Текст книги "Охотники за удачей"

Автор книги: Дмитрий Леонтьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 27 страниц)

– Это опасная дорога, Николай.

– Я обещаю тебе, что они сделают правильный выбор. Не они первые, и не они последние. Ошибиться будет невозможно. Они еще возненавидят меня… но сделают правильный выбор.

– Что ты задумал?

– Неважно. Что бы ни случилось – не бойся. Все будут живы. Все, кому нужно остаться в живых… Но хватит об этом. Скажи, что ты думаешь делать с девочкой? Родителей у нее нет, близких родственников тоже. Оставишь у себя?

– А почему бы тебе не взять ее к себе? – спросил Ключинский, взглянув на книгу в руках Лихолита. – Почему бы и нет? Ты же видишь – она тянется к тебе, ты ей нравишься… А если ты откажешься от своего образа жизни… Мне кажется, ты бы смог воспитать ее, вырастить, научить многому… но не всему…

– Хорошо же ты ко мне относишься… «Не всему»… Я не дальтоник – хорошо различаю, где «черное», а где «белое», и объяснить это смогу… Только…

– Неужели ты не устал от такой жизни?

– От такой жизни кто хочешь устанет. Только поздновато мне думать о доме. Не гож я для него. Про мирную жизнь я знаю лишь понаслышке… И не знаю, смогу ли я воспитать ее в одиночку…

– Но я видел, какими глазами смотрит на тебя Лариса.

– Оставь, – отмахнулся Лихолит. – У девочки просто голова закружилась от одного танца. Это пройдет. Я-то еще помню, что мне – шестьдесят. И если я и раньше сломя голову бежал от тех, кто питал ко мне «серьезные чувства» и имел на мой счет «серьезные намерения», то теперь я даже не бегаю – настолько все это несерьезно… Ладно, Григорий, оставим эти беспочвенные надежды. Пойду я на крылечко – почитаю. А ты спи. Через два часа я вас разбужу. Дел на сегодня много…

Лихолит вышел, зажав книгу под мышкой, и Ключинскому оставалось только грустно посмотреть ему вслед.

«Что же тебя остановит, что вернет в обычную жизнь? – подумал Ключинский. – И есть ли такая сила на этом свете? Тепло души любящей женщины? Глаза ребенка? Смогут ли они растопить эту многолетнюю наледь на его душе? И чего боится он – вылечиться, или заразить? И ребята сейчас объяты лихорадкой ненависти… Как их вылечить?

Он вздохнул и, почувствовав, что заснуть больше не сможет, принялся одеваться. Утро уже заглядывало в окно туманным светом. Начинался новый день.

– Подъем! – гаркнул Лихолит, и Врублевский вскочил с кровати, спросонья протягивая руки за сапогами и гимнастеркой, но опомнился и укоризненно посмотрел на довольного «суперстара». Краем глаза он заметил, как Сидоровский привычно сунул руку под подушку, нащупывая рукоять пистолета, и тоже недовольно воззрился на старого хулигана.

– Зачем так орать-то? – возмущенно поинтересовался он. – А если бы я спросонья выстрелил?!

– Я бы тебе уши надрал, – усмехнулся Лихолит. – А попасть в меня у тебя кишка тонка… Ну, просыпайтесь, делайте жизнерадостное лицо и зарядку. Сегодня вы нужны мне бодренькими и полные энтузиазма. Сегодня мы будем дергать негодяев за усы… или, за что подвернется.

– Их не дергать, а давить надо, – проворчал Сидоровский, одеваясь. – И так уже столько времени упустили, а реальных результатов – ноль.

– Будут тебе сегодня результаты, – пообещал Лихолит. – И сегодня, и завтра. Отставить ворчание! Быстро приводите себя в порядок, и – к столу!

– Раскомандовался, – глядя вслед удаляющемуся на кухню Лихолиту, пробормотал Сидоровский. – Приехал неизвестно откуда, затеял неизвестно что, а ты слушайся его… Живчик старый.

Лихолит сегодня и впрямь был «живчиком». Глядя на него, никому бы и в голову не пришло, что этот бодрый и энергичный человек провел бессонную ночь. Накормив свою «команду» легким завтраком, Лихолит ненадолго скрылся в соседней комнате и вернулся уже переодетый в черные джинсы, темные кроссовки и темно-коричневую кожаную куртку. В руках он нес большую спортивную сумку.

– Пока вы дрыхли, я успел забежать к Капитану, – сообщил он, вытаскивая из сумки компактный пистолет-пулемет. – Товар им получен, и мне заплачено вот этой прелестью. «Хеклеркох», модель ХК МП 5 A3, отличная штука, бронежилет от него не спасает… А вот это – настоящее чудо современного вооружения, австрийский автомат АУГ… Красавец, правда? Магазин на сорок патронов, три запасных ствола… Сидоровcкий, не хочешь поменять свой «Макаров» на что-нибудь более эффективное?

– Нет, я к нему привык.

– Как знаешь… Врублевский, ты готов?

Распахнув куртку, Врублевский продемонстрировал

перекрестье кобур. Лихолит одобрительно кивнул.

– Хорошо. Тогда присядем, на дорожку. Эй! Эй! – запротестовал он, уворачиваясь от поцелуев кинувшейся к нему Ларисы. – Мадам, держите себе в руках. Я на охоту, а не на войну собираюсь… Ну, сынки, пошли, – он вскинул сумку на плечо, подхватил трость и, кивнув на прощание остающимся, вышел.

Сокольников подошел к своей машине, отключил сигнализацию, открыл дверцу и сел за руль. Зевая, завел двигатель, потянулся было к отделению для перчаток за сигаретами и, бросив случайный взгляд в зеркало заднего вида, даже подскочил на месте от неожиданности. На заднем сиденье его автомашины сидел седобородый тип в коричневой кожаной куртке и приветливо улыбался ему. Сокольников кулаками потер глаза, словно пытаясь избавиться от навязчивого видения, и еще раз взглянул в зеркало заднего вида – старик не исчезал. Машинально Сокольников бросил в уголок рта сигарету и потянулся к прикуривателю, но старик опередил его, протянув пляшущий огонек зажигалки.

– Вдыхай, – разрешил старик, и Сокольников послушно втянул в себя воздух, прикуривая.

– Выдыхай, – напомнил старик, убирая зажигалку в карман. – Странно ты дышишь, парень, через раз. На твое счастье, я оказался рядом, а то ведь помер бы, без напоминаний.

– Кто вы такой?! Что вам здесь надо?! – обрел наконец дар речи Сокольников.

– Вопросы в этой машине задаю я, – гордо сообщил старик и, извлекая из-за отворота куртки устрашающего вида пистолет, признался: – Всегда мечтал это сказать, но как-то не подворачивалось случая… Зови меня – «Як».

– Як? – удивился Сокольников. – Это бык такой?

– Сам ты бык! – обиделся старик. – Это марка самолета. Истребитель.

– Истребитель? – Сокольников перевел взгляд на пистолет в руках старика. – Вы – убийца? Вы хотите меня убить?

– Хочу, – признался старик, – но не сейчас. У меня на вас план. Ты в моем списке, – он пошевелил губами, подсчитывая, – третий или четвертый, не помню точно. Сейчас подсчитаем. Первым будет Абрамов, вторым Смокотин, далее Шерстнев, затем ты, а уж после все остальные… Если, конечно, никто не полезет без очереди… Запомнил порядок?

– Я четвертый, – туповато кивнул Сокольников.

– Главное, про трех первых не забудь, – сказал старик. – Дальше по списку идут те, кто участвовал в убийстве Бородинского и его жены… Кстати, напомни мне, кто там еще к этому причастен?

Но Сокольников уже пришел в себя.

– А ну, выметайся, отсюда, старый козел! – приказал он, наливаясь яростью. – Стрелять посреди бела дня, на глазах у всех, ты все равно не рискнешь, а вот я могу и… Ай!

Взрыв боли в правой ноге он почувствовал через мгновение после того, как пистолет в руке старика рявкнул, выплевывая в пламени кусочек свинца. Согнувшись от боли пополам, Сокольников ударился лицом о рулевое колесо и двумя руками схватился за быстро намокающую от крови штанину.

– Сволочь, ты же мне ногу прострелил!

– А зачем ты меня козлом обозвал? – спросил старый негодяй. – Да еще сомневался, что я смогу выстрелить. Разве я похож на вруна? И не скрипи так зубами, подумаешь, ногу прострелил. Можно и потерпеть, не такая уж страшная боль… Вот когда я тебе колено второй ноги прострелю – это будет куда чувствительней… А потом локоть… Ты какой рукой онанизмом занимаешься?

– Правой, – простонал одуревший от боли Сокольников.

– Хорошо, прострелю левую. В конце концов я не садист, – сказал старик. – Ты помнишь мой вопрос?

– Да… Смокотин, Курчавин, Полевой, Валентинов и Миронов, но он уже умер… И я… Но я не хотел, меня заставили…

– Это ты Шерстневу расскажешь. Но после того, как перечислишь ему список, по которому я буду вас отстреливать. Это понятно?

– Угу…

– Значит, угу-ворились, – кивнул Лихолит, – После того как поговоришь с Шерстневым, у тебя будет время составить завещание, проститься с родственниками… Только поторопись, не затягивай этот процесс. Ну, бывай, до скорой встречи.

Он сунул пистолет за пояс, под куртку, и вылез из машины. Подойдя к дожидавшимся в отдалении спутникам, Лихолит сообщил:

– Начало положено. Подготовительная работа проведена, можно начинать. Сейчас мы навестим господина Абрамова. Чтобы не думали, будто мы шутки балагурим и безобразия хулиганим.

– С ним такой номер, как с Сокольниковым, не пройдет, – сказал Врублевский. – После смерти Бородинского он стал крайне осторожен. Боится всех – «шерстневцев», милицию, партнеров… Пуленепробиваемые стекла в машине, металлическая дверь и сигнализация в квартире, два постоянно присутствующих телохранителя…

– Не усложняй, – беспечно отмахнулся Лихолит. – Сейчас покажу, как это делается. Ведите меня к его дому.

– Но… Разве не нужно следить за ним, чтобы узнать его распорядок дня… выбирать место для засады, готовиться…

– Это вы глупых детективов начитались, – поморщился Лихолит. – Кого интересует, сколько у него телохранителей, и в каком броневике он ездит? Нет людей, которых невозможно убить. Просто в одних случаях это сделать чуть труднее, в других – чуть легче… Вот этот дом? Окна выходят во двор? И насколько я понимаю, этот красавец-«мерседес» принадлежит ему? Ждите меня здесь, я сейчас.

Лихолит подошел к темно-синему «мерседесу», задумчиво посмотрел на окна третьего этажа, закрытые от посторонних глаз жалюзи, и с силой пнул колесо машины. Сигнализация взревела котом, которому прищемили хвост дверью. По всей видимости, Лихолиту это понравилось, и он отвесил несчастному «мерседесу» еще два сильных пинка, с явным наслаждением прислушиваясь к визгливым завываниям. Жалюзи на окне поехали вверх, в оконном проеме появилось чье-то лицо, исчезло, и еще секунд через тридцать форточка распахнулась, выставляя напоказ возмущенное лицо бизнесмена.

– А ну, отойди от машины, хулиган старый! – визгливым тенорком заблажил Абрамов. – Сейчас мои ребята выйдут, и тебе…

Рука Лихолита взметнулась вверх, пистолет рявкнул, словно отвечая на ругательства Абрамова, и на этот аргумент бизнесмен возразить уже не смог. Он дернулся всем телом и застыл, застряв в форточке. Издалека казалось, что у бизнесмена появился третий глаз, такой же большой и круглый, как изумленно вытаращенные глаза Абрамова. Мгновеньем позже из раны плеснула кровь, заливая лицо. За спиной Абрамова замелькали какие-то тени, послышались приглушенные крики, ругательства. Лихолит, не торопясь, вернулся к окаменевшим от неожиданности спутникам и сообщил:

– Как видите, не надо ничего усложнять… Но стоит поторопиться. Сейчас кто-нибудь из телохранителей догадается выбить стекло, и в нас начнут стрелять… Не люблю, когда в меня стреляют. Есть в этом что-то пошлое…

– Вы… Вы зачем его убили?! – наконец обрел дар речи Сидоровский. – Вы что сделали?!

– А как же было его не убить? – на ходу пожал плечами Лихолит. – Его непременно надо было убить. Даже обязательно надо было убить.

– Но это же самое настоящее убийство, – Сидоровский беспомощно оглянулся на Врублевского, словно ища у него поддержки. Но Врублевский и сам был ошарашен.

– Ну да, – подтвердил старик, – убийство… Я что– то не понимаю тебя. Ты не догадывался, зачем мы сюда идем, или думал, что я шучу? Я похож на шутника? Убить одного Шерстнева было бы крайне несправедливо. В смерти Бородинского виноваты многие, а расплачиваться должен один? Нет, это несправедливо.

– Но это… это как-то…

– Не так, как ты представлял? – догадался Лихолит. – Ничего, бывает… Книжки про любовь тоже обещают «золотые горы» и «вечную весну», а на деле – предательства, разводы, серый быт, безденежье и теща… Не собирался же ты вызвать Шерстнева на ристалище и заколоть его копьем в честном поединке?

– Но посреди бела дня… из пистолета… в бизнесмена, – бормотал Сидоровский. – Самое настоящее убийство… Я такие раньше раскрывал…

– Перестань занудствовать, – попросил Лихолит. – Надоел…

– Я не знаю, как это нужно было делать…. но не так… нет, совсем не так…

– Ах, отстань, – отмахнулся Лихолит. – В отличие от Ключинского, я не считаю гуманным сажать человека в тюрьму на пятнадцать-двадцать лет. Ради чего? Ради того, чтобы он исправился? Чушь! Тюрьмы не исправляют. Ради того, чтобы он искупил вину перед обществом? Тоже чушь. Эксплуатация, причем наименее выгодная и наиболее глупая и жестокая. В тюрьму сажают из мести. Общество хочет, чтобы преступник испытывал страдания, мучился, медленно умирал, заживо гния в болотах. Хочет, чтобы его легкие сгнили от туберкулеза, а мозг отупел от жизни раба. Общество хочет медленной и жесточайшей пытки. А я не садист. Я отношусь к другим так, как хотел бы, чтобы относились ко мне. Если бы мне предложили выбор: быстрая смерть или медленное умирание от голода и туберкулеза, я выбрал бы первое. В России скотские тюрьмы. Такие тюрьмы есть только у варваров и садистов. Так что я проявил настоящее милосердие… совместив его со справедливостью. Разве не так?

Сидоровский и Врублевский сочли за благо промолчать. Да, в современной России смерть и впрямь была предпочтительней тюрьмы, которая являлась воплощением утонченного садизма… Но… Это «но» порождало не только сомнение, но и ужас, щедро приправленный отвращением.

– Подходяще, – прервал их размышления Лихолит. – Весьма и весьма подходяще.

Они остановились возле серого девятиэтажного дома. Старик крутил головой, рассматривая то окна четвертого этажа, то крышу пятиэтажного дома напротив.

– Смотрите, как все чудесно, – продолжал восхищаться Лихолит. – Даже не просто чудесно, а идеально…

– Что идеально? – уточнил Врублевский.

– Вон там, на четвертом этаже, зашторенные синими занавесками – окна квартиры Смокотина. А напротив – дом, который всего на этаж выше его квартиры. Мечта любого снайпера. Плохо только, что нет чердачных оконцев с этой стороны. Но если ночью лечь на крыше и укрыться чем-то вроде серого брезента, то с верхних этажей ты будешь незаметен…

– Хотите пристрелить его через окно? – догадался Врублевский. – Но его окна плотно зашторены. Смокотин сам был снайпером и не раз убивал людей после службы в армии. Он профессионал и знает, как это делается.

– Нет нынче настоящих профессионалов, – напомнил старик. – Есть те, кто хорошо стреляет или неплохо дерется. А настоящих профессионалов по ликвидации нет. Их просто «не делают». Окна на кухне закрыты лишь тюлью. Рано или поздно он должен выйти на кухню? Должен. Впрочем, я не говорил, что собираюсь стрелять в него. Я просто сказал, что это идеальное место для снайпера… Такого уровня, как Смокотин… Поднимемся, посмотрим.

На крыше Лихолит долго бродил вдоль поребрика, разглядывал лифтовые будки, зачем-то подпрыгивал на мягком покрытии крыши и наконец удовлетворенно кивнул:

– Да, идеальное место. На улице труп быстро обнаружат, а вот если бить через окно, то еще и время на отход останется. Хорошо… А теперь, сынки, отправляйтесь домой. Даю вам три-четыре часа передышки. Постарайтесь выспаться… если получится. Не исключено, что у нас будет бессонная ночь. А сколько нам еще не придется спать потом, не знаю даже я… Ступайте, я зайду за вами.

– А вы? Что будете делать вы?

– Пока что ничего увлекательного. Пройдусь, погляжу, послушаю, – он подбросил на ладони трость с замаскированным в ней трубчатым микрофоном направленного действия. – Камушек мы в болото бросили, теперь мне интересно, что они квакать начнут…

Метаясь по кабинету, Шерстнев орал дурноматом:

– Убью! Кожу с живого сдеру! Глаза вырву! На части порежу!

Сокольников с перебинтованной ногой сидел на диване в углу кабинета и, страдальчески морщась, время от времени вытирал с висков холодный пот, всем своим видом демонстрируя, как ему плохо и мучительно больно. Но и это не спасло его от двух сильных затрещин, которые отвесил ему разъяренный Шерстнев.

– Наложил в штаны со страху, ублюдок?! Ну скажи – наложил?! Почему ты не застрелил его прямо там?! Почему?!

– Он сперва выстрелил, а потом затащил меня в машину, – соврал Сокольников, потирая опухшее ухо, – я был ранен… Я пытался достать оружие, но с ним были двое… Нет, трое. Они держали направленные на меня пистолеты… автоматы…

– Ты пацан, или ты дерьмо кошачье? Ты должен был завалить его там же, не сходя с места. Со стариком справиться не мог!

– Это не просто старик, шеф… Это настоящий волкодав. Ему в кайф людей мочить, я это по его глазам видел. У него такие глаза… Он улыбался, когда стрелял в меня…

– Я буду смеяться, когда прирежу тебя! Тебе меня боится надо, а не его, понял?! Значит, он меня грохнуть грозился?

– Третьим, – подтвердил Сокольников. – Первым Абрамова… покойного Абрамова, вторым – Смокотина, – он покосился на молчаливо стоящего у дверей товарища, – а вас – третьим… Меня – четвертым…

– Ты первым будешь! – пообещал Шерстнев. – Вернее, вторым. Первым я его прикончу! Все дело обгадили! Врублевского упустили, девчонку до сих пор ищете, а теперь еще и старый пердун с замашками Чикатило прибавился! Весь город у наших ног, и что? Вместо того, чтобы грести «лаве» и жить, катаясь как сыр в масле, я теряю людей! Миронов, затем двое «быков», пристреленных то ли Врублевским, то ли черт-те кем, два «жмурика», оставленных в засаде, затем Абрамов, которого пристрелил этот седой лишайник, теперь и тебе пулю в ногу всадили… Лучше бы он тебя пристрелил, чем такую «дойную корову», как Абрамов! От Абрамова хоть какая-то польза была… Где этот старый бобер?! Почему он подтачивает мое дело, а вы и ухом не ведете? Почему он еще жив?! Почему его уши до сих пор не лежат на моем столе? Почему?!

– Потому что сейчас он охотится за мной, – спокойно пояснил от дверей Смокотин. – Выискивает способы и возможности, и когда найдет… я принесу вам его уши… Если у меня все получится. А если нет… Значит завтра вам принесут мои уши.

– Что это за загадки? Говори по-человечески!

– Возле офиса он караулить меня не станет – слишком много наших парней поблизости. «Водить» меня по городу, выбирая удобное место, тоже сложно… Я со смертью давно «накоротке», предвидел возможность того, что и меня рано или поздно захочет кто-нибудь скушать. Лучше уж подготовиться, заставить противника встать в выгодный ракурс, обеспечить ему наибольшее благоприятствование, чтобы знать, откуда будет нанесен ответный удар, заманить в ловушку и нанести удар первому. Это даже хорошо, что сейчас моя очередь по его «списку». Теперь я знаю не только место, но и время. Он оказался столь глуп, что сам подсказал мне его. В некотором роде, он и мне обеспечил «наибольшее благоприятствование»… Вам будут неинтересны все эти подробности, шеф, но я надеюсь порадовать вас этим вечером… А сейчас, с вашего позволения, я пойду. Мне нужно подготовиться.

– Какие все умные, загадками говорят, один я дурак, ничего не понимаю, – проворчал Шерстнев, поневоле успокаиваясь под воздействием исходящего от Смокотина хладнокровия. – Люди тебе в помощь нужны?

– Нет, – отказался Смокотин. – Не люблю, когда в серьезном деле кто-то путается у меня под ногами. Это будет тот поединок, который я люблю.

Он кивнул на прощание и вышел.

– Вот, учись у него, – сказал Сокольникову Шерстнев. – Вот это – настоящий пацан и настоящий бригадир. А ты – тряпка половая, дерьмо собачье! Повезло старому ублюдку, что не на Смокотина, а на тебя нарвался…

Робко постучав, в кабинет заглянула секретарша.

– Олег Борисович, там к вам человек пришел, говорит, что у него очень важная информация, которая вас наверняка заинтересует.

– К черту всех! Все «темы», все «стрелки», все «разборки» – потом! У меня сейчас другая головная боль…

– Он говорит, что это по поводу возникших у вас проблем. Просил сказать, что его фамилия – Радченко, гардеробщик из бара «Фаворит».

– Гардеробщик? – задумался Шерстнев. – Этот парень всегда приносил мне весьма интересную информацию… По нашим проблемам… Хм-м… Зови гардеробщика…

Парой минут спустя в кабинет вошел Радченко. Покосился на Сокольникова с перебинтованной ногой, на хмурого Шерстнева и вежливо поздоровался:

– Добрый день, Олег Борисович.

– Какой он, к чертям собачьим, «добрый»?! Дерьмовый день!

– Надеюсь, что все же добрый, – сказал Радченко. – У меня есть для вас интересная информация. Даже две. Первая – час назад в автомобильной катастрофе погиб Капитанов.

– Капитан? – опешил Шерстнев. – Как погиб? Кто

его?

– Официально – несчастный случай, но вы правы: действительно «кто-то» его… Убирая подробности, назову лишь причину: это все тот же ублюдок, который досаждает и вам. Его фамилия Лихолит. Очень известная личность… в своих кругах. Сами, своими методами вы с ним не справитесь. За свою жизнь он убил больше людей, чем насчитывается сейчас в вашей группировке. Это профессионал высочайшей квалификации. И фанатик своего дела.

– Я его в порошок сотру, – пообещал Шерстнев. – Не таким рога обламывали. На мне он зубы обломает…

– Нет, он проглотит вас, не разжевывая, поэтому с зубами у него все будет в порядке, – уверенно сказал Радченко. – Когда сорок лет занимаешься исключительно убийствами, взрывами, интригами, поджогами и прочей пакостью, поневоле кое-чему учишься. Таких, как он, по всей России человек двадцать осталось. Он – один из последних работников СМЕРШа. В его обучение государство вложило денег больше, чем на строительство космического корабля. И даже в своей службе, среди таких же волков, он был лучшим. Его даже называли «богом из машины».

– Кем? – не понял Шерстнев. – Из какой машины?

– Это термин античного театра, – пояснил Радченко. – Когда сюжет пьесы закручивается так, что обычными методами его уже не «развязать», на сцене неожиданно появлялось божество, определяющее развязку действия и заканчивающее повествование по своему вкусу и разумению, награждая или карая героев. Подразумевалось, что оно незримо присутствует с самого начала, как высшая сила, следящая за событиями и определяющая степень вины и заслуг каждого действующего лица, но появлялось оно только в конце, неожиданно и нежданно. На сцену его «выпускали» с помощью специального механизма, как чертика из коробочки. И дальнейшее от действий героев уже не зависело. Божество, или, если угодно, демоническая сила, обладающая высшей властью, решало исход по своему разумению, и противиться ему не мог никто… Друзья Лихолита прозвали его так за привязанность к эффектам и поистине демонические способности всегда добиваться намеченного результата. Он приходил в конце «пьесы» карать и миловать, и ни разу не было случая, чтобы он отступил или был побежден.

– Я в сказки не верю, – сказал Шерстнев. – Я верю в пулю и верю в нож. Он живой человек, из плоти и крови, а следовательно убить можно и его. Завтра его уши будут лежать на моем столе, и этот «чертик из коробочки» получит другую «коробочку» – деревянную и по размерам.

– Сложно спорить, или тем более сражаться с «богом из машины», – возразил Радченко. – Уверяю вас – он вполне мог бы стереть наш город с карты, но ему доставляют удовольствие сама игра, интрига, опасность. Он играет с вами, как кошка с мышкой, а вам кажется, что вы защищаетесь, сражаясь с ним. На первый взгляд, его действия просты, но это обманчивая простота. Никто не может сказать, что у него на уме. Мы для него не противники… Я могу просчитать и увидеть, что он делает, как он это делает и почему он это делает, но даже я не могу связать все это воедино и просчитать его дальнейший план по тем крохотным кусочкам, которые он нам демонстрирует. Но я уверен, что все далеко не так просто, как кажется. Я вообще не понимаю, почему он с нами так долго возится. Он словно проводит «показательные выступления», демонстрируя кому-то свои способности и возможности… Он не умеет убивать «просто так», все его действия заплетены в какую-то хитрую, дьявольскую интригу. Если он убил Абрамова, значит ему нужно было его убить, но не ради убийства, а для чего-то, что сыграет роль впоследствии, если он прострелил ногу этому барану, – он взглянул на Сокольникова, – значит ему нужно было прострелить могу именно ему, именно в это время, и если он предупредил о своем присутствии, значит ему было нужно предупредить о своем присутствии. Я совсем не удивлюсь, если он и сейчас сидит в стенном шкафу и слушает нас. Пока он жив – он везде, и он все знает.

Шерстнев невольно покосился на стенной шкаф, на окно и нервно рассмеялся:

– Бред… У меня отличная охрана и отличная техника, исключающая возможность прослушивания… Просто ты хочешь поднять цену за информацию. Что ты знаешь, и что ты за это хочешь?

– Я знаю, где его логово, – сказал Радченко. – Но за это я ничего не хочу… кроме его головы. Он был причиной смерти не только ваших людей и Капитана, но он послужил причиной огромных неприятностей для моего начальника и для меня самого…

– Степка Алешников? – удивился Шерстнев. – А он-то при чем?

– Нет… Другого начальника. Вы его не знаете, да это и не важно. Важно то, что у него теперь такие неприятности, что если он выберется из них живым – будет чудо. У меня неприятности не меньшие. Потому-то я и хочу получить его голову не меньше, чем вы. Не только он может играть роль «бога из машины», я тоже кое-что умею. Я покажу вам, где найти Лихолита, и помогу вам расправиться с ним.

– Интересный ты гардеробщик, – прищурился Шерстнев. – Но меня это не будет волновать, если ты действительно поможешь нам… Но если ты попытаешься нас обмануть или подставить – ты сдохнешь первым. И смерть эта будет нелегкой.

– Я согласен, – кивнул Радченко. – Лихолит находится в доме художника Ключинского. Там же обитают и два других человека, которых вы рады будете видеть: Врублевский и Сидоровский. А так же дочь Бородинского, и одна дешевая проститутка по фамилии Устенко. Отлично! – Шерстнев даже стукнул кулаком по столу от избытка чувств. – Отлично! Я раздавлю сразу все осиное гнездо. Ты уверен, что они еще там?

– Да. Я видел Лихолита в компании с Врублевским, установил все связи последнего, просчитал все возможные места, где он может скрываться, проверил их и нашел всю компанию. Я лично видел их там.

– Тогда едем! Срочно! – вскочил Шерстнев. – И всех – в одну могилу. Там же.

– Нет, – решительно отверг Радченко. – С Лихолитом такие «ляпусы» не проходят. Не сможете вы его взять. Он уйдет, и второго шанса вам уже не предоставится. Его нужно давить наверняка. Со стопроцентной гарантией. Я тут кое-что прикинул… Думаю, что из этих ловушек он уже не выберется. Он перехитрил сам себя. Не дам я ему вести свою линию и играть по его правилам. Теперь он будет играть по моим правилам.

– Хорошо, предположим, я готов тебя выслушать, – согласился Шерстнев. – И если мне это понравится… Считай, что я буду у тебя в долгу. А такие люди, как я, долго должниками не остаются. Сочтемся. Найдем способ. Итак, я слушаю твои предложения…

Смокотин осторожно отодвинул занавеску, вглядываясь в опустившиеся на город сумерки. Из окна его квартиры был виден лишь самый краешек крыши, но Смокотин кожей чувствовал, что сейчас из темноты за его окнами наблюдают чьи-то холодные и безжалостные глаза. Свет в комнатах Смокотин не включал, он оставил гореть лишь ночник в спальне – этого было вполне достаточно, чтобы противник знал о его возвращении домой. Смокотин давно просчитал наиболее выгодную точку для позиции снайпера. Раньше он занимал квартиру двумя этажами ниже, но год назад предпочел поменяться, доплатив бывшим хозяевам за беспокойство. Таким образом, в случае опасности, он сознательно создавал будущему убийце наиболее благоприятную позицию, позицию-ловушку. Вопрос заключался только в том, успеет ли он просчитать ключевой момент опасности. Но теперь он знал время. А зная время и место, мог только пожалеть бросившего ему вызов самоуверенного дурака.

Вытащив из замаскированного в подоконнике тайника «парабеллум», Смокотин не торопясь переоделся в темный свитер, черные брюки, надел темную вязаную шапочку и, стараясь, чтобы свет от открывающейся двери не был заметен в окне, выскользнул на лестничную площадку. Спустился вниз, внимательно оглядел пустынную улицу и, не заметив ничего подозрительного, быстро миновал расстояние до соседнего дома. Войдя в крайнюю парадную, пешком поднялся на верхний этаж, с удовольствием заметив, что ничуть не запыхался, а значит находится в отличной форме. Прижавшись ухом к выходящей на крышу двери, прислушался и, не заметив ничего подозрительного, осторожно приоткрыл ее и сжимая в руке теплую рукоять пистолета, бесшумно выскользнул на крышу.

Снайпер находился там, где он и предполагал. Под черным брезентом, почти сливавшимся с поверхностью крыши, угадывались контуры человеческого тела. Ноги в высоких армейских ботинках на толстой рифленой подошве были широко раскинуты, вороненый ствол винтовки не выглядывал за грань поребрика. Как и положено профессиональному снайперу, человек не шевелился, превратившись в бесчувственный придаток к винтовке. Смокотин знал, что настоящий профессионал может лежать вот так, словно окаменев, часами, невзирая на холод, зной, дождь, титаническое напряжение ожидания и огромное желание пошевелиться, размять затекшие члены. О кашле, почесывании или чихании, так же как и о справлении нужды говорить просто не приходилось. Во время подобного ожидания окаменеть должно все, кроме шеи, глаз и пальцев правой руки…

Смокотин не желал рисковать даже в малом. Бесшумно заняв позицию для стрельбы стоя, он взглядом вымерил место, где у таящегося под брезентом снайпера должна была находиться голова, и, вскинув пистолет с прикрученным к нему самодельным глушителем, трижды нажал на спусковой крючок. Каждый выстрел был не громче треска переламывающегося карандаша. Пули трижды сотрясли брезент, что-то негромко звякнуло, и вновь воцарилась тишина. Держа пистолет наготове, Смокотин подошел ближе и с расстояния двух шагов выпустил еще две пули, плотоядно впившиеся в неподвижный сверток… и какое-то странное чувство беспокойства и неудовлетворенности охватило Смокотина. Никогда не подводивший его инстинкт предупреждающе заворчал, холодной волной поднимаясь из глубин души. Так и не дойдя двух шагов до брезента, он замер…

Минуя осмысление, пришло знание того, что лежит под брезентом и что находится позади него. Смокотин и впрямь был профессионалом, у которого знания и опыт перешли на уровень интуитивный, бессознательно-автоматический, инстинктивный. Но профессионалы тоже бывают разные, и Смокотин знал об этом. Может быть, именно это горькое и парализующее волю осознание и затормозило его реакцию на сотую долю секунды. Он резко развернулся, одновременно нажимая на спусковой крючок, но в мозгу уже полыхнуло нестерпимо ярким светом, он еще успел услышать отчетливый хруст в левом виске и толчок, знаменующий начало бесконечного полета… А вот вскрикнуть он уже не успел…