Текст книги "Охотники за удачей"

Автор книги: Дмитрий Леонтьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)

– А ведь ты пролезешь в него, – задумчиво глядя на племянницу, сказала Сидоровская. – Только прыгнуть не сможешь. Этажи высокие, внизу кусты… Послушай, маленькая, я хочу, чтобы ты сделала для меня одну очень важную вещь… Ты ведь не испугаешься темноты, малышка?

– Испугаюсь, – ответила она, – Не оставляй меня одну, тетя Наташа. Я так боюсь, что умру со страху, если ты уйдешь…

– Я не уйду, маленькая, не уйду. Сейчас мы с тобой найдем здесь какие-нибудь тряпки, свяжем из них веревку и попытаемся спустить тебя вниз… Подойди к окну. Не бойся, я здесь, с тобой… Видишь, вон там, справа, начинается лес? Когда я тебя спущу вниз, ты должна будешь быстро-быстро бежать к нему. Забежишь как можно дальше и затаишься. Тебе будет очень холодно и страшно, но ты должна будешь сидеть там до тех пор, пока не рассветет…

– Но, тетя Наташа…

– Подожди, не перебивай. У нас очень мало времени, и если ты будешь меня перебивать и капризничать, то… я обижусь. Если тебя будут звать, ты не должна откликаться, поняла? Ни в коем случае не должна откликаться и идти к тем, кто тебя зовет. Что бы они ни говорили, как бы ни упрашивали – не ходи к ним. Это враги. Поняла?

«А ведь она не сможет позвать на помощь, – с острой тоской поняла Наташа. – Будь она постарше хотя бы года на три, можно было бы еще надеяться, объяснить ей все, дать инструкции… Но ей всего шесть лет, и все, что можно от нее требовать – это как можно лучше спрятаться. Спрятаться и, может быть, спастись… Когда я подготовлю веревку и высажу эту чертову раму, раздастся грохот, они прибегут сюда и спустить девочку я не успею. А если ей удастся добежать до леса, найти ее будет невозможно. Утром она доберется до города… А потом?.. Господи, а ведь нас к этому времени уже не будет в живых… Какой кошмар – знать, что через несколько часов ты умрешь и шансы на спасение ничтожны… Да их попросту нет! Нет… Тихо! Спокойно, не паникуй! Тебе нельзя паниковать. Ты сейчас должна собрать в кулак всю волю и выжать из ситуации все, что только можно. А можно не так уж и много. Звать на помощь бесполезно – до города шесть километров, место тихое, безлюдное, кричи – не кричи, никто не услышит… Сережа, Сережа, как же не вовремя ты уехал! Ах, если бы ты был в городе! Почувствовал бы беду, бросился искать меня… Ведь обязательно почувствовал бы! Он любит меня, а я… Я дура!.. Спокойней, спокойней, держи себя в руках. Думай, думай! В милицию ей идти нельзя. Эти подонки говорили о полковнике Бородине как о своем покровителе. Кто еще с ними завязан, я не знаю, а рисковать нельзя. Даже если послать к кому-то из Сережиных друзей, то где гарантия, что Бородин не сможет до нее дотянуться? Он – начальник, он сможет создать благоприятную ситуацию для того, чтобы расправиться с ней, и никто не сможет ему помешать. То, что он “перевертыш” и негодяй, надо еще доказать, а это так быстро не делается. Нет, в милицию сейчас ее направлять опасно… Тогда куда? Где она будет в безопасности? Кто сможет ее защитить и воспользоваться информацией, чтобы… Господи, как же страшно об этом думать! Чтобы узнать, что с нами случилось, и отомстить за нас… У близких ее будут искать. Требуется решение необычное, чтобы никому и в голову не пришло искать ее там, и тем ни менее, чтобы это был сильный и надежный человек. Человек, который спосо… Врублевский! Володя Врублевский! Он бандит, но он враг Шерстневу, и он – настоящий мужчина. Если такие, как он, берутся кого-то охранять, то скорее погибнут сами, но не предадут и не струсят. Он ведь действительно немного «варвар», а у таких людей есть уникальные, давно утраченные в цивилизованном мире обязанности перед теми, кто в них нуждается, чувство чести, отвага… В конце концов я просто знаю, что он сумеет ее защитить и передаст Сидоровскому… Они же враги… Они ненавидят друг друга… Но он все равно защитит ее и, дождавшись Сидоровского, расскажет ему все. Слава Богу, что есть еще такие “варвары”…»

Она посмотрела на испуганно застывшую в своем углу Светлану.

«Бедняжка, ее так и переполняет ужас. Представляю, каково ей сейчас, если даже меня насквозь страх прожигает… Но ничего, малыш, ничего. Мы еще всех их перехитрим и выйдем победителями. Мы еще повоюем… Глазенки-то у нее какие испуганные, загнанные… Господи! Услышь меня! Накажи их! Спаси ее и накажи этих мерзавцев за мою боль и за ее страх!»

– Светланка, – весело сказала она, – а где та сумочка, с которой ты все время ходила? Куда ты ее дела? Там у тебя фломастеры были, мелки разные…

– Вот, – протянула ей фломастер девочка. – Ты хочешь рисовать?

– Да, я сейчас немного порисую, – Наташа огляделась в поисках бумаги.

Не найдя ничего подходящего, оторвала клочок обоев и жирными цифрами написала номер телефона Врублевского. И тут ей в голову пришла еще одна идея. Идея, от которой даже на ее измученном лице на мгновение промелькнула торжествующая и злорадная улыбка. Такими же отчетливыми, жирными цифрами она вывела на бумаге еще один телефон и код Петербурга.

– Возьми это, – протянула она девочке бумагу, – спрячь хорошенько. Это самое главное, что ты должна сделать: позвонить по этим телефонам. По одному номеру тебе ответит дяденька, его зовут дядя Володя. Запомнила? Расскажешь ему все. Он будет о тебе заботиться и охранять. Потом позвонишь по второму номеру… Нет, пусть лучше дядя Володя позвонит туда и оставит информацию. Приедет один очень симпатичный старик. Его зовут дядя Коля. Вряд ли ты его помнишь… Он очень похож на Шона Коннери… Впрочем, откуда тебе знать Шона Коннери? Это такой крепкий, веселый и обаятельный старик, с седыми усами и небольшой седой бородкой. У него под этой бородкой на скуле есть шрам, ты увидишь. Вот здесь, с правой стороны, у него выглядывает красно-белая полоска шрама. Он старше меня, старше твоего папы… Ты его обязательно узнаешь. Его нельзя не узнать… Уж он-то точно тебя найдет. Расскажешь ему все и скажешь, что я очень просила его обидеть этих злых дяденек как можно сильнее. Он старенький, но он так умеет обижать, как больше никто не умеет. Если бы он был сейчас в городе, мы бы с тобой…. Ах, опять я про это… Ты все запомнила? Как только я опушу тебя вниз, быстро-быстро бежишь в лес, прячешься там, а потом пробираешься в город и звонишь по этим телефонам. Поняла?

– Нет, я без тебя никуда не пойду. Я боюсь.

– Я постараюсь убежать вслед за тобой, – успокоила ее Наташа. – Только я побегу в другую сторону. Это как в догонялки играть. Помнишь, когда все в разные стороны разбегаются? И если все будет хорошо, то мы встретимся… Ты помнишь магазин, где на витрине стоит большая и красивая кукла в голубом платье? Она тебе очень понравилась, папа обещал ее купить для тебя, но… не успел… Помнишь, где этот магазин? Эта кукла все еще стоит там на витрине. Ты придешь к этому магазину, встанешь в какой-нибудь парадной или в подворотне неподалеку и будешь ждать меня. Я постараюсь прийти… Но если я все же… задержусь, звони по этим телефонам. Ни с кем не разговаривай и никому не верь. Если тебя спросят, кто ты и что там делаешь, ответь, что просто гуляешь и сейчас подойдет твоя мама. Если спросят, как тебя зовут, ответишь, что… Наташа. Как и меня – запомни. В милицию не ходи. Жди дядю Володю. Все запомнила?.. Тогда за дело. Сейчас мы с тобой будем плести толстый и прочный канат…

Это оказалось сложнее, чем представлялось на первый взгляд. Единственным оказавшимся под рукой материалом была обивка дивана и кресел. Правда, в углу комнаты Наташа нашла три холщовых мешка, неизвестно как попавших сюда, но все же работа двигалась мучительно медленно. К тому же нестерпимо болело истерзанное тело, наступать на больную ногу было практически невозможно, и ко всем прочим бедам Наташа почувствовала сильное головокружение и тошноту – сказывались безжалостные удары по голове. Превозмогая навалившуюся слабость, она внимательно осмотрела каждый узел изготовленного каната, попробовала на разрыв – подойдет. Лучше уже не сделать: нет времени, да и не из чего. Как можно веселее подмигнула с тревогой наблюдающей за ней девочке:

– Видишь, какие мы молодцы? Все успели… Теперь будем ждать. И ничего не бойся, малышка. Мы умнее их и хитрее… А теперь повтори все, чему я тебя научила. Что ты будешь делать, когда я спущу тебя вниз?..

Машина пришла через двадцать минут. Миронов, уже оповещенный по радиотелефону о том, что операция прошла удачно, услышав шум мотора, направился было к лестнице, когда в комнате, где были заперты пленницы, раздались громкий звон стекла и сухой треск ломающегося дерева. Не теряя времени на открывание замка ключами, он с короткого разбега ударил в дверь плечом, вышибая ее вместе с петлями и замком. Наташа стояла у разбитого окна, с трудом удерживая в руках самодельный канат из связанных воедино обрывков ткани, и осторожно стравливала его, опуская ребенка за окно. Когда Миронов ворвался в комнату, она испуганно обернулась, с отчаянием глядя на него. На секунду их глаза встретились, потом она отвернулась и продолжила свою работу. Наконец канат ослаб, она выпрямилась и облегченно вздохнула. В тот же миг кто-то сильно толкнул Миронова, отбрасывая от входа, и разъяренный Смокотин в два прыжка пересек комнату, ударом в лицо швырнул на пол пытающуюся преградить ему путь женщину и, по пояс высунувшись на улицу, закрутил головой, пытаясь хоть что-то различить в ночной тьме.

– Не вижу! – крикнул он столпившимся внизу бандитам. – Но она где-то здесь. Она не могла далеко уйти. Ищите ее! Далеко она не побежит – испугается темноты. Найдите ее во что бы то ни стало! Юра, сбегай на дорогу, может быть, она побежала в город. А я сейчас узнаю, куда эта стерва ее отправила… А ты куда смотрел?! – набросился он на Миронова. – Я же предупреждал тебя… Ладно, потом разберемся, сейчас не это главное…

Схватив Сидоровскую за волосы, он волоком дотащил ее до кровати в соседней комнате и, невзирая на отчаянное сопротивление, привязал запястья к изголовью кровати шнуром от стоящего тут же светильника.

– Сейчас, стерва, ты мне все расскажешь, – пообещал он, вытаскивая из прикроватной тумбочки ножницы. – У меня времени на раскачку нет, поэтому буду эффективен и краток. Я сейчас с тебя начну живьем шкуру сдирать, и ты мне все расскажешь. Очень быстро расскажешь. Этого еще никто не выдерживал. А потом выпущу тебе кишки и…

Он замолчал и недоуменно уставился на женщину. На ее лице появилось удивление, почти тотчас сменившееся пониманием и еще каким-то странным выражением, которое в других условиях можно было бы принять за благодарность. Прослеживая ее взгляд, он начал медленно поворачиваться, но не успел. Послышался сухой щелчок, словно сломали огромный карандаш, и под левой грудью у девушки появилась маленькая черная дырочка, из которой через мгновение плеснула на простыни кровь. Ее тело содрогнулось, выгибаясь дугой, и опало, безжизненно распластавшись на кровати…

– Ты… Ты что сделал?! – ошарашенно спросил Смокотин на не торопящегося убирать пистолет Миронова. – Ты что сделал, идиот?! Ты хоть понимаешь, что ты сделал?!

– Она меня перед шефом опозорила, – спокойно ответил Миронов. – Получается, что это я виноват в потере девчонки. Не хочу, чтобы шеф обо мне плохо думал… А ведь может подумать…

Пистолет в его руке раскачивался, словно в так словам, то и дело поглядывая черным зрачком на живот Смокотина. И этот «выразительный взгляд» намекал Смокотину, что «плохо выглядеть» в глазах шефа Миронов действительно очень не хочет.

– А кто тебя в чем обвиняет? – пожал плечами Смокотин, не отводя взгляда от никелированного пистолета, – Шеф и сам говорил, что без накладок в любом деле не обойтись. Не ошибается только тот, кто ничего не делает… Ну, недоглядели мы немного, – он сделал ударение на слове «мы», – но ведь основная часть работы прошла удачно… Задание мы выполнили. А девчонка… Никуда она не денется. Мозгов у нее не хватит, чтобы долго скрываться. Начнем поиски, Шерстнев через Бородина организует милицейский розыск… Найдем. Да и не так уж страшна она для нас. Это даже не оплошность, а так… недоразумение. Вот если бы баба сбежала, тогда да, тогда это была бы непростительная ошибка. Но ты ведь пристрелил ее… при побеге… Так в чем же тебя можно обвинить? Ты же ее лично пристрелил, – он опять выделил слово, только на этот раз уже – «лично», Я сейчас позвоню шефу, и мы примем меры к розыску…

Миронов согласно кивнул и убрал оружие. Смокотин с трудом сдержал вздох облегчения.

– Ну ты и отмороженный, – с каким-то невольным восхищением сказал он. – Уж насколько я псих, но у тебя подчас совсем «крыша» съезжает… Ты бы подумал над этим на досуге… Нет, это я не в обиду, но порой с тобой очень сложно иметь дело… Ладно, все образуется… Никуда она не денется.

Немного успокоившись, он набрал номер Шерстнева на радиотелефоне и сообщил:

– Шеф, это опять я. Основная часть работы прошла на удивление удачно. С бабами покончено, документы подписаны. Но есть одна ма-аленькая неувязочка, исправимая, но досадная. Мои ребята сейчас работают над ее исправлением, но я решил на всякий случай поставить вас в известность. Требуется небольшая перестраховочка. Дело вот в чем…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

За чужую печаль и за чье-то незванное детство

нам воздается огнем и мечом и позором вранья,

возвращается боль, потому что ей некуда деться,

возвращается вечером ветер на круги своя.

А.Галич …Но доброта не зря на свете, и сострадание не зря…

Р. Казакова Толстяк открыл один глаз и недовольно уставился на тяжелый кирзовый сапог, утвердившийся на драном одеяле прямо перед его носом. Сапог был пыльный, с прилипшим к подошве голубиным пухом и пометом. Тяжелый сапог, добротный. Таким сапогом в живот получишь – от макушки до пяток как огнем обожжет, неважно, что на тебе толстый свитер и плотная войлочная куртка, выкроенная из старой армейской шинели. Толстяк открыл второй глаз и вздохнул – прилипший к сапогу пух гневно заколыхался.

– Сейчас опять врежу! – монотонно пообещал голос сверху. – Подъем, бомжара!

– Да, да, – сказал Толстяк. – Я уже… Уже ухожу…

Он сел, с шумом поскреб в голове, вычесывая из волос накопившийся там за ночь мусор, и посмотрел на вставленного в сапоги милиционера. Принадлежавший сапогам сержант был под стать кирзачам – массивный, грубо скроенный, казенный. На чердаке было жарко, по щекам сержанта катился пот, и он недовольно сопел, явно ненавидя и духоту чердака, и пославшее его сюда начальство, и Толстяка. Впрочем, нет. К Толстяку он ненависти не испытывал. На ненависть надо тратить силы, а расходовать их на такое ничтожество, как Толстяк, сержанту было лень. Он его презирал. Что и не замедлил выразить, вытерев птичий помет с подошвы о подстилку Толстяка.

– Одна зараза от вас, – брезгливо морщась, констатировал он. – Все кругом загадили, вонючки. Собрать бы вас всех вместе, да куда-нибудь на необитаемый остров отправить…

Толстяк поскреб густую щетину на подбородке и снова вздохнул. Сержант сквозь зубы сплюнул на песок и концом резиновой дубинки ткнул в небольшую картонную коробку, стоящую рядом с одеялом.

– Что здесь? Ворованные электросчетчики? Вываливай все, показывай.

Толстяк послушно перевернул коробку, разбрасывая по одеялу свои нехитрые пожитки: пару мятых рубашек, брюки, вязанную шапочку, ботинки с заменяющей шнурки бечевкой, рюкзак без одной лямки, пару алюминиевых ложек, нож с обломанным лезвием, спички, обмылок, завернутый в кусок полиэтилена, и небольшую пластиковую коробочку из-под импортного мыла, в которой хранил нитки, пуговицы и маленький пузырек с марганцовкой.

Сержант брезгливо поворошил этот мусор носком сапога и повторил:

– Все кругом загадили, сволочи…

– Петриков! – позвали от входа. – Где ты там застрял?

– Здесь я, справа от входа, – отозвался сержант. – Бомжа нашел.

– Дохлого?

– Нет, жив пока…

– Гони его в шею, – посоветовал тот же голос. – Пусть на соседнюю территорию выметается. А еще лучше, в другой город.

– Понял? – спросил сержант, размазывая пот по щекам. – Чтобы через минуту тебя здесь не было!

Толстяк кивнул и принялся запихивать свои пожитки обратно в коробку.

– Петриков, – снова позвали от входа.

– Ау?

– Спроси его про девчонку. Может, видел?

– Ты здесь девчонку лет шести не видел? – спросил сержант, расстегивая верхние пуговицы на шинели. – Ф-фу, жара какая… Опрятная такая девчонка, ухоженная, светловолосая, с карими глазами? В чем одета… черт ее знает. Она из горящего дома успела выскочить, так что одета наспех. Весной холодно, а она, скорее всего, без верхней одежды, на улице должна быть заметна… Видел?

Толстяк отрицательно покачал головой.

– Еще бы ты что-нибудь нам сказал, – проворчал сержант, – дождешься от вас помощи… Пшел отсюда! Если через пять минут вернусь и найду тебя здесь – пеняй на себя…

Сержант повернулся и, пригибаясь, чтобы не задеть макушкой низкий потолок, направился к выходу. Толстяк посмотрел ему вслед и снова вздохнул. В том, что сержант не вернется, он был уверен, но в небольшое чердачное оконце уже вовсю светило не по-весеннему щедрое солнце, и пора было вставать и приниматься за дела. Толстяк отряхнул пыль с куртки, огладил ладонями длинный коричневый свитер, поплевал на руки, приглаживая всклокоченную шевелюру, и выбрался из своего пристанища на лестничную площадку. На первом этаже забрался под лестницу, открыл пожарный кран и, громко фыркая, подставил лицо под струю холодной, грязно-желтой воды… И получил сильный удар сзади по почкам, бросивший его наземь, прямо в растекавшуюся по кафелю лужицу.

– Тебе что, козел, жизнь опаскудила?! – прорычал не замеченный Толстяком вовремя амбал в малиновом пиджаке. – Ты что в моем подъезде забыл, овца?! Ты что мне тут гадишь, а?!

Вжавшись в угол, Толстяк закрыл руками голову и съежился, насколько это было возможно при его комплекции. Парень еще несколько раз пнул его остроносым ботинком в бок и приказал:

– Закрывай кран!.. Быстрее!.. Теперь ложись на брюхо в лужу и катайся в ней… Ну!..

Получив еще несколько ударов в живот, Толстяк послушно растянулся на грязном кафеле.

– Теперь ползай, – распорядился «малиновый пиджак». – Давай, свинья, живее ползай, живее! Всю лужу собой вытирай! У-у, чмо проклятое!.. Теперь вставай и бегом отсюда! Быстрее!

Держась рукой за саднящий бок, Толстяк затрусил к выходу, но не успел – возле самой двери все тот же остроносый ботинок впечатался ему пониже спины, придавая ускорение, и пулей выбежав на улицу, бедолага растянулся в снежной жиже, щедро приправленной песком и солью.

– Еще раз здесь увижу – убью! – пообещал «малиновый пиджак», проходя мимо.

Толстяк благоразумно не поднимался с асфальта до тех пор, пока его мучитель не сел в машину и сверкающая полировкой «вольво» не скрылась за углом дома, увозя прочь нового «властелина жизни». Только после этого он встал, осторожно ощупал руками ноющие бока, оглядел то, во что превратилась его и без того ветхая одежда, и снова вздохнул.

«Это еще ничего, – подумал он, щурясь на яркое солнце. – Лохмотья быстро высохнут, да и сало меня в очередной раз спасло – вроде, ничего не сломано… А вот Хромого, что в подвале за универсамом жил, такие же “малиновые пиджаки” машинами переехали только за то, что после первого предупреждения из их дома не убрался. Два «джипа» по нему туда и обратно прошлись – смотреть не на что было. Мясо, и мясо… Так что мне еще повезло».

Он доковылял до детского садика и уселся на низенькую скамеечку. Сегодня отсюда его никто не гнал – была суббота, и садик не работал.

По причине все той же субботы на улицах было малолюдно – большинство еще нежилось в кроватях, позволяя себе как можно полнее почувствовать ленивую истому выходных. Толстяк зябко передернул плечами – впитавшаяся в одежду влага добралась до тела, и тоскливо посмотрел на окна дома напротив. Представил себе, что вон те окна, зашторенные темно-зелеными занавесками, это окна его квартиры, и ему остается только подняться, достать ключи и вернуться ксебе домой. Он войдет в прихожую, снимет с себя драные сандалии, пройдет в ванную комнату, откроет воду и, вылив целый флакон ароматной пенки, заберется в ванную. Вода будет теплой, пена заискрится под светом вычурных ламп, а он закурит толстую, коричневую сигарету и…

Кто-то потрогал его ногу. Очнувшись от грез, Толстяк открыл глаза и посмотрел на розовомордого свиноподобного бультерьера, деловито обнюхивавшего его сандалии. Шагах в десяти стоял лощеный мужчина лет тридцати пяти, одетый в модное пальто, и наблюдал за своим питомцем, с неподдельным интересом на лице ожидая дальнейших событий.

Но белобрысый отпрыск свиньи и ящерицы лишь ткнулся холодным пятачком в колено Толстяка и призывно завилял хвостом. Толстяк понял и поскреб его за ухом. Псу это понравилось и, забравшись передними лапами на скамейку, он требовательно зафыркал.

– Сигизмунд, ко мне! – позвал мужчина, на лице которого ожидание сменилось разочарованием. – Отойди от него, еще блох подцепишь.

Толстяк еще раз взглянул на темно-зеленые занавеси окон, вздохнул и поднялся. Пора было приступать к работе. Последнее время выживать в городе стало значительно труднее. Благосостояние основной массы горожан таяло подобно кусочку льда на солнцепеке, и это заметно отражалось на их милосердии. Да и нищих стало слишком много для такого маленького городка. Вновь ломалась годами выстраиваемая иерархия мира нищих и бездомных, деформируясь жутко, причудливо и подчас абсурдно. Мог ли подумать Толстяк еще каких-нибудь три-четыре года назад, что у него появятся «своя» территория, «свой» начальник (или, как любил называть себя дядя Леша – «авторитет»), «свой» рэкет и даже «бюро интимных услуг» под предводительством вертлявого и прижимистого Мишки-сутенера? Правда, весь «бордель» состоял пока из двух пропившихся до синевы бомжих – Машки Морозовой и Таньки Климовой, но ведь – почин! А как любил говаривать трижды проклятый всеми обездоленными политик: «Главное – начать».

Территория, отведенная «персонально» Толстяку, включала в себя три дома в новостройках. Ни кафе, ни магазина с заветным мусорным бачком на заднем дворе – какой уж тут доход? Но все равно приятно – три «собственных» шестиэтажных дома – это еще надо осмыслить. Не каждый «новый русский» может похвастаться таким состоянием. Впрочем, кроме гордости «обладания» это Толстяку ничего не приносило.

– И тут обман, – ворчал умный Профессор. – Мерзость и обман. «Собственность» называется. Хорошо хоть еще «приватизировать» не заставляют… Славно разделили, «по-справедливости». Ты, Толстяк, мужик незлобный, наивный, потому и получил «территорию» в три дома, с которых ни дохода, ни удовольствия. А тот же Черепок, хоть и вор, хоть и сволочь, но заимел и универсам, и кафе, и должность «сборщика», а ведь дань вы с ним одинаковую дяде Леше платите. Почему все так? Потому-что Черепок когда-то с самим Капитаном в зоне сидел, а ты обычным работягой на заводе был, да обычным бомжом остался. Какая же это справедливость, когда не поровну, не по совести, а по силе да по блату? И сделать ничего нельзя. Не жаловаться же дяде Леше на дядю Лешу? Ведь «арбитражный суд» у него все тот же Черепок олицетворяет. Уж мы-то сколько всего потерпели, казалось – что с нас брать? Так нет же, и до нас добрались. С нас по нитке, и какому-то мерзавцу – рубашка. Обман это. Мерзкий обман.

– А ты почему дяде Леше дань платишь? – спросил тогда Толстяк. – Возмущаешься и платишь. Вот и потребовал бы, чтобы Черепок и дядя Леша ушли, а на их место… Хоть бы и ты пришел. Может, хоть ты нас так мучить не будешь… Почему не требуешь, чтобы они уступили место?

Профессор долго молча открывал и закрывал рот, не находя достойного ответа, обиделся и отвернулся, для вида заинтересовавшись газетой, подобранной со скамейки в каком-то скверике. Не стал больше допытываться ответа и Толстяк, помня о тех двух наглых и откормленных уголовниках, которые год назад сломали Профессору три ребра, когда тот попытался возмутиться установленной дядей Лешей суммой «налога на собственность». Понимал он и то, что злится Профессор от бессилия и безнадежности.

Понимая, что происходит, почему это происходит и как это происходит, Профессор мог даже выразить свое мнение по существующему положению вещей («свобода слова»), но изменить ничего не мог. Он был, пожалуй, единственным из всех известных Толстяку бомжей, кто не ждал и не желал революции. Для всех остальных революция была спасением и надеждой на украденное во время бунта личное благополучие, а для Профессора революция прежде всего ассоциировалась с кровью, голодом и новым витком смуты и беззакония.

Толстяк тоже не хотел революции. Он не любил, когда кого-то били или убивали. Понимал он и то, что украсть он все равно ничего не сумеет, а если и сумеет, то это скоро отнимут да еще бока намнут, а стало быть, он все равно останется нищим и бездомным. Толстяк давно смирился со своей участью и радовался, когда удавалось прожить день и остаться живым и здоровым, когда было, где выспаться ночью, и было, чем перекусить днем. А о сложных вещах он не думал. Он это не любил и считал никчемным занятием. Ни еды, ни удовольствия этот процесс ему не приносил. Мечтать он любил, а вот думать… Толстяк был весьма невысокого мнения о своих умственных способностях, а потому не мучил себя зазря, и если надо было разрешить какую– то проблему или спросить о чем-то, обращался к Профессору.

К счастью, сложные проблемы возникали редко. «На дне» все мировые проблемы упрощаются до минимума: где переночевать и где достать на пропитание.

С первым было проще – чердаки и подвалы всегда гостеприимно открывали свои двери перед бездомными бродягами, а вот со вторым приходилось поднатужиться. Каждый зарабатывал столько, на сколько у него хватало фантазии. Черепок и Паленый одно время «подрабатывали» у рынка «безногими афганцами», переодевшись в приобретенный где-то камуфляж и повесив на грудь таблички: «Помогите инвалиду, потерявшему в Кабуле ноги». От настоящих ветеранов Афганистана они были так же далеки, как Толстяк от арабского шейха, и вряд ли смогли бы найти на карте Кабул даже с пятой попытки, но поначалу это не мешало им собирать баснословную выручку. И они не были «первооткрывателями». В больших городах из таких «афганцев» и «слепых музыкантов» можно было составлять полки и дивизии. В конечном итоге, как и предрекал пессимист-Профессор, подобные масштабы начали вызывать подозрения даже у самых сердобольных прохожих, и это в первую очередь ударило по настоящим бомжам, инвалидам и слепым. «Артисты» пришли, заработали и ушли, а вот выручка истинных «детей подземелья» упала едва ли не втрое. Досталось и Черепку, разоблаченному настоящими «афганцами». «Безногий инвалид» едва вырвался от разъяренных солдат и спасся только с помощью резвых ног и подгонявшего его страха. Но он и ему подобные все же успели сделать свое дело, уронив зерно сомнения на благодатную почву самооправдания. Разозленные столь явным надувательством, многие стали забывать простое правило милосердия – просящему дай, а обманывает он или нет, пусть это останется на его совести. Каждый поступок человека возвращается к нему умноженный многократно, и обманщик все равно будет наказан за свою ложь. Во всяком случае так уверял Толстяка полоумный Дорофеев по кличке «Флакон», которому довелось сидеть в Казани в одной палате сумасшедшего дома с чем– то не угодившим советскому правительству священнослужителем, и даже общавшимся с самим Порфирием Ивановым, которого тогда же запихали в психушку «строители светлого будущего».

Профессор иногда читал Толстяку вслух статьи Филимошина и Евдокимова о «подпольных миллионерах и нищих-миллиардерах», о принадлежащих этим нищим особняках и иномарках и их счетах в швейцарских банках. У Толстяка складывалось впечатление, что журналисты попросту завидуют бомжам и под предлогами создания репортажей «журналист меняет профессию», просто стремятся «подхалтурить» на паперти. Иначе как можно было объяснить повальную увлеченность этой темой в средствах массовой информации? Но вот за что они лишают его последнего куска хлеба – этого Толстяк понять не мог. Люди читали эти злобствования и верили. Еще бы: ведь это было написано!

– Нагажено это, а не написано, – ворчал Профессор, в сердцах комкая очередное творение Филимошина. – И ведь оправдание себе находит, засранец! Считает, что предостерегает людей от обмана и спасает общество от мошенников. Кто его, паршивца, просит людей от милосердия отучать? Как можно было забыть: «Просящему у тебя дай и от хотящего занять у тебя не отворачивайся»? Это же заповеди православия. Заповеди гуманизма.

С православием у Толстяка были хорошие отношения. В Бога он верил только в надежде на то, что хоть после смерти он будет любим, сыт и за него будет кому заступиться, если его опять захотят бить. Да и с религией у него были связаны не самые худшие воспоминания. Лет пять назад страна была охвачена настоящей истерией по «возрождению православия». В церкви толпами валили бизнесмены и проститутки, политики и студенты, рабочие и интеллигенция. Приезжавшие с «разборок» и «стрелок» бандиты ставили свечки дюжинами и «на понятиях» объясняли священнослужителям, что те «по жизни» должны отпустить им грехи: «Понимаешь, блин, этот баран грех на душу взял, блин – должок заныкал. Ну так я его, блин, того… упокоил… Аминь. Блин». И пытались освятить пистолеты и радиотелефоны. Освящать квартиры, офисы и приглашать священнослужителей на презентации считалось «правилом хорошего тона». Особенно тяжело обстояли дела с крещением. Искренне считавшие, что одного лишь обряда будет достаточно для снятия всех грехов, «новые русские» крестили все, что движется: от своих одномесячных младенцев, до девяностолетних дедов– коммунистов, по старости лет не способных уже сопротивляться. Были случаи попыток договориться со священниками о крещении (или, на худой конец, освящении) своих любимых собак и попугаев. Но твердо убежденные в том, что Пасха – это праздник в честь Воскрешения Христа, глава православной церкви – папа римский, а золотой нательный крест чем массивней, тем чудотворней, – милостыню нищим они подавали исправно и не скупясь, считая это «частью ритуала» и щеголяя друг перед другом количеством «выброшенных баксов». Толстяк еще успел застать эту «золотую пору».

Но с каждым годом зарабатывать себе на кусок хлеба становилось все труднее. Работать Толстяка не брали, обучать собак воровать или выпрашивать вместо себя милостыню он не умел, как не умел играть и на музыкальных инструментах, а его потешная физиономия с наивными детскими глазами над носом-картошкой почему-то вызывала у людей не жалость, а смех.