Текст книги "Охотники за удачей"

Автор книги: Дмитрий Леонтьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 27 страниц)

– Я не знаю, Наташа. Честное слово – не знаю. Я сейчас еще не могу до конца осмыслить все это. Где– то что-то темное и тяжелое чувствую, а как определиться, как жить с этим, как поступить – не знаю… Со временем, когда разберусь в себе и в своих чувствах, может быть, и узнаю, но не сейчас… А вот к Врублевскому у меня вполне конкретное чувство…

– Он тут ни при чем, – сказала она. – Это не он начал, а я… Он меня прогнал потом…

– Наигрался и бросил, – зло прищурился Сидоровский. – Теперь радуется, сволочь…

– Не радуется, – покачала она головой. – Ему сейчас не до нас. Представляешь, как бы ты себя чувствовал, если бы я умерла, а тебя ко мне не пустили?

– Ну, хватит! – нахмурился он. – Глупостей я уже достаточно наслушался. Он у тебя такой хороший, что нимб над головой вот-вот засверкает. Я понимаю, что он тебе не безразличен, но не сейчас и не здесь, хорошо? У меня к нему свои счеты, и свое суждение о нем я составлю без чужой помощи, и уж тем более без твоей…

– Извини, – сказала она, – я просто хотела…

Она недоговорила, и в комнате вновь повисла напряженная тишина.

– Я пойду, – сказала она наконец. – Я поняла – мне надо уйти… Я поживу некоторое время у сестры. Пока ты не решишь… Наверное, нам нужно расстаться на некоторое время, подумать, решить что-то для себя и разобраться в себе… Таня сейчас одна в загородном доме живет, поживу у нее, заодно помогу ей… Ей тяжело одной дочь воспитывать… О чем я? Мысли в разные стороны разбегаются… Как решишь что-нибудь, позвони. Я буду ждать…

Она подошла к мужу и коснулась губами его щеки.

– Береги себя, – попросила она, – Пожалуйста, береги себя…

Она постояла рядом с ним еще мгновение, словно ожидая чего-то, но он лишь кивнул, то ли прощаясь, то ли отвечая на ее слова. Женщина оделась и вышла из квартиры. Он растерянно оглядел опустевшую комнату, и его взгляд замер на газетах, оставленных на журнальном столике, рядом с чашкой недопитого кофе. Прямо на него смотрели две фотографии: певицы Александрины, стоящей на сцене с микрофоном в руке, и выходящего из своей машины Врублевского. Второй снимок, по всей видимости, был сделан скрытно. Изображение было чуть смазанным, но не узнать Врублевского было невозможно – все та же горделивая и надменная манера держаться, все то же самоуверенное выражение на лице, и все та же презрительная усмешка, застывшая в уголках рта…

Глаза Сидоровского потемнели, он подошел к письменному столу и вынул из ящика нож с выкидным лезвием… Удар был таким сильным, что лезвие прошило тонкую столешницу насквозь, пригвоздив к ней пробитую фотографию. Остатки кофе выплеснулись на газету, заливая лицо Врублевского и растекаясь вокруг дрожащей, словно от ненависти, рукояти ножа.

– Это только задаток, – пообещал Сидоровский. – Остальное – по возвращении…

– Мы готовы, – с нескрываемым удовольствием констатировал Шерстнев. – И первый раз за много лет я могу вам сказать – молодцы! Несмотря на некоторые недоработки – молодцы… Сидоровский уже отбыл?

– Да, – подтвердил Миронов. – Я лично наблюдал за посадкой в поезд. Сегодня он и еще три человека отбыли.

– Наш человек уехал с ним?

– Устинов? Да, он сделает все, как надо. Он прекрасно понимает, что Сидоровский опасен и для него. Может быть, даже более опасен, чем для нас.

– Как хорошо перепродаются те, кто продался единожды, – усмехнулся Шерстнев. – Прямо «вторичный рынок», где товар хоть и был в употреблении, но зато цена несравненно ниже. Спасибо Врублевскому, он эту дорожку для нас протоптал… Кстати, как с ним?

– Ушел в запой и не вернулся, – пошутил Смокотин. – Оказывается, эта погибшая певичка когда-то была его любовницей. Сейчас он сидит в баре в обществе одной нахальной, но очень симпатичной проститутки, плачется ей в жилетку и накачивается вином до остекленения. На какое-то время его можно считать выведенным из игры.

– Его нужно вывести из нее окончательно, – напомнил Шерстнев, – Это остается по-прежнему за тобой. Постарайся использовать благоприятный момент и устрани его, пока он через раз соображает. Сейчас вполне можно имитировать «несчастный случай». Пусть он «поскользнется и ударится головой о поребрик». Можно даже сегодня. Зачем откладывать это дело в долгий ящик? И про Кондратьева не забудь. Аукцион уже завтра, а он на нем будет явно лишним. Бородин обещал обеспечить милицейскую охрану на время торгов, так что с конкурентами у нас проблем не будет. Абрамов крепко сидит у нас на крючке, так что и универмаг для нас купит, и людей наших в правление концерна проведет.

– А вот тут есть маленькая неувязочка, – сообщил Смокотин. – Жена Бородинского во всю глотку вопит, обвиняя Абрамова в убийстве мужа. Эта чертова фотография, которую я обронил в машине… Она была только у Бородинского и у Абрамова. Баба догадалась, откуда ветер дует, и теперь трубит об этом во всеуслышание. Даже статья в газете была, где она грозит во что бы то ни стало до Абрамова добраться.

– Абрамов нам сейчас позарез нужен, – нахмурился Шерстнев. – Я с Бородиным поговорю, чтобы он материалы дела просмотрел и все протоколы ее допросов из дела изъял, а вы этой дуре глотку заткните.

– Да как же ей глотну заткнуть? – удивился Смокотин, – Это же баба, а бабу легче убить, чем заставить замолчать.

– Вот и займитесь, – повторил Шерстнев. – Возьми Миронова, еще пару ребят покрепче, и займитесь. У нее должны быть ценные бумаги, акции и многое другое, что совсем не помешает нам. Заставьте ее переписать эти бумаги на наших людей. Оформите у нашего нотариуса, но подписи должны быть подлинные и документы по всей форме составлены. А потом инсценируйте ограбление. Дом более чем богатый, должен воров как магнит притягивать… Только не жадничайте. Возьмите вещи подороже да поприметнее, чтобы родственники и знакомые сразу их отсутствие заметили, да выкиньте их в озеро, чтобы навсегда из поля зрения милиции пропали… Сокольников, проведение аукциона ты лично контролируешь. Ошибок быть не должно. Наше время начинается, не упустите его. Коль повезет, то на следующей неделе хозяева города сменятся. Нам есть, за что бороться. И пока удача на нашей стороне… Не прозевайте свою удачу…

– Видишь вот это? – заплетающимся языком спросил Врублевский, тыкая пальцем в извлеченный из портмоне календарик. – Знаешь, что это такое? Знаешь, что?

– Календарь за прошлый год, – сказала сидевшая напротив него девушка.

– Глупость ты в женском обличье, – обиделся Врублевский, – Это не просто календарь. Это – мечта! Есть у тебя мечта?

– Есть, – сказала она, – только несбыточная. Мечты, они чаще всего несбыточные…

– А моя сбыточ… Тьфу! Моя сбудется! – с пьяной уверенностью сказал Врублевский. – Только зачем теперь?.. Но все равно сбудется. Видишь, что здесь изображено? Это – «Ласточкино гнездо». Такой малюсенький замок на самом краю скалы… в Крыму. Я там был один раз. Решил купить.

– А разве он продается?

– Продается все, – заверил Врублевский. – Дело лишь в цене и в связях. А если не продадут, то сдадут в аренду, на девяносто девять лет… Мне хватит и девяносто девять лет…

– Зачем он тебе? Сейчас и замок можно купить в Англии или во Франции, можно свой особняк построить, по собственному вкусу. Зачем тебе именно «Ласточкино гнездо» сдалось? Оно же маленькое, да и с приобретением наверняка возникнут сложности.

– А я хочу именно «Ласточкино гнездо»! Не хочу я строить или покупать замки. У меня – мечта. Может у меня быть мечта?

– Может, может, – успокоила она его. – У любого человека может быть мечта…

– Вот и у меня… вожжа под хвост попала. У меня никогда ничего не было, и у моих родителей не было, и у их родителей не было. А те крохи, что сумели заработать, «перестройка» и реформы сожрали. И я решил – с меня новый род начнется, новая жизнь, новое поколение… А «Ласточкино гнездо»… На фиг оно мне не нужно! Но это – показатель… Идиотизм это, а не показатель, – он растер лицо ладонями и одним глазом заглянул в пустой бокал. – Вино у нас еще есть?

– Сейчас принесут, – девушка подозвала официанта и заказала ему еще пару бутылок. – Володя, а может, хватит тебе пить?

– Я хочу забыть, что я – подлец, – пьяно признался он. – Но… не забывается… Она просила меня о помощи, а я испугался… Я не верил. Я боялся верить. Я думал – сперва заработаю денег, куплю «Ласточкино гнездо» и тогда поверю… Но я бы не поверил, – доверительно сказал он на ухо своей собеседнице, – Я бы считал, что меня любят за деньги… Но я все равно не успел ничего купить. Она умерла. Теперь она – мертвая и хорошая, а я живой и дерьмо… Я пахну?

– Нет.

– Странно. Должен пахнуть. Ты, наверное, еще не почувствовала. Когда меня получше узнаешь – почувствуешь. Я-то себя хорошо знаю… И чувствую. Видимо, прав был художник, говоря: «Каждый получает не то, что хочет, а то, что заслуживает». Вот ты, к примеру, что заслуживаешь?

– Четвертый час разговоров с тобой, – вздохнула она. – Заканчивай ныть, Володя. Давай я лучше отвезу тебя домой.

– Нет у меня дома. Это не мой дом. Я его украл. Я все украл. Я крадун. Я беру у других и забираю себе. Перераспределение такое. Прихватизация. Я решил, что мне больше нужно, чем им. Мне очень хочется, и я беру. Хочешь, для тебя что-нибудь украду? Вон мужик в красном пиджаке идет… Хочешь красный пиджак?

– Нет.

– Это потому, что тебе не нужен красный пиджак, – догадался он. – А вот мне нужно «Ласточкино гнездо», но его нельзя украсть. Чтобы его приобрести, нужно украсть много другого. Тогда я стану честным и хорошим. И скажу об этом всем. И буду удивляться, почему это они смотрят на меня с испугом и отвращением – я же стал хорошим и сказал им об этом? Они обязаны будут забыть все, что я им сделал, и любить меня. А если не будут любить, значит они плохие и жестокие… Господи, какое же я дерьмо! Как хочется все забыть. Все, что было. Или сойти с ума и ничего не понимать. Можно, я сойду с ума? У меня слюни будут свисать на пиджак, и глаза будут вот такие… я тебе сейчас покажу…

– Перестань, – попросила она, – а то я сейчас уйду.

– Не уходи… От меня все уходят… И это правильно. Когда я был офицером, у меня были друзья, и они ко мне приходили. А сейчас я крадун, и от меня все уходят. Думаешь, мне совестно? Чихал я на совесть… Просто мне дерьмово от того, что я – дерьмо… Это мое естественное состояние. Я достиг единства внешности с сущностью… С сучностью.

– Володя, давай я тебя домой отвезу?

– Что ты ко мне пристала? – возмутился он. – Ты, вообще, кто такая? Ты кто?

– Я Лариса, – терпеливо напомнила девушка, – Устенко. Твоя знакомая.

– Не помню… А как мы с тобой познакомились?

– Больше трех лет назад, в этом самом баре.

– А-а, вспомнил! Ты такая зеленоглазая, симпатичная проститутка… Проститутка? Я тебя купил? В смысле снял? Или тоже – украл?

– Нет, – вздохнула она, – я сама… снялась. Ты не очень хорошо выглядел, когда сидел здесь один и пил. Я подошла к тебе, и ты попросил меня остаться… Четвертый час сижу.

– А зачем ты подошла?

– Жалко стало.

– Жалкий Врублевский, – покачал он головой. – Терпеть не могу, когда меня жалеют… Кто ты такая, чтобы меня жалеть? Ты кто?

– Лариса, твоя знакомая… А вот ты явно перебрал.

– Я – Перебрал? – удивился он. – Так меня еще никто не называл… Перебрал Викторович Врублевский… А что? Мне идет…

– Пойдем и мы, – она едва ли не силой подняла его со стула и повела к выходу.

Невзирая на слабые протесты, помогла одеться и вывела на улицу.

– За руль тебе садиться нельзя, – задумчиво глядя на едва стоящего на ногах Врублевского, сказала она. – Придется везти тебя самой. Где твои ключи от машины?

– А вот этого как раз делать и не стоит, – послышался за ее спиной незнакомый бас.

Девушка обернулась и с удивлением посмотрела на выступившего из темноты подъезда огромного, гориллообразного человека. Личность Миронова была столь колоритна, что ей не составило труда вспомнить, где она его видела и кому служит этот устрашающего вида богатырь.

– Что тебе здесь надо? – с неприязнью спросила она, невольно оглядываясь на окна ресторана. – Сейчас друзья Врублевского выйдут, они в зале задержались…

– Не бойся, – пробасил он. – Но и не шуми. Никаких друзей в ресторане нет… Нельзя вам на этой машине ехать. Найдут вас.

– Кто?! Что ты хочешь от нас? Иди своей дорогой.

– Я помочь хочу, – сказал он. – А если будешь голосить на всю улицу, мне придется тебя стукнуть, чтобы язык прикусила… Уходить вам нужно. Убьют его.

Она недоверчиво усмехнулась.

– Вряд ли кто-то на это решится.

– Уже решились, – Миронов, не привыкший к долгим убеждениям, начал терять терпение. – Убьют его. Дни «березкинцев» сочтены. Милиция их разгромит, а мы добьем. Мне до всех «березкинцев» дела нет, а его я в Афгане видел. Не хочу я, чтобы его в спину, поняла? Бери его и увози… А обо мне молчи. Иначе и меня грохнут. Не пожалеют. Поняла?

– Это какой-то подвох, – не верила она. – Ерунда какая-то… И почему я вообще должна кому-то помогать? Разбирайтесь сами. Мне до ваших заморочек дела нет. Я его просто до дома довезти хотела… А вы уж сами, без меня, свои проблемы решайте…

– Убьют его. Сегодня же и убьют. А он вон в каком состоянии, не только защититься, но и понять ничего не успеет. Увези его. Или спрячь до поры, до времени. Может все и образуется… Как-нибудь…

– Не хочу я в такие дела влезать, – воспротивилась она. – Мне своих забот хватает. Я – проститутка, а не добрая тетушка-фея. Когда у вас все в порядке, вы о нас вспоминаете только в одном случае… Вы тут сами разбирайтесь, а я пошла…

– А я тебе сейчас шею сверну, – не меняя интонации, пообещал Миронов, – И никто за тебя не вступится… Что ты за человек?! Баба, она и есть баба… Всегда не уважал, а теперь и подавно не буду. Ни смелости, ни духа… Нельзя ему домой, ты это понимаешь? И оставлять его одного нельзя. Он сейчас ничего не соображает, а как проснется – в драку полезет, а игра-то уже «в одни ворота» идет. Их дело паршивое… А если отвезти его в надежное место, глядишь, и обойдется все, если правильно объяснить… Или поить дня три… А к себе я его взять не могу. Я на виду. Да и не поверит он мне… В общем, решайся. Я предупредил и больше ничем помочь не могу.

– А если его найдут у меня? Меня же убьют… Нет– нет-нет, так дело не пойдет…

– Так мы каши не сварим, – решил Миронов и, подойдя к Врублевскому, дернул его за рукав пальто: – Пошли.

– Куда? – доброжелательно поинтересовался тот и, открыв один глаз, посмотрел на Миронова. – Не пойду я с тобой. Ты бандит и негодяй. Гусарские офицеры с бандитами не ходят… Пшел вон!

– Пойдем, кому говорю! – рассердился Миронов. – Вот ведь горе мне с вами…

– Сейчас я тебя пристрелю, – так же доброжелательно пообещал Врублевский и сунул руку за отворот пальто.

Миронов тяжело вздохнул и вполсилы стукнул развоевавшегося «гусарского офицера» по лбу пудовым кулаком. Раздался отчетливый стук, словно деревянной киянкой вогнали клин, на лицо Врублевского снизошло блаженное выражение, его ноги подкосились, и, подхватив обмякшее тело, Миронов легко вскинул его себе на плечо, вышел на проезжую часть, поднял руку, останавливая частника, и, когда синий «жигуленок» притормозил рядом с ним, распорядился:

– Шеф, отвези девушку и парня до дома. Загулял парень малость. Перебрал. За четвертной сговоримся?

Задняя дверца машины согласно распахнулась, и Миронов загрузил в салон бесчувственное тело. Затем распахнул перед девушкой переднюю дверцу и предупредил:

– И держи рот на замке.

– А за «тачку» кто платить будет?! – возмутилась она. – Опять я? Мало того, что ты его на меня спихнул, так еще и «тачка» за мой счет?! Что у меня сегодня за день?! Присела на минутку за столик… теперь не знаю, как рассчитаться…

Не слушая ее причитаний, Миронов захлопнул дверцу машины, засунул руки в карманы мешковатой куртки и, ссутулившись, побрел прочь. Он не любил разговоров и тем более не любил споров и пререканий. Он сделал то, что хотел сделать, и теперь этот поступок не подлежал для него ни оправданиям, ни даже сомнениям. Решив для себя единожды, что он поступает правильно, доказывать свою правоту или объяснять свою позицию он не собирался ни проститутке, ни Врублевскому, ни Шерстневу, ни даже себе самому. Он и не смог бы сделать это. Все хитросплетения убеждений или оправданий, которыми пользуются люди, объясняя свою позицию, были ему неведомы. Один раз объявив во всеуслышание о своей позиции, в дальнейшем он просто твердо следовал ей. Миронову не были знакомы сомнения. Он без малейшего угрызения совести свернул бы шею любому «березкинцу» по приказу Шерстнева, но так же без всякого сомнения он считал себя вправе предупредить «афганца» о грядущих неприятностях. Поэтому он не чувствовал себя ни предателем, ни спасителем. Шерстнев знал о его позиции, и все же в его присутствии распорядился убить Врублевского. Миронов не стал ни объяснять, ни спорить. Он просто предупредил Врублевского. Каждый поступил так, как хотел. А теперь он готов был и дальше служить Шерстневу верой и правдой. Это тоже была позиция. Выбрав один раз хозяина, Миронов его уже не менял ни в радости, ни в горести. И это тоже было для него естественным. Потому он не ждал ни благодарности от Врублевского, ни наказания от Шерстнева. Не ждал и не желал.

Вернувшись к оставленной в переулке машине, Миронов достал из отделения для перчаток радиотелефон и набрал номер Смокотина.

– Юра, я тут немного задержался, – сказал он, услышав голос товарища. – Кое-какие дела уладил…

– Какие дела?! – возмущенно заорал Смокотин. – Ты хоть соображаешь, что ты делаешь?! Ты едва нам всю операцию не завалил! Мы тебя полчаса ждали! Не знали, что и думать – то ли менты тебя загребли, то ли «березкинцы» пришили… Мы уже операцию без тебя начали. Мы уже в доме. Подъезжай прямо к загородному особняку Бородинского. Знаешь, где он находится?

– Знаю… Все нормально прошло?

– Да уж не по твоей милости справились, – Смокотин медленно успокаивался. – Накладка у нас небольшая вышла. Этих двоих повязали без проблем, но тут черти еще одну сучку принесли. Сестру ее. Она, видите ли, к сестре на время переехать решила… Пришлось и ее тоже… Короче, приезжай, тогда и потрещим. Не телефонный это разговор. Позвонишь в дверь три раза, я открою…

Через тридцать минут Миронов стоял на пороге загородного особняка покойного бизнесмена.

– Никто возле дома не крутится? – спросил открывший ему дверь Смокотин.

– Не видел, – ответил Миронов. – Вроде, никого.

– Хорошо. Будем надеяться, что больше накладок не будет. Надо же было такому случиться: только начали работать, и эта стерва приехала. К счастью, ничего не заподозрила… До тех пор, пока в дом не вошла. Пикнуть не успела – мы ей пластырь на рот, руки за спину и в спальню. Сейчас ребята с ней работают…

– Подожди, подожди, – нахмурился Миронов. – Она же, вроде, жена Сидоровского?

– Вдова Сидоровского, – поправил Смокотин. – Хотя, теперь неизвестно, кто из них раньше вдовцом станет. Пойдем наверх, парни с ними уже работают, добиваются «добровольного согласия» Бородинской на передачу нам документов, а тайники мы уже выгребли. Вот уж кто действительно был «новым русским». Там миллионы и миллионы. Куда ему было столько? Жадность фраера сгубила. И не только его, а еще и жену и ребенка… Но добыча знатная… Пойдем, покажу.

Они поднялись на второй этаж в просторную богато убранную спальню, где помощники Смокотина «работали» с вдовой Бородинского и так некстати приехавшей Наташей Сидоровской. Женщины были привязаны к стульям, друг напротив друга. Миронов заметил, что руки Бородинской были охвачены легким шарфом, в то время как грубые веревки буквально врезались в запястья Сидоровской. «Боятся оставить следы, – догадался Миронов. – Все верно, ее же еще к нотариусу везти. Поэтому-то ее и не пытают… Точнее, не пытают физически, потому что видеть, как мучают родную сестру – пытка не менее страшная… А сестре ее досталось немало…»

Рот Сидоровской плотно закрывала широкая лента лейкопластыря. Из всей одежды на девушке остались лишь короткая мини-юбка, сбившаяся к бедрам, да изодранная в клочья блузка, скорее открывавшая, чем закрывавшая тело. Волосы были спутаны и на висках потемнели от пота. На груди и животе краснели ожоги, одна нога была неестественно вывернута и успела опухнуть. В комнате висел стойкий запах нашатырного спирта и паленой человеческой плоти. Один из парней держал Бородинскую за волосы, не позволяя отворачиваться и закрывать глаза, в то время как двое других удерживали здоровую ногу Сидоровской над горящей свечей.

– Ну и как продвигаются наши дела? – поинтересовался Смокотин. – Девочки уже решили пойти нам навстречу и избавить от вида их мук?

– А куда они денутся? – усмехнулся державший свечу мордоворот. – Все дело лишь в том, насколько сильно они успеют перед этим обуглиться. Упрямая стерва, – кивнул он на Сидоровскую. – Сестренка уже была готова «поплыть», а эта ее подзуживает, не хочет помочь ни себе, ни сестре. Пришлось рот заклеить. Баба, а выносливая… Успела нам здесь таких ужасов наобещать, когда ее муж вернется…

– Он не вернется, – уверенно сказал Смокотин. – А вот вы, мадам, заканчивали бы свои игры в партизанов на допросе. Поняли уже, к чему это приводит?.. А ты, богатая вдовушка, пожалела бы сестренку. Неужели тебе денег жалко, а ее – нет? Нам ведь тоже большого удовольствия эта процедура не доставляет. Подписала бы бумаги и разошлись по-мирному. Проживете вы без этих денег, зато останетесь живыми, здоровыми и красивыми. Ты сестру не слушай – глупая она. У нее муж – мент, она от него всяких глупостей наслушалась. Никто вас убивать не собирается. Если бы хотели, давно вас уже порешили, а подписи подделали… Не хочешь? Зря. Сейчас мы твоей сестренке ногти начнем вырывать, затем – зубы… Ночь долгая, никто сюда за вами не придет, это только в фильмах спасители в самый неподходящий момент заявляются… А если ты слишком долго упрямиться будешь, мы заставим тебя глазик твоей сестренки проглотить. Знаешь, как глазик выдавливается? Берешь ложечку, вставляешь в глазницу, и глазик сам на нее падает… Дай ей нашатыря, Семен, – сплюнул он от досады. – Совсем баба плоха стала – от слов в обморок падает… А что я такого сказал? Вот когда делать начнем…

Он подошел к Сидоровской и одним рывком содрал с ее лица пластырь.

– Что упрямишься, коза? Что сестру с толку сбиваешь? Или тебе это все удовольствие доставляет? Может, ты – мазохистка?

– Вы… все равно… нас убьете, – голос у девушки стал хриплый и был едва слышен. – А так… может быть, что-нибудь… случится… придут… спасут нас…

– Да никто не придет, – отмахнулся Смокотин. – Даже если вам пасти открытыми оставить, все равно ваши вопли никто не услышит – пустырь кругом. Покойный Бородинский злую шутку с вами сыграл, домик здесь отстроив. Тишины хотел… Вот и получил. А лейкопластыри эти только для того, чтобы вы нас своими воплями не оглушили, – он повернулся к одному из бандитов и распорядился: – Сними лейкопластырь со второй бабы. Пусть вопят, сколько влезет… А где девчонка? – огляделся он. – Где наш маленький, но… очень большой козырь?

– В соседней комнате, – услужливо подсказал тот. – Заперли мы ее там, чтобы под ногами не путалась. Привести?

– Приведите, – сказал Смокотин. – Раз ей сестры не жалко, может, хоть дочку пожалеет.

– Нет! – закричала Бородинская. – Нет, не надо! Я подпишу! Все подпишу… Все, что хотите, сделаю, только не трогайте ребенка…

– Вот это совсем другое дело, – обрадовался Смокотин. – Слышу голос разума. Зачем было так долго терпеть, страдать и мучиться?

– Бьют они нас, Таня, – прохрипела Сидоровская, – Убьют…

– Может, хоть ребенка пожалеют, – с мольбой взглянула на Смокотина Бородинская. – Ведь не убьете вы девочку? Не тронете ее? Маленькая она совсем… Неужели у вас на нее рука поднимется?

– Конечно же нет. Будешь вести себя паинькой, не только она, а все живы-здоровы останутся, – пообещал бандит. – Ну так что, договорились? Подписываем?

– Да, – тихо сказала Бородинская, – Я все сделаю. Только ребенка отпустите.

– Сейчас пусть отпустят! – крикнула Сидоровская, и тут же подскочивший Смокотин наотмашь ударил ее по щеке:

– Заткнись, стерва!

– Сейчас отпустите, – потребовала опомнившаяся Бородинская. – Сейчас! Иначе ничего не подпишу!

– Подпишешь! – сквозь зубы пообещал Смокотин. – Сейчас мы твое отродье сюда притащим и на части рвать будем. Так ты не только подпишешь, но и на коленях умолять будешь, чтобы мы согласились тебя к нотариусу отвезти… Ведите ребенка!

– Я подпишу! – крикнула Бородинская, – Не надо! Я подпишу! Все подпишу!

– Убьют они нас, Таня, – с трудом выдавливая слова, сказала Сидоровская. – Убьют, как только ты подпишешь…

– Пусть убьют, но хоть мучить не будут, – ответила Бородинская. – Не могу я все это переносить… А может быть, хоть ребеночка пожалеют. Ведь пожалеете? Люди вы или нет?!

– Конечно, пожалеем, – улыбнулся Смокотин. – Я же обещал… Развяжите ее и приведите в нормальный вид. Нам с ней еще через весь город тащиться… А ты, мамаша, слушай сюда. Сейчас мы поедем к нотариусу. Твои дочь и сестра останутся здесь, с моими людьми. Если будешь вести себя паинькой, ничего с ними не случится, и через два часа ты снова их увидишь. Радиотелефон у меня будет постоянно включен, и если что-то пойдет не так, мне будет достаточно сказать всего одно слово. Понимаешь – одно слово, и им конец… У нотариуса будут посторонние люди. Ты будешь шутить с ними, болтать о пустяках, в общем, сделаешь вид, что жизнерадостна и счастлива от предстоящей сделки. Ты уж постарайся сыграть это хорошо. От твоих актерских способностей будет зависеть жизнь твоей семьи. Никаких истерик, никаких ошибок, никаких обмороков, даже бледности быть не должно. Сейчас пойдешь к себе в комнату и намалюешь себе на физиономии такой вернисаж, что даже я должен удивиться – какая ты красивая и счастливая. Выполнишь наши условия и подпишешь документы – отпустим. А раны… Они быстро заживут…

– Не слушай его, – крикнула Сидоровская, – врет он все! Людей по дороге крикни! Тогда они точно с тобой ничего сделать не смогут! Может, и нас тогда спасут. Побоятся они на себя заведомо известное…

– Уведите эту стерву, пока я ей шею не свернул! – приказал Смокотин. – Заприте ее с девчонкой… А ты, радость моя, не слушай ее. У нее со страху мозги потекли. Ты о дочери думай. Если тебе ее жизнь дорога – сделаешь все, как я сказал. Иди, приводи себя в порядок, нам ехать пора… Юрик, проводи ее и присмотри.

Насмерть перепуганную Бородинскую увели, а Сидоровскую, не в силах идти самостоятельно, за волосы оттащили в соседнюю комнату, где уже сидела шестилетняя дочь Бородинской, и заперли там. Посмотрев на наручные часы, Смокотин раздосадованно покачал головой и пожаловался Миронову:

– Весь график из-за этой стервы насмарку. Да еще следы из-за ее упрямства оставить пришлось, которые теперь на разбойничков не спишешь… Надо с шефом посоветоваться, – он набрал номер Шерстнева и, когда в трубке радиотелефона послышался его голос, отчитался: – Первая часть концерта прошла нормально, готовы приступить к просмотру второй части. Директриса на все согласна, через полчаса документы будут подписаны. Но есть маленькая накладка. Приехала ее заместительница… Да-да, та самая… Пришлось и ее подписывать. Столько нервов потратили, пока контракт подписали, столько ручек сломали… Я даже подумываю, не изменить ли нам первоначальный контракт, точнее его последние пункты?.. Так… Так… Хорошо, шеф, все сделаем в лучшем виде. По окончании отзвонимся.

Он отключил радиотелефон и сообщил Миронову:

– Небольшие изменения. Шеф согласен, что инсценировать ограбление теперь слишком рискованно. Придется валить все на «несчастный случай». Придется жечь дом. Такой «пионерский костер» устроим, что только одни косточки и останутся, а по ним много не определишь. Шеф обещал поговорить с полковником Бородиным, чтобы тот проконтролировал «проверку происшествия». Полковник – дешевка, много не запросит. От силы – червонец «зеленью». А мы спокойно спать сможем. Бабы неосторожно с огнем обращались, камин не так разожгли, а выскочить вовремя и не успели…

Миронов долго думал, морща лоб, потом уточнил:

– Это что – всех? И девчонку тоже?

– Ну ты и тугодум! – рассмеялся Смокотин. – Конечно, всех! Как же иначе? Как ты объяснишь тот факт, что все сгорели, а она спаслась? Да и не такая уж она маленькая, соображает, что к чему. «Добрым дяденькам» из угрозыска быстро расскажет, как дело было, и тогда нас уже ни Шерстнев, ни Бородин, ни сам сатана не спасет. Убирать всех нужно, чтобы спать спокойно… До нашего возвращения присмотришь за ними, глаз с них не спускай…

– Но она же еще совсем маленькая… Ребенок…

– Все, Гриша, некогда мне с тобой базарить. Мы и так опаздываем. Если тебе так приспичило порассуждать по этому поводу, поговорим завтра, когда все кончится. Тогда все будет выглядеть совсем иначе. А пока присматривай за ними. Юрика я оставлю внизу, наблюдать за входом… Ну, пожелаем друг другу удачи.

Она нам сегодня понадобится…

Когда голос Смокотина смолк и шаги его затихли в отдалении, Сидоровская отошла от двери и, припадая на покалеченную ногу, приблизилась к окну. В вечерней полутьме она различила четыре фигуры, выходящие из подъезда и садящиеся в машину. Загорелись габаритные огни, хищно заурчал мотор, и машина направилась в сторону города. «Она сделает все, что ей прикажут, – подумала Сидоровская. – На помощь она не позовет…»

Она беспомощно огляделась. В самом темном углу, на диване, сидела, поджав под себя ноги, шестилетняя дочь Бородинской и широко распахнутыми глазами смотрела на нее. Сидоровская нашла в себе силы ободряюще улыбнуться ей.

– Они уже ушли? – шепотом спросила девочка.

– Нет, они еще здесь, – сказала Наташа. – Но ты не бойся, они ничего тебе не сделают… Ты как, в порядке?

– Мне страшно… Очень страшно… Где мама?

– Она… уехала. Теперь нужно выбираться и нам.

– А мама?

– Если мы выберемся отсюда, постараемся помочь и ей… Нужно что-то придумать… Обязательно нужно что-то придумать…

– Она шагнула к девочке и тут же вскрикнула от острой боли в покалеченной ноге. С трудом удержавшись, чтобы не упасть, она кое-как добралась до дивана и, осмотрев ногу, обреченно покачала головой:

– С такой ногой я далеко не уйду. Перелом или трещина в кости… Какие же сволочи!.. Но что делать? Что делать?

Комната, в которой они находились, представляла собой небольшую кладовку, заваленную мебелью, которой не нашлось места при дизайне дома – диван, пара кресел, трельяж, старые ковры и несколько стульев. Дверь, за которой, как она знала, находился горилообразный бандит-охранник, и окно, открыть которое можно было, только выбив раму.