Текст книги "Охотники за удачей"

Автор книги: Дмитрий Леонтьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц)

– Здравствуйте, господин Шерстнев. Это вас Радченко беспокоит, гардеробщик из бара «Фаворит». У меня для вас хорошие новости. Березкин завтра уезжает и вернется очень не скоро… если вообще вернется. Он сумел получить место директора петербургского «Комета-банка», точнее, стал одним из его совладельцев… Нет, дела он оставил не Врублевскому, а Кондратьеву. Но есть и не слишком радостная весть. Врублевский планирует перехватить пакет акций универмага «Прибрежный». Если им это удастся, у них будет фактически полный контроль над городом, и тогда они могут предпринять против вас соответствующие меры. Вам нужно попытаться их опередить. Сейчас очень благоприятный момент для того, чтобы нанести упреждающий удар. Березкина нет. Кондратьев ничего не смыслит в организации и руководстве, а Врублевский… Врублевскому скоро будет не до этого… Да, я знаю это наверняка. У него начинаются личные проблемы… Хорошо. Номер моего счета вы знаете. Всего доброго.

Он нажал на рычаг телефона и тут же набрал еще один номер.

– Александр Аркадьевич?.. Здравствуйте… Да, все прошло хорошо. Группировка Березкина получила информацию об аукционе, а группировке Шерстнева эту информацию передал лично я… Так точно, момент наиболее благоприятный для комбинации. Я решил, что тянуть дальше нельзя – после получения контрольного пакета акций универмага «березкинцы» будут уже недосягаемы для «шерстневцев». Сам Березкин с помощью компромата получил место в совете директоров «Комета-банка». Подробный отчет я вам сегодня предоставлю. Нужно решать, что выгоднее – использовать эту информацию самим, или подарить питерским коллегам… А по группировкам Березкина и Шерстнева будет достаточно добавить еще пару штрихов, и они сцепятся между собой… О-о, Александр Аркадьевич, вы-то знаете, сколько всего может знать обычный гардеробщик… Тем более, если он уже свыше десяти лет – офицер ФСБ…

Положив трубку телефона, Шерстнев надолго задумался, вычерчивая на лежащем перед ним листе бумаги какие-то значки. В последнее время дела группировки заметно пошатнулись. Шерстнев делал отчаянные попытки удержаться на плаву, не брезгуя даже самыми незначительными «темами», но их территория все сужалась, доходы падали, а «бойцы» разбегались, переходя либо в команду Березкина, либо в охранное предприятие, что по сути было одно и то же. В результате – на весь город у Шерстнева остались только три бригады, руководители которых и сидели сейчас перед ним в кабинете. У каждого из них было в подчинении по десять-пятнадцать человек. Юра Смокотин – снайпер, прошел хорошую школу боевых действий в «горячих точках». На него Шерстнев мог положиться, как на самого себя – слишком многим они были связаны. Гриша Миронов – гориллообразный бугай, вечно угрюмый и молчаливый. Из Афганистана вернулся не много не в себе, иногда может неподвижно сидеть часами, уставившись в одну точку, и вспоминать что-то, навеки въевшееся в его память. Не слишком сообразителен, даже заторможен, но вполне надежен и предан. Хотя иногда и выкидывал бесившие Шерстнева фокусы – наотрез отказывался «наезжать» на парней, проходивших службу в Афганистане. Даже на «стрелках» упорно избегал конфликтных ситуаций, если в числе «парламентариев» с противоположной стороны был хоть один «афганец». Но во всем остальном был исполнителен и нетребователен. К большим деньгам и к власти не рвался, а от одного его вида коммерсанты впадали в столбняк. Он действовал на них, как удав на кроликов – парализуя и завораживая. И наконец, третий, Витя Сокольников – низкорослый крепыш с круглой головой и такими же круглыми «совиными» глазами, заменял Шерстневу телохранителя. Он отлично стрелял, водил машину и катер, а так же был бесподобен в рукопашной схватке. Правда, в последнее время потребность в телохранителе у Шерстнева отпала – «березкинцы» презрительно игнорировали его присутствие в городе… Эти трое и было все то, что осталось у него от когда-то огромной империи. А ведь когда-то одних бригадиров у него было не меньше дюжины, и при необходимости он мог «поставить под ружье» человек семьдесят.

– Вот что, ребята… Вроде как, наклевывается у нас работа, – сказал Шерстнев. – И работа серьезная. От нее будет зависеть очень многое. Может быть, даже само наше существование. И уж тем более наше благополучие. Есть шанс поставить Березкина на место. Готовы вы к этому?

Сидевшие в кабинете лишь молча кивнули.

– Слабо верится? – понимающе усмехнулся Шерстнев. – Да, силы неравны. Их вдвое больше, и они успели набрать изрядное влияние. Но момент действительно очень благоприятный. Только действовать нужно очень быстро и решительно. Любая оплошность будет стоить нам головы. Вскоре нам с вами предстоит произвести маленький «переворот», разом вернув наши позиции. Или пан, или пропал. Через четыре дня будет проводится аукцион по продаже акций универмага «Прибрежный». Тогда и начнем действовать. Если «березкинцы» получат контрольный пакет акций, то наши дни будут сочтены. Нас просто прихлопнут за ненадобностью. Поэтому драка будет не на жизнь, а на смерть.

– Война? – наконец догадался Миронов.

– Нет, скорее все же «переворот», – сказал Шерстнев. – «Валить» придется человек пять – не больше. Остальные, оставшись без руководства, сначала растеряются, а потом подтянутся к нам… Ты, Юра, лично – повторяю! – лично берешь на себя Кондратьева. Сделаешь это в день аукциона. Ты, Гриша, берешь на себя Врублевского…

– Он был в Афгане, – глухо сказал Миронов. – Вы знаете, Олег Борисович.

– Опять ты за свое! – взбесился Шерстнев. – Речь уже не о «бабках» идет, а о наших с тобой шкурах, ты это понимаешь, нет? Он бы в тебе дырок без раздумий понаделал – в этом можешь не сомневаться…

– Я разговаривал с ним года три назад, в кафе, – сказал Миронов, – он меня тогда не узнал. Я до контузии иначе выглядел… Был он в Афгане. Офицером он был. Не крысой штабной, которая за спины солдат прячется, а настоящим офицером. Ребят на себе из-под огня выносил…

– Ну и что?!

– И меня бы вынес… Даже сейчас вынес…

– Тебя вынесешь, – невольно усмехнулся Шерстнев, оглядывая его стокилограммовую фигуру, – Тебя и пяти метров не пронесешь…

– И все равно бы вынес, – упрямо повторил Миронов.

– Черт с тобой! – в сердцах махнул рукой Шерстнев. – Засунь ты свои идеалы куда подальше, идиот недоразвитый!.. Сокольников! Врублевским займешься ты. В день аукциона он должен быть твердым и холодным… А ты, гуманный наш, – повернулся он к Миронову, – займешься Абрамовым. Помнишь такого? Какой обещающий бизнесмен раньше был! Врублевский изрядно разорил его, добиваясь покорности, затем засунул в концерн к Бородинскому. Абрамов – талантливый предприниматель, и Бородинский с удовольствием принял его на службу. Вероятно, через такую комбинацию Врублевский рассчитывал прибрать Бородинского к рукам. Но воспользуемся этим мы. Делай с ним, что хочешь, но он должен работать на нас. Акции он должен перекупить на себя. Врублевский тоже будет пытаться купить эти акции, но мы дадим знать об этом Бородинскому. Пусть подтягивает ментов. Если проведение аукциона будет охранять милиция, то людям Врублевского там будет нечего делать… Юра, – обратился он к Смокотину, – Бородинским займешься ты. Лучше обойтись без помощников – дело слишком серьезное. Лишние свидетели ни к чему. Справишься?

– Разумеется. Только мне потребуется его фотография. Бородинского я видел только один раз в жизни—я редко выхожу «на люди». «Специфика» не позволяет. Городок у нас слишком маленький. А привлекать кого-то со стороны…

– Да, я знаю, – кивнул Шерстнев. – Поэтому и стараюсь обходиться без «гастролеров»… Миронов, скажешь Абрамову, чтобы достал фотографию Бородинского. Если у него нет, то пусть сфотографируется вместе с ним, но только сделать это нужно побыстрее. Времени на раскачку у нас нет… А я постараюсь на пару дней нейтрализовать милицию. Переговорю с полковником Бородиным – пусть организует какие-нибудь учения, мероприятия… Или, что еще лучше, можно совместить «полезное с приятным» – натравить их на «березкинцев». В конце концов это их прямая обязанность – борьба с преступностью… Но денег этот гад высосет из нас немало… Что ж, оно того стоит. Только и здесь надо подстраховаться – запустить серию публикаций в газетах о «беспределе березкинской группировки». Это позволит Бородину «обратить внимание» и «принять меры». Дайте заказ какому-нибудь бойкому журналисту. Хотя бы тому же Мерзавчику-Филимошину.

– Он денег не берет, – напомнил Смокотин.

– Значит сделайте ему подарок и дайте компромат на «березкинцев» бесплатно, – сказал Шерстнев. – Миронов, займешься этим. Позже я тебе объясню, что говорить и какую информацию давать… Вроде, ничего не забыли?

– Кроме одной маленькой проблемы, – напомнил Смокотин, – Сидоровский. Лично меня он уже достал. С вашего позволения, я и его «успокою» под шумок.

– Не надо, – отверг предложение Шерстнев. – У тебя свои задачи есть, вот ими и занимайся. Насчет Сидоровского я переговорю с полковником Бородиным. Не наше дело с ментами воевать. Пусть их такие же менты душат. Сейчас частенько сотрудников в «горячие точки» откомандировывают, вот пусть Бородин его куда-нибудь и пошлет… подальше. А для подстраховки отправим вместе с ним и нашего человека. Там, где стреляют, трупы не десятками, а сотнями считают, так что выглядеть все будет вполне правдоподобно и естественно… Кто у нас куплен из окружения Сидоровского? Нам нужен тот, кому Сидоровский доверяет…

– У нас нет, а вот у Врублевского есть, – задумчиво сказал Смокотин. – Я один раз видел Врублевского с напарником Сидоровского – Устиновым, и это очень было похоже на агентурную встречу. Только в роли «агента» выступал Устинов. Я так думаю, что если взяться за этого ссученного с умом, то обработать его можно. Кто продался единожды, тот и дальше будет продаваться: пошла по рукам – значит не вещь…

– Решите этот вопрос, – согласился Шерстнев. – Ой, ребятушки, работы – невпроворот! И ведь обязательно надо сделать все. Хоть в чем-то облажаемся – и нам крышка! Но если все осилим… Постарайтесь, ребятушки, постарайтесь – оно того стоит. Постарайтесь на совесть… Потому что тому, кто облажается, я лично голову откручу… А теперь – за работу…

Войдя в квартиру и увидев висевший в прихожей полушубок Наташи, Врублевский недовольно поморщился. Полгода назад, уступив ее просьбам, он дал ей запасные ключи от квартиры. До сей поры ее визиты не вызывали у него раздражения, скорее наоборот. Воображение услужливо рисовало смешную картинку: волк Сидоровский с рогами оленя… Да, это было смешно… Но – было… А теперь эта картинка перевернулась оборотной стороной, и сегодня Сидоровский почему-то уже не был так смешон. А стало быть, и его жена перестала быть так злорадно желанна. Врублевский по-прежнему не испытывал к старому противнику ни жалости, ни чувства вины, просто ему перестала приносить удовольствие эта месть.

Врублевский вздохнул, снял пальто и прошел в комнату. Свет был потушен, но девушку он увидел сразу. Она сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела на кружащийся за окном снег. Из всей одежды на ней были только белая рубашка Врублевского и черная ленточка-бархотка на шее.

– Какая холодная весна в этом году, – не поворачивая головы, сказала она. – На дворе уже апрель, а снег все идет и идет… Я уже соскучилась по солнцу…

– Нашла бы себе богатого спонсора и сидела сейчас в шезлонге где-нибудь на Майами, – буркнул Врублевский.

Она повернулась, удивленная, пристально вгляделась в его лицо и понимающе усмехнулась:

– А-а, пират только что из похода и не успел еще остыть после абордажного боя. Пленных оказалось слишком мало, и развешивание их на реях не принесло желанного удовлетворения. Хочется растерзать кого-ни– будь еще… Хорошо, начинай. Я согласна.

– У Гумилева есть интересное стихотворение как раз по этому поводу. Если утрировать, то это выглядит так. Когда варвары захватили один город и входили в него победным шествием, обнаженная царица уже ожидала их на площади, с полумольбами-полутребованиями взять ее. Обычная сладострастная стерва-мазохистка, почему-то возомнившая себя достойной наградой… Знаешь, чем все это кончилось?

– Чем?

– Посмотрели они на нее, как на дуру, и дальше пошли, сообщил Врублевский. – Варвары, Наташа, честней и проще так называемых «цивилизованных людей» с их хитросплетениями пресыщенной жизни. Они любят женщин, но они при этом уважают их. Настоящих женщин, матерей их детей, своих жен и подруг. Тех, кто хранит им верность и ждет из долгих походов. Может быть, я и варвар, может быть, ты права, и желание грабить и убивать у меня в крови, но в моей крови есть память и о той женщине, что плакала обо мне на стенах города, провожая меня…

– «Плач Ярославны» мы проходили в школе, – кивнула она. – И что вытекает из этой патетики?

– Уходи, – сказал он. – Мы с тобой и так достаточно натворили… Хватит, пора остановиться.

– Ах, у нас гордость проснулась, – даже в темноте было заметно, каким недобрым огнем полыхнули ее глаза. – «Объедки с чужого стола нам не нужны»? «Львы падалью не питаются»? Что же ты раньше об этом не вспоминал, гордый ты наш? Мясо рвал не хуже стервятника, а теперь вдруг опомнился: «Да, скифы мы, да, азиаты мы, с раскосыми и жадными очами»… Нет, друг любезный, не варвар ты. Льстила я тебе. Крадун ты мелкий. Урка дешевая. Ты хочешь оправдывать свои кражи идейными соображениями Робин Гуда и «одинокого волка»? Не выйдет! Ты – обычная мелкая мразь, решившая стать счастливой за счет других. Ты презираешь и тех, кто рядом с тобой, и тех, кого ты грабишь, и тех, с кем воюешь. Разумеется, один ты хороший. А на подлости тебя толкнули обстоятельства… Наверное, утешаешь себя тем, что ты несравненно лучше этих бритоголовых дебилов? Чем ты лучше их, Врублевский? Ты хуже во сто крат, потому что они по крайней мере искренни в своей подлости, а ты из породы тех, кто и их предаст, когда наворует вдоволь. И ты все время будешь находить для себя оправдания… Говоришь-то ты хорошо. Правильно все говоришь. Да вот беда – делаешь-то все по-другому. Ты предашь лучшего друга и простишь себя. Ты будешь обманывать любящих тебя и найдешь себе оправдание… Себя ты никогда не осудишь. Может быть, только слегка пожуришь, но опять же – любя… Ты придумал себе красивое оправдание: «Тот Врублевский умер честным человеком». Он не умер, Врублевский. Это ты его предал и убил. Собственными руками. Дерьмо ты, Врублевский.

– Это все? – устало спросил он, – Все верно, все правильно. А теперь иди.

– А я-то?! Я?! – каким-то истерическим смехом рассмеялась она. – Я была подстилкой предателя… Дура! Ой, дура!..

– Еще о муже вспомни, – посоветовал он. – Об этом «святом человеке, не заслужившим такой жены». Скажи, что ты ошибалась, заблуждалась, что это было временное помутнение рассудка… А еще лучше, что это я тебя обманул, пустив пыль в глаза… Уходи, Наташа. Я очень устал…

– Да, ты прав: я такая же мразь, как и ты, – сказала она. – Невиновных нет… Потому-то мы и поливаем друг друга ушатами грязи, наслаждаясь своей болью… А знаешь ли ты, как холодно быть одной? Как нужно женщине понимание и внимание, пусть даже «искусственное», «суррогатное»? Нельзя быть семьей в одиночку… Господи, какая клоака кругом, какая грязь!..

– Сами создаем эту грязь, – сказал Врублевский. – Чужое только святые расхлебывают, а мы свое кушаем, то, что сами производим… Хватит играть, Наташа. Лично я уже устал от игры. На меня все время пытаются надеть какие-то чужие личины, какие-то странные маски. Меня видяттак, и хотят, чтобы я был таким, а я другой. Я устал от масок и хочу попытаться быть самим собой. Когда-то надо попытаться быть самим собой. Так почему бы не начать сегодня?.. Ты надела на меня чужую маску. Это был не я, Наташа. Ты уж извини…

Она молча одевалась, собирая небрежно разбросанные по комнате вещи. Вышла в коридор, натянула сапожки, надела полушубок и только тогда ответила:

– Не могу. Не могу я тебя извинить, Врублевский. Потому что ты так ничего и не понял… А вот ты меня извини. Это ведь я начала тогда эту игру… Не нужно этого было делать, но что уж теперь… Прощай, Врублевский. Не поминай лихом.

– Не буду, – пообещал он, глядя на закрывшуюся за девушкой дверь. – Не за что мне тебя упрекать. Это не ты, это я сорвался. В конце концов это я – мужчина, а следовательно, это я принимаю решения. Ты лишь предлагала, а я согласился… А теперь заставил тебя платить за мою вину. Наверное, ты права, и я стал самым настоящим подонком… Да, я оправдывал себя, но с каждым днем мне все труднее и труднее это делать… Очень сложно стало находить весомые оправдания…

Он подошел к креслу и устало опустился в него. В темноте размеренно отсчитывал секунды будильник, и казалось, что этот звук становится все громче, громче, заполняет собой всю комнату, гремит, словно набат… Врублевский поднял голову и посмотрел на висевшую на стене картину Ключинского.

– Ошибся ты, старик, – невесело усмехнулся Врублевский. – Я не похож на этого скрипача… Я вон тот, серый, с порванным ухом и обезумевшими от голода глазами… А скрипач…

Врублевский открыл футляр, вынул скрипку, прижал к щеке и полоснул по струнам смычком, словно ударил бритвой по венам. Напряженная рука вывела странный диссонанс и упала, безвольно повиснув.

– Не могу… Не могу… Как же жить? Что делать? И «правильно» живешь – в дерьме, и других рвешь, кусок себе зарабатывая – тоже в дерьме… Ключинский, скажи мне, старик, откуда у тебя столько мужества идти по однажды выбранной дороге? Почему тебе так легко идти по ней? Тяжело… но легко?! И почему так тяжело мне?..

Он убрал скрипку обратно в футляр и засунул ее на антресоли, забросав сверху старыми, никчемными вещами. Закурил, разглядывая сквозь оконное стекло кружащийся в свете фонарей снег… И выбросив недокуренную сигарету в форточку, решительно направился к выходу.

– Не могу я здесь оставаться, – одеваясь, бормотал он. – Здесь я окончательно сойду с ума… На мороз, под снег, но только выбраться из этой тишины… Не могу я оставаться с собой наедине. Этой «компании» я не выдержу…

Сбежав вниз по лестнице, он направился было к машине, но передумал и пошел по полутемной улице пешком. Засунув руки в карманы и низко опустив голову, он шел и с каждой минутой ускорял шаг. Наконец не выдержал и побежал. Бежал туда, где виднелся свет и слышались чьи-то голоса. Бежал к людям. Бежал от самого себя.

Он не заметил высокую, горилообразную фигуру, вышедшую из парадной напротив. Миронов сделал в сторону убегающего Врублевского неуверенный шаг, поднял руку, словно собираясь окликнуть, но, словно сомневаясь, остановился и промолчал, задумчиво глядя ему вслед. Когда Врублевский скрылся за поворотом, поднял воротник куртки, кутаясь от холодного ветра, и медленно побрел в противоположную сторону…

ГЛАВА ВТОРАЯ

…Ох и ушлый вы народ, аж на оторопь берет.

Каждый мнит других уродом, несмотря, что сам урод…

Л.Филатов Филимошин соскочил с постели и, сгоняя остатки сна, несколько раз отжался от пола. Часы показывали шесть утра – начало рабочего дня журналиста. Натянув спортивный костюм и обувшись в кроссовки, он вышел из номера, спустился на улицу и неторопливой трусцой направился к лесопарку. Недалеко от площадки для выгула собак был оборудован небольшой спортивный комплекс: брусья, несколько видов перекладин для подтягивания, небольшой деревянный настил, расчерченный краской под выполнение катов, и имелась даже сваренная из проржавевшей арматуры штанга. Последнее Филимошина не интересовало: по вечерам, трижды в неделю, он посещал атлетический зал. А вот деревянный настил был очень кстати. Каждое утро, независимо от погоды, ровно в 6.15 Филимошин бежал в лесопарк и ровно тридцать минут отрабатывал технику катов. Филимошин занимался карате уже свыше пяти лет и имел вполне заслуженный черный пояс с красной полосой. Филимошин очень тщательно следил за своим здоровьем: спал не менее восьми часов, питался три раза в день в строго определенное время, утром – зарядка и пробежка, вечером – спортзал или бассейн.

Конечно, имея профессию журналиста, требующую большой оперативности и полную неожиданностей, соблюдать подобный режим было нелегко, но все же Филимошин старался. Его самочувствие, быстрота реакции, выносливость, даже настроение – все это было неотъемлемым условием качественных, острых и злободневных репортажей, ибо самым ценным инструментом в его профессии был он сам. Человек в плохом настроении не может написать хороший репортаж, а головная боль может помешать в нужный момент сплести хитроумную сеть вопросов на жертву-интервьюируемого. Этого себе позволить Филимошин не мог. Работа для него была всем, и вне работы его не существовало. Он не ел, а кормил свой организм, который обязан был пробегать в день десятки километров и работать четко, в полную силу, почти на грани возможностей. Он не приводил себя в порядок – он создавал имидж человеку, который обязан был выглядеть так, что бы его беспрепятственно пропускали даже в апартаменты Президента. Он не читал, не смотрел телевизор и не учился – он собирал базу данных для сложнейшего компьютера, работающего в его голове, компьютера, способного моментально просчитать все варианты построения беседы с интересующим его лицом и тут же перетасовать эти вопросы-ответы в таком порядке, что бы в его изложении, оставаясь теми же, они получили новую окраску, новый смысл.

Нет, Филимошин никогда не брал заказы на дискредитацию чьих-то врагов, и уж тем более никогда не брал от кого-либо деньги за интервью или репортажи. Брезговал он и предложениями создать какому-либо предприятию своеобразную рекламу, сделав о нем очерк или статью. Открывать людям глаза на то, что не замечалось ими, или же утаивалось от них – вот что было для Филимошина важно. Заинтересовать, шокировать читателя, поднять тираж газеты, хотя – это было уже «вторично». Филимошин знал точно: в нашем смутном времени тайны и загадки повсюду, нужно только не лениться и искать их, а уж если удастся откопать сенсацию… Нужно искать, искать неустанно, неутомимо, не боясь за себя и не переживая за своих близких, искать и вытаскивать на всеобщее обозрение. Люди должны знать то, что увидел Филимошин, и должны знать, в каком свете он это увидел. Информация должна быть субъективной. Кому интересна объективность. Это неинтересно и даже скучно. Журналист – не магнитофон, он должен раскрасить информацию в свои цвета.

Ради сенсации Филимошин готов был пожертвовать и собой, и другими. Разумеется, сознательно, расчетливо и взвешенно. Ради тех же «озверевших ежиков» он не стал бы даже мозоли на ногах натирать, бегая и проверяя информацию, но если бы ему сегодня предложили доказательства порочности Девы Марии, а завтра, после выхода газеты, отдать жизнь в обмен на эту информацию, Филимошин согласился бы, не раздумывая.

А вот с «журналистской этикой» у него были некоторые проблемы. Прежде всего – информация, считал Филимошин. А уж каким образом он ее получил и что будет после ее опубликования – дело десятое. Люди покупают газету, чтобы получить ведро сплетен, и Филимошин считал себя обязанным наполнить это ведро. Иногда приходилось даже выдумывать. Но делал он это старательно, и от души. Кто сказал, что у Ленина не могло быть внебрачных детей? Где справка, покажите! Нет справки. А раз нет справки, то существует возможность того, что дети все-таки были. Раз так, нужно эту версию отработать. Кто любил Ленина, кроме Крупской, Дзержинского и пролетариата? Инесса Арманд. Так почему же он не мог отвечать ей взаимностью? Где это сказано? Покажите справку, что он ее не любил. Нет справки? Значит, такая возможность существует. Все! Первая дюжина внебрачных детей Ленина готова. Народ узнал возможность такого… м-м… факта. Народ развлечен, народ доволен.

Филимошин делал все это не для себя. Филимошин делал это для народа. Кто сказал, что если сто раз повторить слово «сахар», во рту слаще не станет? Чушь! Если опубликовать сто статей о «коррумпированной и бездействующей милиции», у народа возникнет «смутное осознание того, что милиция делает что-то не то», а точнее, ни у кого не останется сомнений, что милиция прогнила насквозь, и в ней не осталось ни одного честного человека. В конце концов такие факты имеют место быть? Имеют. А значит, замалчивать их было бы преступлением. Слава Богу, у нас не тридцатые года… Нет, по сути дела, и пару хороших слов надо было бы сказать, но… это ведь не разоблачение, не сенсация, а стало быть, пусть этим занимаются те, кто не способен добывать информацию.

С бандитами было еще проще. Информацию о совершенных и готовящихся преступлениях он черпал из милицейских сводок, от своей агентуры как в радах милиции, так и в среде бандитов. Раньше, в самом начале своей карьеры, когда Филимошин был еще совсем молодых и неопытным, он выслеживал свои жертвы, ходя за ними по пятам с диктофоном в одной руке и фотоаппаратом в другой. Тогда он и получил свое первое «боевое» прозвище – «Филёршин». Но потом он заматерел, набрался опыта и теперь имел огромную агентурную сеть, доставляющую ему информацию из разных уголков города. Охота на бандитов была, безусловно, опасна. Но трусом Филимошин не был. Бывали случаи, когда он, рискуя жизнью, фотографировал с крыши дома или из окна подвала совершаемое преступление, снимал перестрелку бандитов с милицией или сутками сидел в засаде, ожидая, когда бандиты засунут нож под лопатку приговоренной жертве. Предотвращением преступления должна заниматься милиция, а Филимошин проводил расследования и даже в чем-то помогал милиции раскрывать преступления. Кому же не интересно посмотреть на фотографию расчлененного трупа, или цветную, «художественную» фотографию отрезанной головы? Но даже холод, голод и опасность не стоили того, удивительного по остроте ощущения, которое возникает во время охоты на человека. Очень захватывающее занятие!

Когда Филимошин осознал это, у него было уже второе «боевое» прозвище – «Мерзавчик». Филимошин на дураков не обижался, он им мстил. Не то, что бы Филимошин использовал возможности работы в личных целях, просто он менял направление поиска в сторону своего обидчика. А как говорят англичане: «В каждом шкафу есть скелет». Разумеется, Филимошин знал о том, что многие из его «агентов» поставляют ему «заказанную» информацию. Но это его не смущало. «Расскажи мне про своих врагов, а про тебя и твоих друзей мне расскажут твои враги». Этим законом добычи информации Филимошин и пользовался.

Филимошин никогда не брал денег. Он считал себя честным человеком. Поэтому он очень обиделся, когда на предложение сделать интервью капитан Сидоровский как-то сказал ему:

– У тебя, Филимошин, понятие о чести укладывается в пару столбиков на первой странице воскресной газеты, а объяснять что-то таким людям, как ты, все равно, что метать бисер перед свиньями. Ты ничего не поймешь. Не дам я тебе интервью. А вот в морду дам, если через пять минут ты все еще будешь сидеть в моем кабинете.

– Вы так ненавидите журналистов за то, что они разоблачают нечистоплотность милиции? – обиделся Филимошин. Сидоровский некоторое время молчал, размышляя – отвечать ему или нет, но все же сказал:

– Ты можешь мне не поверить – и ты-то наверняка мне не поверишь, – но я очень люблю журналистов. Я сам мечтал быть журналистом, но так уж получилось, что стал оперативником… И именно потому, что я очень уважаю эту профессию, все, что происходит сейчас в газетах и на телевидении, для меня как серпом по коленке. Очень близко воспринимаю. Но до сих пор я испытываю уважение и даже восхищение перед настоящими журналистами. Поэтому появление в их среде таких, как ты, для меня очень болезненно. Дай Бог, чтобы люди видя таких, как ты, помнили о том, что ты сначала – Мерзавчик, а уж потом – журналист. Журналист сродни учителю или священнику – он учит людей, влияет на них, несет им что-то… А ты несешь только дерьмо. Я не идеализирую журналистику. Журналисты – живые люди со своими слабостями и ошибками, но такие, как ты – это уже перебор. А таких, как ты, сейчас много. И из-за таких, как ты, люди перестают веритьвсем журналистам… Только ты вряд ли все это поймешь. И ты обидишься на меня, а не на себя. Себя ты оправдаешь и простишь. А потому – вон из моего кабинета!

Филимошин и не подумал обижаться. Он просто написал еще с дюжину статей о «продажной и коррумпированной милиции»… Злость иногда помогала Филимошину писать. Он впитывал в себя информацию, пропускал ее через свою злость, свое мировоззрение и свой опыт и выдавал читателям уже не просто факты, а «факты Филимошина». Объективность он отвергал как безликость, а вот субъективность имела остроту, характер, лицо… В детстве Филимошина покусала собака, и с тех пор он писал о них с глубокой искренностью и вдохновением. Несколько раз его штрафовала ГАИ, и Филимошин соотносил это происшествие с укусом собаки, даже наслаждаясь этой обидой, вынашивая ее для очередного репортажа. А что бы никто не смог упрекнуть Филимошина в предвзятом отношении к милиции, он время от времени воспевал «честного человека полковника Бородина», боровшегося за чистоту в милиции, давая тем самым понять читателям, что в органах еще остались люди, способные понять их нужды, заступиться и оградить. В результате Филимошина даже пару раз упрекнули в симпатии к правоохранительным органам. Филимошин терпел. Он был выше этого.

А сейчас жителей города интересовала личность популярной певицы, прибывшей на гастроли, и Филимошин обязан был рассказать им о ней. Обязан добыть информацию. И он ее добудет. Любым способом…

Филимошин закончил утренние упражнения и вернулся в отель. Проходя мимо сонного портье, поинтересовался, не встала ли еще Елена Лунева, и получив отрицательный ответ, поднялся к себе в номер. Принял контрастный душ, докрасна растерся жестким полотенцем, переоделся в темно-синий костюм и заказал в номер кофе.

Филимошин чувствовал себя прекрасно. Легкий зуд предстоящей охоты уже охватил его, и в успехе он не сомневался. Неудачи были редки, но даже их он использовал во благо, делая выводы, анализируя, учась и совершенствуясь. Он никогда не рассчитывал на легкую победу. Хороший репортаж не дается легко, а профессия журналиста ассоциировалась у него с профессией золотодобытчика: тут и тщательная подготовка, изучение материала, изнурительный поиск, полный опасностей и невзгод, и трудная работа по добыче информации, и защита ее от конкурентов, и знание законов, позволяющих вести «разработку ископаемых», и многое, многое другое… Но все эти трудности враз стирались из памяти, и усталость покидала счастливца, обнаружившего огромный золотой самородок или кемберлитовую трубу, обещающую добытчику не один и не два драгоценных камня. Много, очень много трудолюбия, терпения, умения и чуточку удачи – это необходимо каждому охотнику. Только с первого взгляда кажется, что взнесенный на гребень славы или богатства – баловень судьбы. Сколько за этой кажущейся «случайностью» стоит трудов, ожиданий, разочарований, терпения, поисков, неудач и побед! Но изнурительные месяцы и годы работы забывают и окружающие, и сам победитель, приписывая результаты трудов игре слепой Фортуны. Счастливчик ставит ей это в заслугу, завистники – в вину. Охотники за удачей, баловни судьбы, любимцы фортуны – так зачастую называют самых неутомимых трудолюбцев. Филимошин знал цену этих удач. И никогда не надеялся только на случай. Его уверенность в победе зиждилась на опыте и навыках, приобретенных за долгие годы работы. Он верил в удачу, потому что верил в себя.