошие новости, – сообщил Иванченко. – Вернулся из Питера Прохоров. Ребята стерли ноги и уши, потратили гигантские «бабки», но все же нашли то, что нужно. В Питере есть такой «Комета-банк», так вот, у его директора нежная и безответная любовь к кокаину. Мужик головастый, со связями в столице, но после смерти сына пристрастился к порошку и очень быстро сползает по наклонной плоскости. И что особенно интересно, у его младшего партнера и сотоварища тоже есть очень миленькая страстишка – любовь к азартным играм, и особенно к рулетке. Пока это только начало, первые шаги, наброски, но думаю, мы сможем помочь и одному и другому втянуться поглубже, а потом… потом – дело техники. Прохоров уже умудрился пристроить одного из наших ребят на работу в этот банк… Банк не то, чтобы очень крутой, но стоит довольно плотно. Мы прощупали, это не «мыльный пузырь». Покровители заседают где-то в просторных кабинетах Кремля, но нам это только на руку. Убивать-насиловать их мы не хотим, мы «дружить» жаждем….

– Молодцы, – искренне похвалил Врублевский. – Просто молодцы! Макс, позаботься о том, чтобы пацаны получили «премию». А Прохорову можно кинуть и «тонну» зеленых. Теперь главное – не упустить этот шанс, развить успех. Нужно закрепиться, бросить на разработку лучших людей, технику, не жалеть денег… Но об этом не по телефону. Позже встретимся, обсудим все детали и наметим план действий. Но и сейчас – молодцы!

– Володя, ты когда наконец избавишься от этого старого пердуна? – поинтересовался Иванченко. – Тебе что, нравится с ним жить? Эта старая калоша на меня смотрит как на вошь, я только из уважения к тебе ему еще в морду не заехал. Интеллигент чертов! Что ты трясешься над этим старым чучелом? Выгони его пинком под зад, да и дел-то… А если хочешь, мы с ребятами окажем тебе небольшую «специфическую услугу»…

– Нет, не надо, – отказался Врублевский. – Хотя, если говорить честно, то кое в чем ты прав. Он стал слишком много замечать, и его «жалеющие» взгляды не нравятся мне так же, как тебе – осуждающие и брезгливые.

– Вот и я говорю, – обрадовался Иванченко, – мужики уже удивляются: Врублевский крутой парень, а снимает какую-то убогую комнатенку. Зачем старику такие хоромы? Ему давно в дом престарелых переселяться пора, если не на кладбище…

– Надо будет присмотреть ему домик в пригороде, – задумался Врублевский. – У тебя нет на примете чего-нибудь добротного? Чтобы с участком, с банькой и, желательно, с садом?

– Особняк кирпичный в три этажа, – буркнул Иванченко. – Запихни ты его в сарай, он все равно даже пикнуть не посмеет. Добрый ты мужик, Володя, нельзя таким добрым в наше время быть. Сад старичку подарить хочешь… Хватит с него и сарая… И то много будет…

– И все же подбери что-нибудь добротное. Я так хочу… Считай, что это блажь…

– Блажь и есть, – вздохнул Иванченко. – Ох, погубит тебя доброта, Володя, ох, погубит… Ну ладно, подберу что-нибудь… А насчет банка надо будет завтра встретиться, потрещать. Пока.

– Удачи, – Врублевский положил трубку и задумчиво посмотрел на двери. – «Добрый»… Пришла лиса к зайцу жить, да и выгнала его на улицу… Но жизнь есть жизнь, и либо ты бандит, либо художник. Нельзя быть честным наполовину. Нельзя быть и слишком разборчивым, если хочешь многого достичь. А в загородном доме он и впрямь не пропадет. Ему-то какая разница, где жить, у него жизнь уже позади. Пожил, дай другим пожить… Прав ты, Григорий Владимирович, болото это. Но если уж в нем живешь, то не брезгуй и не морщись, а ныряй с головой и учись плавать…

Он поднялся из-за стола и решительно направился в соседнюю комнату. Старик стоял перед мольбертом и о чем-то размышлял, глядя на чистый холст так, словно уже различал на нем будущую картину и теперь просто пытался хорошенько ее запомнить, чтобы чуть позже восстановить по памяти. Врублевский кашлянул, давая о себе знать.

– Проходи, Володя, – очнулся от грез Ключинский. – Я тут задумался немного… Такая интересная идея появилась, что даже не знаю, удастся ли мне воплотить ее в красках. Сложно, эмоционально, многогранно, но очень занимательно…

– А у меня тоже одна идея появилась. Хорошая идея, – бодро начал Врублевский. – Только что звонил один мой приятель. У его знакомого возникли некоторые сложности, и он, вынужденный затянуть ремень потуже, хочет поменять свою шикарную квартиру и просто-таки чудесную дачу на квартиру попроще, с небольшой доплатой. Представляете, как хорошо творческому человеку работать на природе, в окружении цветущих яблонь и кустов сирени? Вечером закат разливает по небу чудесные краски и, глядя на эту красоту, забываешь о каменных джунглях, словно вся природа земли вернулась в свое первозданное состояние…

Врублевский говорил и говорил, а старик слушал его молча и внимательно. И глаза его застилались какой-то странной дымкой.

«Старик уже мечтает о тихих, теплых вечерах под цветущими яблонями, – решил Врублевский. – Значит я не ошибался – знаю, чем его можно пронять. Ну давай же, Володя, напряги свое воображение, как-никак квартиру себе зарабатываешь. Давай еще лиричней, еще красочней. Старичок-то уже «поплыл». Расчувствовался, размечтался, того и гляди слезу пустит. Сто против одного, что долго уламывать его не придется. Моя будет квартира… Моя!»

– А какое там чудесное место! Река, озеро, чистый, еще не тронутый ордами туристов лес… Грибов – пропасть. А рыбалка! На зорьке с удочкой. Благодать! Райское место! А еще эти поля, луга, воздух…

Часть вторая. ОХОТНИКИ ЗА УДАЧЕЙ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Накатили мысли непрошенные, я гоню их прочь, как могу,

я с моей душой перекошенной от себя куда-то бегу.

Мне навстречу тьма непроглядная, я ее глотаю как дым,

и вот эту жуть плотоядную называют «счастьем блатным»…

Сергей Трофимов – На время моего отсутствия меня заменит Кондратьев, – сказал Березкин, отставляя бокал с недопитым вином в сторону. – Фу-у, кислятина… Стоимость такая, что даже миллионера заплакать заставит, а на вкус – хуже «паленых» молдавских вин… Не знаю, сколько времени займет все эта затея с банком…

– Много, – уверенно сказал Врублевский. – Но оно того стоит. Теперь у нас есть собственный банк. И не где-то в захудалом городишке, на задворках Империи, а в самом Петербурге. Не торопись, Константин Игоревич, и не волнуйся, мы здесь справимся. Организация отлажена хорошо, дело поставлено на нужный уровень и остается лишь поддерживать его в этом состоянии. Ставить все это на ноги было куда тяжелее. Как вспомню, что пришлось пережить за эти три года – мурашки по спине бегают…

– Да, три года прошло, – покачал головой Березкин. – Целых три года… Или, всего три года? Помню, как я увидел тебя здесь впервые, тогда весной. Молодой, горячий, даже на грани нервного срыва, готовый на все, лишь бы доказать всем и вся, что ты на что-то способен, на что-то годен… Доказал. Да и на взъерошенного мальчишку, размахивающего пистолетами, ты уже не похож. Заматерел, остепенился, солидности добрал, спокойнее стал. Вот ведь как время-то бежит… Сколько сделано всего, и сколько еще предстоит сделать… А ведь мы фактически получили этот город. Связи везде и всюду. Деньги вложены в самые доходные места, приручены все самые видные бизнесмены и чиновники. Отличные отель, казино, несколько баров и ресторанов, охранное предприятие, детективная фирма, а перспективы… Перспективы какие! Теперь ты доволен?

– Нет, – покачал головой Врублевский. – Это лишь начало, Константин Игоревич. Нельзя останавливаться на достигнутом. Может, кому-нибудь и хватает власти над крохотным городишком, но лично мне надо больше. Я хочу получить настоящую власть и настоящие деньги, а не это…

– Не жадничай, – шутливо погрозил ему пальцем Березкин, – жадность до добра не доводит. У тебя шикарный «джип», отличная квартира, «заряженная» техникой под завязку, и насколько мне известно, кое-что на счетах в зарубежных банках…

– Мелочь, – отмахнулся Врублевский. – Сущая мелочь. Я все вкладываю в дело. А машина, квартира и прочая мишура – это лишь атрибуты… Ну, если угодно, это еще можно назвать «минимумом». На Западе это естественно, а у нас считается «упакованностью». Мне нужно не это. Я хочу стать действительно богатым. По-настоящему богатым. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, поэтому и перебираешься в Петербург. И мы станем богатыми… Вся работа по «Комета-банку» проведена, теперь дело за тобой. Я думаю, тебе пора легализоваться, меняя амплуа «крестного отца» на имидж респектабельного банкира. Пройдет пара– тройка лет, и все забудут прежнего Березкина, помня только о Березкине-банкире, меценате, заботящемся о благе страны. А мы доделаем свою работу здесь и, убедившись, что разрушить созданное нами уже никто не сможет, постепенно начнем перебираться к тебе, завоевывая все новые пространства. По моим подсчетам, мы успеем надежно закрепиться в Петербурге еще до того, как насосавшееся денег правительство решит вспомнить о имидже «заботливого и честного» и начнет «закручивать гайки». На дворе девяносто пятый, пик вседозволенности уже позади, «беспредельные темы» пошли на спад, но некоторое время у нас еще есть. Наступает время «тем» полулегальных, авантюрных, юридически грамотных… А потом придет мода на честность и законопослушность… но к тому времени у тебя уже будет имидж солидного банкира и репутация честного человека…

– А ты?

– А мне это не интересно, – признался Врублевский. – Меня интересуют не только деньги, но и процесс их зарабатывания. Я мог бы уже сейчас найти себе теплое и доходное местечко и встретить поворот правительства к законотворчеству с обаятельной улыбкой честного бизнесмена, но мне это скучно. Я привык ходить по грани, по лезвию. Это для меня вроде наркотика… Но деньги мне тоже нужны. Большие деньги… Вот и пытаюсь совмещать…

– Почему ты не хочешь додавить до конца Шерстнева и его отморозков? Сейчас их позиции слабы, как никогда. А Шерстнев, тем не менее, остается опасен. Он видит, что ему приходит конец, что люди бегут от него, он теряет авторитет и связи и потому бесится еще больше. Он подонок, но далеко не дурак, и понимает, откуда все это происходит… Он имеет на тебя зуб, Врублевский… Не лучше ли его раздавить? Зачем оставлять врага за спиной?

– Пока еще рано, – возразил Врублевский. – Шерстнев и его команда сейчас очень полезны для нас. Для жителей города и для милиции они – воплощение понятия «преступность», живой образчик криминала. Они как нельзя лучше подходят под тот стереотип бандита, который вырабатывается у обывателей под влиянием газет и телевидения: недальновидные, тупые, жестокие и наглые. Обыватель не может представить, что настоящая преступность – это не долдоны с короткой стрижкой и полным отсутствием мозгов. Посмотри на нас с тобой: прилично одеты, никаких золотых побрякушек, никаких татуировок… Какие же мы с тобой преступники? Мы – образованные, интеллигентные люди, способные быть галантными с дамой, умеющие обращаться с ножом и вилкой в ресторане, без всякого усилия вспоминающие к месту Монтеня или Шопенгауэра. И мы не вызываем ненависти у рядового обывателя. Пусть шишки валятся на отморозков Шерстнева. Они все еще нужны нам в качестве «козлов отпущения». Их время еще не пришло. Милиции тоже надо кого-то ловить…

– Кстати, о милиции, – вспомнил Березкин. – Поторопись с Сидоровским. Не играй с огнем, Володя. Это не отморозок Шерстнева и не купленный полковник Бородин. Он опасен, и мне кажется, он озверел. Он поклялся стереть тебя в порошок и даже переселился в отдел окончательно, день и ночь собирая на тебя компромат. Пока ничего серьезного нет… но от этого он звереет еще больше. Он тебя хочет, Володя.

– У них это семейное, – усмехнулся Врублевский.

– В каком смысле?

– Да так… Мысли вслух… Ничего он мне не сделает, можешь не волноваться, Константин Игоревич. Я знаю каждый его шаг и дома, и на работе. Все под контролем.

– Иногда ситуации имеют отвратительное свойство выходить из-под контроля. Не рискуй. Этот мент тебе точно не нужен, а потому я бы советовал тебе от него избавиться… Раз и навсегда. Пока он не избавился от тебя.

– А вот физически его устранять нельзя, – убежденно заявил Врублевский. – Ни в коем случае нельзя. В этом случае мы можем переиграть сами себя. И уверяю вас, что даже самые продажные и вороватые встанут в общие ряды, чтобы нанести ответный удар. Они не смогут не встать – это будет равносильно признанию в соучастии, да и чревато тем, что они сами могут быть следующей жертвой, а вступиться за них будет некому. А мстят менты безжалостно и умело. Глупость думать, что у них нет информации об истинном положении вещей. При необходимости, они могут размазать любую группировку за пару дней. Пока их умело сдерживают, но когда происходит нечто подобное, сдержать их не в силах ни министры, ни президент, ни вопли «общественности». Лично я не хочу оказаться под этим «прессом». Не стоит их принимать за послушных служебных собачек, Константин Игоревич. Первыми полицейскими были самые опытные, самые матерые и самые опасные преступники. «Лучшие из худших». Именно из них были сформированы бригады, которые как никто другой знали жаргон, обычаи и методы криминального мира. Видок сформулировал очень умный, и главное – практичный постулат: «Преступность могут победить только сами преступники». Они одной с нами породы, Константин Игоревич, только более тренированные, более организованные и наделенные куда большей властью и возможностями. К счастью для нас, у них меньше денег и техники… Да и законы, а точнее их отсутствие, пока играют нам на руку. Но будить в них Видока я не советовал бы никому… С Сидоровским я разберусь. Это не самое страшное в моей жизни. Пока что меня куда больше беспокоят предстоящие торги по продаже акций универмага «Прибрежный». На рынке недвижимости сам универмаг будет стоить порядка семи– восьми миллионов долларов. Даже если мы надумаем перепродать его чуть позже, то реально сможем сделать это миллиона за три-четыре. Половина акций распределена между работниками коллектива, с ними работают мои ребята, перекупая за бесценок. Трудягам эти акции все равно ничего не дают – за акцию в тысячу рублей они будут получать в год десять процентов, что им эти сто рублей? Нам нужно купить контрольный пакет акций. Полагаю, процентов двадцать мы сможем перекупить у работяг, а вот остальные придется перекупать на открытых торгах. Если же удастся приобрести контрольный пакет – универмаг будет наш. И это будет последний штрих по захвату власти в городе.

– Это будет нелегко, – покачал головой Березкин. – Ты наверняка знаешь, что на самом деле универмагом владеет Бородинский, он раньше был его директором и сумел прочно прибрать его к рукам. Нынешний директор лишь марионетка, кукла. Вся эта афера с приватизацией универмага и была задумана Бородинским для того, чтобы официально заявить на него свои права. А Бородинский та «акула бизнеса», которая свою добычу просто так не отдает. Ведь этот универмаг, помимо добротного четырехэтажного особняка и весьма приличного оборота, имеет целую сеть «дочерних» предприятий – магазины, ларьки, даже рынок «Центральный» можно смело назвать его «филиалом». Это – миллионы, Володя. А миллионы никто просто так не отдает.

– Я знаю, – подтвердил Врублевский, – потому и готовлюсь к серьезной битве. Бородинский задумал эту приватизацию, чтобы купить акции самому, а я намереваюсь перехватить их у него прямо из-под носа. Сеть магазинов, ларьков, рынок и сам универмаг – это то, чего нам не доставало для полного контроля над городом. Бородинский – единственный бизнесмен, которого мы так и не сумели «посадить на цепь». Сукин сын – настоящий гений бизнеса, он просчитывает все на пять ходов вперед. Пока что я проигрывал битвы с ним. Но ничего, побед без поражений не бывает. Наступает решающий этап, на этот раз я его перехитрю. Я получу этот контрольный пакет, даже если мне придется выставить у дверей аукциона всех своих бойцов и даже близко не подпускать людей Бородинского.

– И все же, главное слово останется за деньгами, – сказал Березкин. – А денег у Бородинского хватит. Ему доверяют, его уважают, а следовательно, при необходимости он сможет быстро собрать нужную сумму… Ты хочешь взять деньги для торгов из общака?

– Если в этом возникнет необходимость, – кивнул Врублевский. – Но я уже немного подготовился к этой битве, несколько ранее позволив Бородинскому «скушать» Абрамова со всеми его предприятиями и лотками, а так как Абрамов уже давно наш, душой и телом, то можно считать, что у нас есть свой человек в империи Бородинского… Я готов к этой схватке, а вот Бородинский не готов. Он ничего не знает о моих планах и до сих пор считает, что ему удалось сохранить в тайне информацию об аукционе. Хитрый жук, играет против правил, в нужный момент задействуй все связи, но у меня тоже есть надежные источники информации… А вот и наш припозднившийся начальник охранного предприятия, – заметил он спешащего к ним через зал Кондратьева.

– Извините за опоздание, машина сломалась, – пожаловался он, пожимая руку Врублевскому и Березкину. – Прямо возле самого кабака полетела. Мучился, мучился – все без толку, не заводится, проклятая, хоть ты тресни…

– Ты нам зубы не заговаривай, – прищурился Березкин. – Дойти из одного конца города до другого можно за час, а мы тебя уже поболее ждем, прямо как любимую женщину. Что ты такой сияющий? Рад, что я наконец уезжаю и вы от меня отделаетесь? Так это ж ненадолго…

– Да разве от тебя отделаешься, Константин Игоревич, – отшутился Кондратьев. – Интересную картину я только что наблюдал. Слышали, что к нам питерская певичка на гастроли приехала? Плакатами полгорода обклеено?

– Что-то такое слышал, – кивнул Березкин. – Такая платиновая блондинка… Как же ее… Александрина, кажется… Что с тобой, Володя?

Врублевский вздрогнул всем телом, словно схватился за оголенные провода под напряжением, и, поперхнувшись вином, закашлялся. Кондратьев похлопал его по спине и пожурил:

– Нельзя так на женщин реагировать. Хоть ты у нас и известный бабник, а…

– Когда она приехала в город? – перебил его Врублевский. – Почему я не знал?

– Потому что ты как отшельник стал – месяцами не видно, – сказал Кондратьев. – Офис – дом, офис – дом, а как к тебе ни придешь – ты все время за книгами, чертежами и схемами какими-то. Так и «крыша» поехать может. Ты нам живым и здоровым нужен. Тебя можно смело назвать нашим «национальным достоянием»… А что она тебя так заинтересовала?

– Нравится, как поет, – отвел глаза Врублевский. – Красивая баба… Так что там случилось?

– Занятная история, – сказал Кондратьев. – То, что она баба знатная, тут ты прав на все сто процентов. Глазищи огромные, зеленые, лицо словно античным скульптором из мрамора вырезано, а фигура такая, что за деньги показывать можно! В общем, выходит эта дива из лимузина (наш мэр для нее на свою «тачку» расщедрился) и хочет зайти в этот кабак. А возле входа ее уже орлы Шерстнева дожидаются. Шерстнев, видать, запал на девицу, почувствовал себя казановой на старости лет… И вот эти бритоголовые недоумки начинают певичке букеты роз под ноги бросать, охапок пять извели, не меньше. «Это вам от “папы”», – говорят. А тут и сам Шерстнев подваливает. В белом костюме, причесанный, даже волосы лаком залил, придурок… Это надо было видеть! Я не слышал, что она ему сказала, но рожа у него вытянулась аж до пояса. Развернулся – и чуть ли не бегом в свою машину. Его хлопцы – за ним… Через пять минут и след простыл… Мелочь, а приятно-то как!

– А девушка? – спросил Врублевский. – Куда певица делась?

– Где-то в зале должна быть, – пожал плечами Кондратьев. – Во всяком случае сюда она входила, это я сам видел… Да вон же она. У окна, видишь?

Но Врублевский уже и сам заметил стройную фигурку девушки с длинными «платиновыми» волосами, стекающими на спину сверкающим водопадом. Со скучающим видом она смотрела в окно, ожидая сделанного заказа. Какой-то незнакомый Врублевскому удалец попытался было навязать ей свое общество, скользнув к ее столику с бутылкой вина в руках, но девушка, не оборачиваясь, произнесла какую-то довольно длинную фразу, и незадачливый ухажер счел за благо столь же быстро ретироваться, даже бутылку вина на столе забыл.

– Лихо она их отшивает! – восхитился Кондратьев. – Брезгует, стало быть, провинциальными ухажерами. Ей столичных шишек подавай, у тех карманы и поглубже и пошире… Гордая… Но капризная… В газетах писали, что она сразу по приезде жуткий скандал закатила. Ей выделили номер «люкс», а она заявила, что в этом бомжатнике даже клопы не выживут, и полчаса лично отчитывала директора за то, что на плафоне пыль лежит. Представляете, какой надо стервозный характер иметь, чтобы сразу по приезде пыль на плафонах проверять? Вчера в «Палас-отеле» аврал был, как по приезде Президента. Директора едва валидолом откачали… Эх, я бы с ней уборку в ее номере провел!

– Эта фифа тебе не по зубам, – бросил внимательный взгляд на девушку Березкин. – Чтобы заполучить такую куклу, нужно иметь кредитную карточку под цвет ее волос и три дома – на Канарах, на Елисейских Полях и на Беверли-хилз… Володя, – окликнул он Врублевского, – спорим, что в этом случае твой магнетизм не поможет? Держу пари, что даже такому дон-жуану, как ты, эта девочка не по зубам! Предлагаю пари: если ты продержишься за ее столиком больше пяти минут – я ставлю тебе любой коньяк, по твоему выбору. Хотя бы вон тот, хрустальный бюст Наполеона… А если нет – заказываю я. Идет?

Врублевский как-то странно посмотрел на него, молча поднялся и, подойдя к столику девушки, уселся напротив.

– Привет, – сказал он ей. – Как жизнь?

– Привет, – ответила она. – Так… по-разному… А ты как?

– Тоже по-разному… Не будешь возражать, если я закурю?

– Нет. Ты же помнишь – хоть я сама и не курю, но люблю запах табачного дыма…

Наблюдавший за ними Кондратьев восхищенно покачал головой:

– Во дает, мужик! Ни цветов, ни шампанского не требуется, подошел и – в атаку. Класс!

– Они знакомы, – убежденно сказал Березкин. – Это же сразу видно. Даже по тому, как он дернулся, заслышав ее имя, можно было понять. А отправил я его к ней, потому что нам с тобой надо очень серьезно поговорить без свидетелей… Мне кажется, что Врублевский выполнил свою работу…

– Да, мужик пашет, как проклятый, – простодушно подтвердил Кондратьев, – день и ночь работает. За три года столько сумел, сколько я и за всю жизнь бы не осилил…

Березкин недовольно поморщился:

– Я не то имел в виду. Работает он много и хорошо – спору нет. Но он выполнил свою работу. Все, хватит Врублевского… Не понимаешь? Он сделал очень многое, и сделал это фактически в одиночку. Я сам хотел осуществить эту реорганизацию, но подвернулся он, и я позволил ему сделать это вместо меня. Я предоставил ему возможности, но организатором, вдохновителем и даже исполнителем был он. У наших врагов и конкурентов есть глаза, и они прекрасно видели, сколько было в этом его заслуги. И милиция, и «шерстневцы», и даже бизнесмены сейчас больше всего ненавидят именно его. На нем сконцентрировалось все их внимание. А мы оставались в стороне, «за кулисами», и про нас даже успели позабыть… не все, но многие. Он подставляет милиции в качестве «козлов отпущения» «шерстневцев», не понимая, что сам выполняет ту же роль, таская для нас каштаны из огня. Но теперь это становится ненужным и даже опасным. Он получит контрольный пакет акций универмага «Прибрежный» – в этом я уверен. А значит и получит полный контроль над городом. И что тогда мы станем не нужны ему. Он не остановится на достигнутом, а мы станем для него всего лишь пройденной ступенью. Он опасен, Дима. Он слишком умен и честолюбив для такого маленького городка. Он может навлечь на нас гнев как конкурентов, так и милиции. А питерская и московская милиция будет посильнее наших «стражников». И конкуренты там не в пример весомей и опаснее. Мы не можем позволить ему рисковать в этой битве нашими капиталами. Нужно уметь вовремя останавливаться. Жадность еще никого до добра не доводила. А у него хуже чем жадность. У него – азарт. Ему нравится рисковать. А мне это уже давно перестало нравится. Я предпочитаю синицу в руках, чем журавля в небе. Мы обладаем вполне достаточной властью и достаточным состоянием. Глупо рисковать ими. Я хочу легализоваться, заняться банковским делом и поставить жирный крест на том, что было вчера. Денег у меня достаточно, пришла пора подумать об их умножении и сохранении, а это невозможно без соответствующей репутации. Я хочу оставить все это, – он обвел рукой вокруг себя, – тебе. Ты займешь мое место и успеешь накопить кое-что и для себя. Время еще есть. Года три-четыре, но есть. Устраивает тебя такая перспектива?.. Я так и подумал, что устраивает. Поэтому и оставил тебя здесь «смотрящим» на время моего отсутствия. Но на самом деле я уже не вернусь, и ты должен об этом знать. Врублевский подогнал нам этот «Комета-банк» очень вовремя. Но сам Врублевский опасен и для меня, и для тебя. Он – символ нашего расцвета. Понимаешь? Нет его – нет прошлого. Его нужно… устранить аккуратно и бесследно. Подожди, пока он получит акции универмага «Прибрежный» и примется за устранение группировки Шерстнева. Вот тогда и… Все решат, что это дело рук людей Шерстнева. Ты все понял?