Текст книги "Охотники за удачей"

Автор книги: Дмитрий Леонтьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)

– Знаю. Он очень хороший человек. Я повидала немало разных людей и худо-бедно научилась в них разбираться. Он хороший человек.

– Насколько я тебя знаю, ты всегда ошибаласьвлюдях… Он не просто журналист. Это самый ушлый и беспринципный журналист в этом городе. Те, кто его успели узнать, иначе как «Мерзавчиком» и не называют.

– Прекрати! – нахмурилась она. – Не смей оскорблять моих друзей! Ты пьян и тебя замучила ревность. Ты как та собака на сене – и самому не нужно, и другим жалко дать. Нас с тобой больше ничего не связывает – не забывай об этом. И не лезь в мою личную жизнь! С кем хочу, с теми и общаюсь. Когда мне было больно и плохо, когда я была на грани нервного срыва, я потянулась к тебе за помощью, а ты меня оттолкнул. Его я не просила о помощи. Он сам это увидел и помог. Помог, как настоящий мужчина, ни на что не претендуя и ничего не прося взамен. Ну и что с того, что он журналист? Он не обидел меня ни взглядом, ни словом. Это мое личное дело – с кем дружить и с кем спать. Понял?

– Понял, – сквозь зубы сказал Врублевский. – Я понял, что помимо репортажа он еще и удовольствие получит. Вот это я понял.

– Я тебя сейчас ударю! – она даже побледнела от гнева. – Ты действительно очень изменился, Врублевский. Ты превратился в такую мразь, что с тобой и раз– говаривать-то противно… Не смей говорить о нем плохо! И никогда больше не подходи ко мне! Никогда!

– Я только хотел попросить прощения за тот разговор. Хотел объяснить, что сейчас я просто не могу… не могу рисковать теми, кто мне дорог. Я сейчас опасен.

– Это я вижу, – гневно сказала она, – Ты опасен, как любой негодяй, Врублевский. И если в прошлый раз ты меня унизил и оттолкнул, то сейчас ты меня оскорбил и разозлил… Как можно было опуститься до такого уровня, Врублевский? Ты хоть сам-то понимаешь, кем стал?

– Понимаю, – согласился он. – Стал. Поэтому и хотел попросить у тебя прощения… Я… Я работаю с бандитами, Лена. Когда я уехал из Петербурга, я прибыл сюда и пошел к бандитам. Меня приняли. Я смог подняться до определенного уровня… Со всеми вытекающими отсюда последствиями…

– Так вот оно что, – тихо сказала она, и ее гнев отступил. – Понятно… Вот откуда и эта жестокость, и эта бесчувственность. И вообще все эти изменения в тебе… Зачем ты это сделал?

– Хотел быть богатым, – пожал он плечами, – И стану богатым… А ты прости меня… Хорошо?

– Хорошо, – сказала она, – Ты… Ты береги себя. Все же я давно знаю тебя, и мне бы не хотелось… Не делай ошибок…

– Уже сделал, – кисло улыбнулся он и встал. – Поздно пить «Боржоми», когда печень отвалилась… Это все, – он обвел рукой вокруг себя, – в какой-то мере моя заслуга и принадлежит мне. И скоро все это будет принадлежать мне окончательно… Менять что-либо уже поздно… Удачи тебе. Прощай.

– Почему же так трагично? Давай будем друзьями?

Он как-то странно посмотрел на нее, повернулся и направился к выходу.

– Неприятности? – участливо спросил гардеробщик, подавая ему пальто.

– Вся моя жизнь – сплошное преодоление неприятностей, – вздохнул Врублевский. – Чтобы вылезти из одних – влезаю в другие. Умею я делать выбор, ничего не скажешь… Еще ни разу не ошибся…

– Владимир Викторович, – предупредил его гардеробщик, – там, у выхода, отирается один верзила. Знаете, такой горилообразный амбал. Кажется, он из людей Шерстнева и следит за вами. Вышли бы вы через черный ход, а то людей ваших в баре нет… Как бы чего не случилось…

Врублевский задумчиво посмотрел на выход, машинально провел рукой по костюму, но вспомнил, что пистолеты лежат дома, в тайнике. Последнее время он перестал носить с собой оружие. Особой необходимости не было, а рисковать по мелочам он не любил.

– Хорошо, – сказал он, – спасибо, Борис. Держи.

Он сунул гардеробщику десять долларов и прошел через зал к служебному выходу.

– Щедрый малый, – пробормотал гардеробщик, – Но недолго тебе деньгами сорить осталось. Скоро для тебя и десять долларов будут большими деньгами… Если вообще понадобятся.

Он спрятал деньги в карман и выглянул через окно на улицу. Отыскал взглядом громоздкую фигуру топтавшегося у выхода Миронова, посмотрел на Филимошина, оживленно беседовавшего с каким-то человеком в джинсовой куртке, и покачал головой:

– Не город, а террариум… А вот и еще одна пиранья, – усмехнулся он, посмотрев на свое отражение в оконном стекле. – Но это та пиранья, которая еще ваши косточки обглодает. Грызитесь, ребята, кусайте друг друга, рвите на части, а наше время уже не за горами. Мы терпеливые, мы подождем…

– Я тебя о чем предупреждал, поганец?! – ярился Филимошин, мертвой хваткой вцепившись в рукав куртки пытающегося вырваться Евдокимова. – Я предупреждай тебя, чтобы даже духу твоего близко не было! Тебе что, других тем мало?! Вчера вечером на центральной площади собака человека покусала. Вот и пиши об этом, а возле певицы не крутись!

– Да сколько же можно о собаках писать? – слабо сопротивлялся Евдокимов. – Все собаки, собаки… Как сказал один английский издатель: «Если собака покусала человека – это не новость. Новость, если человек покусал собаку»… Дай хоть за певицей поохотиться. Тебе что, жалко, если я пару снимков сделаю?

– Ты мне мешаешь, можешь ты это понять, или нет?! Я расследование веду, а ты со своим фотоаппаратом мне все дело загубишь. Я ведь тебя именно по фотовспышке засек. А если бы заметила она?! Иди к полковнику Бородину и бери у него репортаж – он как раз очередную чистку милиции затеял.

– И чистки милиции надоели, – не сдавался Евдокимов. – Как мог бы сказать все тот же издатель: «Если начальство начинает чистку среди подчиненных – это не новость. Новость, если подчиненные начинают чистку начальства». Я же догадался, что ты отрабатываешь ее связи с Врублевским. А Врублевский – это приближенный Березкина, едва ли не один из «авторитетов»… Дай и мне за ними поохотиться!

– Уйди отсюда! – заорал взбешенный Филимошин. – Убирайся! Иди пиши о коррумпированных политиках, о чеченской войне, о нищих миллионерах! Найди себе что-нибудь, только от меня отвяжись!

– Коррумпированные политики – это не новость. Новость – это некоррумпированные политики, – бубнил Евдокимов, прижимая фотоаппарат к груди. – Возьми в долю, Женя. Дай поохотиться…

– Убью! – пообещал Филимошин, отпуская наконец рукав коллеги. – Приблизишься – убью! Чтобы тебя не было в зоне видимости, понял?! Иди пиши о масонах в Думе!

– Масоны в Думе – это не новость… – начал было бубнить Евдокимов, но Филимошин уже скрылся в дверях бара.

Несколько минут Филимошин стоял в вестибюле перед зеркалом, пытаясь взять себя в руки и вернуть на лицо беззаботное выражение. Наконец это ему удалось, и он прошел в зал.

– Что-нибудь случилось? – обеспокоенно спросила Лена. – Я видела через окно, как ты ругался с каким-то человеком… Кто он?

– Мелкий пакостник, – беспечно отмахнулся Филимошин. – Правда, многообещающий… Но все равно не стоит твоего внимания. Это молодой коллега. Молодежь нынче настырна и некорректна. Не хотят заниматься будничной и тяжелой работой, им сразу сенсацию подавай. Сразу глобальные масштабы, мировые проблемы и супер-разоблачения. А кто повседневной работой заниматься будет? Я по молодости поперек стариков не лез, тренировался на собаках, бомжах и милиции, а эти шустрые пошли, им сразу сенсацию подавай… А этот парень – твой знакомый? Насколько я понял, вы даже хорошо знакомы? А ты говорила, что у тебя нет никого в этом городе…

– Неужели ревнуешь? – улыбнулась она. – Он – к тебе, ты – к нему… Даже приятно: наконец меня кто-то ревнует… Да, когда-то мы были знакомы с Володей. Но это осталось далеко в прошлом. Когда-то он даже был… был моим парнем. Мы собирались расписаться, но… Впрочем, тебе это будет неинтересно. Мы простились с ним.

– Почему же «неинтересно»? – Филимошин напряженно придумывал причину, объясняющую его интерес к данной теме. – Я не хочу лезть в твое прошлое, причинять боль воспоминаниями… Ты приехала из-за него?

– Нет, что ты, – покачала она головой. – Я даже не подозревала, что встречу его здесь. Когда-то он был отличным парнем. Честным, принципиальным, даже немного идеалистичным… Он был офицером спецназа, а я в то время была молодой, глупой и жестокой. И я очень виновата перед ним… Я бросила его, поменяв на карьеру певицы… А карьера-то того не стоила… Но тогда я этого еще не знала… Ты никогда не жил в нищете? Это страшно и унизительно. Когда ты молодая, красивая и даже не совсем бездарная, а возможностей в жизни, так много – трудно устоять перед искушением… Нищета… Ты ничего не можешь себе позволить, постоянно экономишь, не позволяешь купить себе новую одежду, сходить в приличную парикмахерскую, носишь одни и те же сапоги по пять-семь лет и боишься, как бы они не развалились в этом сезоне, потому что денег на покупку новых у тебя нет. Ты считаешь каждый рубль, штопаешь старые чулки и молишься на холодильник, который каким-то чудом работает уже двадцатый год. Зимой ты ходишь в демисезонном пальто, а из всех украшений у тебя только подаренные мамой серьги и бабушкин перстенек. И унизительно низкая зарплата на нелюбимой работе. Жизнь проходит мимо, и у тебя нет никаких перспектив на будущее… Я очень долго пилила Володю за то, что он такой неповоротливый, все никак не хочет оставить свою службу и заняться тем, чем занимаются все умные люди – коммерцией. А он поначалу все смеялся и песенку Трофимова напевал: «Россия нас не балует ни славой, ни рублем, но мы ее последние солдаты, а значит надо выстоять, покуда не помрем… Аты-баты, аты-баты…» Но про себя он очень мучился. Я это видела и удваивала усилия, надеясь заставить его бросить службу и заняться чем-нибудь, что приносит деньги… Вот и допилилась… Начались ссоры, он все больше времени проводил на работе, а я… Я занялась устройством своей жизни сама. И однажды мы разошлись. Я ему все объяснила, и он уехал. Я даже не знала – куда. Просто взял, и уехал… Только скрипку свою взял, и больше ничего… Он ведь очень недурственный скрипач. Меня это всегда трогало: воин, и вместе с тем – скрипач… Я виновата перед ним. Иногда мы совершаем очень жестокие поступки, даже не понимая, какую боль причиняем другому человеку… Хорошо еще, что он очень сильный человек. Смог справиться с собой, нашел в себе силы жить, бороться… Но все же я очень виновата перед ним…

– И это – все?! – разочарованно протянул Филимошин. Она удивленно посмотрела на него:

– Я тебя не понимаю. Почему ты так говоришь?

– Потому что… Потому что думал, что это он пригласил тебя сюда, – честно ответил Филимошин. – Ты знаешь, кто он? Он один из лидеров крупнейшей в нашем городе группировки. Преступной группировки, разумеется. Ты знала об этом?

– Да, он только что сказал мне.

– Фактически все самые крупные и доходные предприятия так или иначе подвержены его влиянию. Насколько мне известно, группировке, которую он возглавляет, принадлежат и гостиница «Палас-отель», и этот бар, и куча других доходных заведений. В том числе и та студия, что организовала твой концерт в нашем городе. Вот я и подумал, что эта встреча была спланирована им заранее.

– Это невозможно! – решительно отвергла она. – Во-первых, я сама выбирала из предложенных городов те, что пришлись мне по вкусу, планируя свое турне, а во-вторых, его удивление при встрече со мной было неподдельным. Уж кого-кого, а Врублевского я знаю хорошо. К тому же… мое появление скорее озадачило его, чем обрадовало. Он не готов был увидеть меня так скоро и поначалу даже оскорбил меня, сознательно отталкивая. Он боится, что общение с ним бросит тень на меня. Или станет причиной каких-нибудь неприятностей…. Сейчас он подходил извиняться за прошлую встречу.

Филимошин разочарованно молчал. Вся история оказалась по-житейски банальной. Расследование зашло в тупик. Сенсация не состоялась. Правда, теоретически еще существовала возможность того, что она умело лжет, но что-то подсказывало Филимошину несостоятельность его первоначальной версии. Можно было еще попытаться перевернуть все эти факты по своей трактовке, «натянуть» их на заранее заготовленную версию, и они как нельзя лучше легли бы в планируемую серию статей о разоблачении «березкинской» группировки, но…

– Пойдем домой, – сказал он. – Здесь так людно, шумно… А я хочу побыть с тобой наедине…

– Ты расстроился, когда я тебе все это рассказала? – тревожно спросила она, – Но ведь между нами с ним больше ничего нет. Это – прошлое…

– Нет, я не расстроился, – ободряюще улыбнулся он, – Скорее, наоборот… Это хорошо, что ты не образ, не кумир, не часть шоу-бизнеса, а обычная женщина. Трогательная, слабая, со своими ошибками, проблемами, невзгодами, со своим прошлым… Пойдем в гостиницу. Там в одном из номеров есть чудесный балкон с замечательным видом. Я давно его приметил, и насколько мне известно, сейчас этот номер свободен. Я договорюсь с портье, мы возьмем пару бутылок вина, вытащим на балкон пару кресел-качалок, укутаемся в пледы и будем смотреть на звезды…. А я буду тебе рассказывать забавные истории из моей жизни. У меня ведь тоже всего было много – и хорошего, и плохого. Были и страшные вещи, и забавные… Я, наверное, слишком увлекся своей работой и не заметил, как стал приложением к печатной машинке. Этакий компьютер, преобразующий огромную, разноцветную и многогранную жизнь в короткие и однобокие заметки… Но в моей жизни действительно случались очень интересные истории. И я умею рассказывать. Я хороший рассказчик… И мне очень хочется побыть с тобой наедине, убежав от этого суетливого мира с его проблемами и хитросплетениями. Чтобы были только ты, я и звезды…

Он заботливо укутал ее пледом, прихватил с вынесенного на балкон журнального столика высокий бокал с вином и уселся в кресло.

– А места там действительно необычайные, – продолжил он свой рассказ. – Глухие, дивные… Иной раз целый день пробродишь, а живого человека не встретишь. Все деревни – в шесть дворов, и остались там только старики да старухи. Молодые-то на заработки в города подались… Но места сказочно красивые. Леса без гнили, без сырости, мох под ногами словно ковер, а небо выгибается над полями голубым куполом. И все пространство, от лесов до озер, от трав до небесной глубины медовым запахом заполненно. Давно я на родине не был, только по ночам она мне все чаще снится. Старая, былинная Русь… Как в сказку попадаешь, где и лешие – не чудо, и клады – не редкость, и ночью на берегу озера русалку встретить – самое житейское дело…

– А ты сам что-нибудь такое там видел? – спросила она. – Я имею в виду – привидения, домовые, лешие там водятся? На самом деле?

– Конечно, «водятся», – улыбнулся он. – И видел я их не раз. На самом деле их не так сложно увидеть. Мне друзья не верят до тех пор, пока сами ко мне в гости не приезжают и собственными глазами эти чудеса не наблюдают. Еще ни разу не было случая, чтобы что– нибудь не произошло такого… аномального. Но это не страшно. Это забавно и жутко интересно. Сама убедишься. Вот только лето наступит, и мы с тобой поедем туда. Покажу тебе эти края, покатаю на лодке, в бор за грибами сходим, в полях побродим… Бывало, идешь по полю среди густых, некошенных трав, кругом холмы, леса, валуны огромные, в землю вросшие да мхом укрывшиеся, и чудится, что сейчас выедет из– за деревьев богатырь в кольчуге и с копьем, поперек седла положенным, и, пытливо поглядев на тебя из– под седых мохнатых бровей, спросит: «Что, молодец, дело пытаешь, али от дела лытаешь?..» А где-то на берегу озера стоит светлая сосновая изба, и живет в ней русоволосая и зеленоглазая Олеся…

– Вот Олесь нам не надо, – запротестовала она, вставая с кресла и перебираясь к нему на колени. – Пусть уж лучше Баба-Яга. На Лесовика согласна, даже на Кощея Бессмертного. Но Олесь не надо…

– Хорошо, – согласился он. – Не надо…

Филимошин наклонился к девушке, собираясь поцеловать, и в этот миг яркая вспышка откуда-то снизу осветила их лица, заставив вздрогнуть от неожиданности.

– Убью! – взревел Филимошин, бросаясь к перилам балкона. – Евдокимов, сволочь флетчеобразная, я тебя предупреждал?! Ноги вырву!.. Я сейчас, – бросил он растерявшейся девушке и ринулся в номер, а оттуда по лестнице вниз. Но когда Филимошин выбежал на улицу, Евдокимова уже и след простыл. Филимошин заглянул в одну подворотню, в другую и безнадежно махнул рукой.

«Ушел, подлец… Но каков мерзавец?! Сказано же было: не мешай, так нет, лезет в чужую жизнь, папа– рацци доморощенный! Завтра в редакции отловлю – морду набью! Ему, видите ли, интересно, как люди целуются… Откуда он снимал?.. Ага, скорее всего отсюда… Вот черт, балкон как на ладони виден, да и разговор слышен… Нет, ну какая сволочь, а?! Хоть ночью под кровать теперь заглядывай – не спрятался ли там Евдокимов!.. Уши оторву и заставлю фотопленку сожрать!»

Филимошин был в неподдельной ярости. Впервые на собственной шкуре он почувствовал, что это такое – вмешательство в частную жизнь. Быть в роли преследуемого ему почему-то не нравилось. Это было непривычно, и это было неприятно. Одно дело, когда в чужую спальню подглядываешь ты, и совсем другое дело, когда какая-то сволочь подглядывает в твою собственную спальню. Это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

– Что это было? – спросила Лена, когда он вернулся на балкон. – Опять твой знакомый?

– Это потенциальный покойник, – сквозь зубы проворчал Филимошин, – Только он об этом еще не знает. Ему сейчас не статью, а завещание писать нужно… Что он тут такого сенсационного нашел? Откуда это слепое подражание итальянским и американским охотникам за «уликовым моментом»? Знает же меня, каждый день на работе встречаемся, так нет, надо не спросить, а подслушать и подглядеть… Паршивец!

– А я привыкла, – вздохнула она. – Это еще полбеды, когда на тебя постоянно смотрят и фотографируют. Хуже, когда гадости разные придумывают и пишут. Иногда такую чушь ради красного словца придумают, что только диву даешься – как им такое вообще могло в голову придти? Конечно, привыкаешь ко всему, но все равно очень неприятно. Словно в клетке живешь, а на тебя пялятся постоянно, да еще другим показывают. А потом разные мерзости пишут, а ты и оправдаться не можешь. У нас ведь так легко облить человека грязью, и все в это поверят. Журналистам все время верят, словно среди них нет людей продажных, лживых и корыстных. Раз написано – значит правда, раз по телевизору сказали – значит так и есть, раз кого-то осудили – значит виновен… Хоть на необитаемый остров уезжай.

– Да, неприятно, – в раздумье почесал подбородок Филимошин, – Лично я так над людьми никогда не глумлюсь. У меня другие статьи, во благо, а не во вред. Я с мафией борюсь, с коррупцией, с… много с кем борюсь. Но я-то совсем другое дело, что за мной следить?

– Это он не за тобой, а за мной шпионит, – вздохнула она. – Приехала в город певица, какое-никакое, а событие… Есть такие люди, которые самые обыденные события искажают до неузнаваемости, вносят туда злобу и действуют на потребу толпе… Если он эти снимки опубликует, они тебе не смогут повредить? – с беспокойством спросила она.

– Я ему опубликую! – гневно погрозил в темноту Филимошин. – Он у меня тогда весь тираж сожрет! Вот ведь молодежь пошла! Уже за коллегами охотиться начали… Что он здесь такого сенсационного нашел?

– Он считает, что он прав, – пожала она плечами. – Я уже встречалась с такими людьми, разговаривала с ними и знаю их психологию. Он искренне считает, что его призвание – действовать на потребу толпе, давать ей то, что она хочет. Что толпа хочет сплетен и скандалов, ужасов и разоблачений, что они будут счастливы увидеть фотографию расчлененного трупа, мертвого ребенка, отрезанной головы… У меня был случай, когда один такой же репортер выкупил у портье запасные ключи от номера и попытался сфотографировать меня в ванной, голую… Это было в таком же маленьком городке, где отели не имеют хорошей службы безопасности для защиты своих клиентов… Да и бес с ними, Женя, не обращай внимания. Подумаешь: один негодяй щелкнул фотоаппаратом…

– Нет, не бес с ним! – ярился Филимошин. – Он следил за нами! За мной шпионил! Ох, и устрою я ему взбучку!

– Успокойся, – погладила его по плечу девушка, – он уже ушел. Теперь мы снова одни…

Филимошин недоверчиво покосился в темноту, словно пытаясь отыскать взглядом притаившегося там Евдокимова, и зябко передернул плечами.

– Пойдем лучше в номер, – предложил он, – Что-то у меня настроение испортилось. Такое ощущение, что на меня пялятся из-за каждого угла. Как будто я нагишом стою на освещенной сцене…

– Знакомое ощущение, – рассмеялась она. – Хорошо, вернемся в номер… Смотри, репортеры!

Он вздрогнул и втянул голову в плечи, словно черепаха, прячущаяся от врагов. Девушка озорно рассмеялась.

– Ну что ты, в самом деле? Это я пошутила так… Извини, если напугала.

– Шуточки у тебя, однако, – обиделся он, – Это даже не смешно… Так и до мании преследования недолго. Все, хватит с меня балконов, на которых ты виден любому зеваке… Бери бутылки с вином, я беру плед и стаканы, и возвращаемся в номер… Там хоть окна зашторить можно.

Когда девушка ушла, Филимошин прошел в ванную комнату и долго стоял под душем, попеременно чередуя то горячую, то холодную воду. Но настроение, испорченное нахальным коллегой, не улучшалось.

«Завтра я ему покажу, как за мной шпионить, – говорил себе Филимошин. – Я ему… О! Может, статью про него написать? Фельетон такой злобный? А что, хорошая мысль. Пусть на себе испытает, каково это, когда на тебя ведро грязи выливают. Сразу журналистскую этику вспомнит… Эх, молодежь пошла, совести ни на грош нет… Но я ему вправлю мозги, я ему…»

Гнев Филимошина был искренен и праведен. Он ни на секунду не отождествлял себя с нахальным юнцом, уже позабыв, что еще вчера ему льстило восхищенное обожание Евдокимова, кумиром и образцом для подражания которого он являлся. Соринка в чужом глазу была куда заметней острому взгляду журналиста, чем бревно в собственном. А собственная обида была несравнимо пронзительнее, чем все, нанесенные им самим.

«Дерьмо молодое! – возмущался Филимошин, – Вместо того, чтобы нести людям пользу, он оттачивает на мне свои филерские способности. Это он что, таким образом демонстрирует мне свое умение? Ну, завтра я оценю это «умение» и ему четко определю границы между тем, что можно расследовать, а что нельзя».

И тут Филимошин глубоко задумался, пытаясь сформулировать этот параграф завтрашней взбучки. Он долго мерил номер шагами, разделяя дозволенное в журналистике и недозволенное, но к какому-нибудь конкретному выводу придти так и не смог. У Филимошина получалось, что расследовать и публиковать можно все, что заинтересовало, кроме рассказов о нем, Филимошине. Нет, по большому счету, о нем тоже можно было рассказывать, но только с его слов, в виде интервью и с его подписями после ознакомления на каждом листе. Если читателям это интересно, Филимошин был готов на это пойти, но что бы, во-первых, его изучали друзья, а во-вторых, при его непосредственном участии и контроле. Разумеется, это делалось бы не ради бахвальства или из желания выглядеть хорошо в глазах общественности, а исключительно во избежание ошибок, недоразумений, неточностей, субъективного мнения и происков врагов.

От этих мыслей Филимошина отвлек телефонный звонок. Он некоторое время задумчиво смотрел на телефон, размышляя, брать трубку или нет, но все же взял.

– Женя? – услышал он голос редактора. – Ты спишь, что ли? Что к телефону не подходишь?

– Заснешь тут, – проворчал Филимошин. – Завтра у вас в штате будет недоставать одного сотрудника, Семен Павлович. Я собственноручно задушу негодяя Евдокимова.

– Чем же он тебе так насолил? – вкрадчиво спросил редактор, и Филимошин понял, что пройдоха-репортер уже успел побывать у него.

– Сами знаете чем, – ворчливо отозвался он. – Совсем обнаглела молодежь. И сами не работают, и другим мешают. Нашел чем заниматься! Время ему девать некуда…

– Все мы когда-то начинали, – усмехнулся редактор. – Чего ж его бранить? Он с тебя пример берет, повсюду за тобой хвостиком увивается, едва ли в рот не заглядывает. Ты бы его не гнал, а к делу приспосабливал. Парень хваткий, из него толк выйдет. А чем ты не наставник? Опытный, тертый, даже битый, пора бы уже и опыт молодежи передавать. Не будь эгоистом, Женя – присмотри за парнем. Заодно и помощника получишь…

– Таких помощников розгами пороть надо, – сказал Филимошин. – Сколько раз добром просил: уйди от меня, не мешай, но он же настырный, как таракан… Ох, его счастье, что не попался он мне под горячую руку!

– Все хорошо, что хорошо кончается, – заметил редактор, – А как твое расследование продвигается? Как скоро результатов ждать?

– Так я же отдал вам статью, – удивился Филимошин. – Завтра-послезавтра еще материалов поднаберу и сделаю продолжение.

– Я не про это расследование. Эта статья прекрасна – спору нет. Как раз то, что я от тебя ожидал. Тираж разойдется молниеносно… Но я про другое твое расследование. С певицей.

– Ах, с певицей, – смутился Филимошин. – Тут вот какое дело… Тут все несколько запутанней, чем я предполагал. Понадобится еще время…

– Она же послезавтра уезжает, – напомнил редактор. – Тянуть нельзя. Может, Евдокимова к делу подключить? Пускай парень «в окрестностях пошукает», может, что и найдет. Не мешая тебе, а так… параллельно…

– Нет! – быстро отверг Филимошин. – Вот этого не надо… Понимаете, Семен Павлович, все не так просто… Информация очень противоречивая, требующая тщательной проверки…

– Кончай темнить, – прервал его редактор, – говори прямо – что там не так?

– В общем… Я думаю, что информация не подтвердилась, – решился Филимошин. – Не связан ее приезд с группировкой Березкина.

– Постой, постой… Что значит «не связан»?! Контракт с ее импресарио кто подписывал? А «крыша» у них кто?.. Вот то-то же… Налицо явная махинация по отмыванию денег. К тому же она явно хорошо знакома с Врублевским. Евдокимов даже сделал их снимки… Да и ты делал… Что тебе еще нужно? Факты налицо, их хватит даже на самого отъявленного скептика. Требуется мелочь – красиво и талантливо все проанализировать и описать. Что тебя смущает?

– Все и проще, и сложнее. Они не связаны деньгами. Врублевский и Александрина-Лунева были знакомы много раньше. Несколько лет назад они были… друзьями. Потом расстались и встретились вновь только сейчас. Никакого предварительного сговора.

– Да как же «никакого»?! – возмущенно завопил редактор. – Тут все ясно, как божий день! Тем более, что они были знакомы раньше! Они даже в суд на нас подать не смогут, а если и подадут, то ничего не добьются. Тут факты! Фак-ты! Это же материал не для одной статьи, а для целой серии. «Пропаганда криминального образа жизни!», «Тиражирование криминальных идей и взглядов», «Молодежь пытаются увлечь уголовной романтикой». Ты хочешь, чтобы они проповедовали свой образ жизни? Развращали нашу молодежь? Захватывали шоу– бизнес? И ведь это только идеологическая подоплека! Дело пахнет перекачкой криминальных денег. Стоит только копнуть поглубже, и все эти странные, якобы «прощальные» турне окажутся ничем иным, как сбором денег для «общака». Ты не хуже меня знаешь, что современные «общаки» – это не кубышка и не чугунок с деньгами. Это банки, фирмы, концерны, даже некоторые люди: художники, артисты, певцы, журна… Тьфу, черт, я от волнения даже заговариваться начал. Я хотел сказать: журналы и газеты… Не все, разумеется. И мы должны, просто обязаны дать всему этому отпор. Благо, время для этого подходящее: в центральных газетах как раз «волна» по этому поводу пошла. Мы же «в струю» попадем. Дай струю, Филимошин! Дай струю!

– Но это действительно не то, – слабо сопротивлялся Филимошин. – Она вполне честный человек…

– Не дай себя обмануть! Ты же знаешь, что в этом мире нет ни абсолютного зла, ни абсолютного добра, все относительно. Если бы все преступники имели отвратительные рожи и ослиные уши, было бы куда легче их разоблачать. Если бы они и облик имели соответствующий, то кто бы не увидел, с кем имеет дело? Но они рядятся в маски вполне порядочных людей. Ты же журналист, ты должен сорвать эти маски, разоблачать зло, показывать людям настоящую правду, а не ту, которая есть. В том-то вся и доблесть, что бы пересилить себя, выйти на бой несмотря на сомнения, биться со злом во всех его проявлениях, до последнего дыхания, не раздумывая, не робея! – чувствовалось, что на редактора снизошло вдохновение. Удачные разоблачения последних дней буквально окрылили его, вознося к грезам о невиданном тираже.

– Но если все относительно и абсолютного зла нет, то получается, что в каждом человеке есть что-то плохое и что-то хорошее, – устало сказал Филимошин. – Может быть, не стоит отыскивать зло и бороться с ним, а просто увидеть в людях и в жизни хорошее, попытаться показать его и умножить? А так получается, что охаять можно любого…

– Да! Да! Да! – заорал довольный редактор. – В том-то вся и прелесть! Наша работа вечна! Сенсации и разоблачения никогда не перестанут быть актуальны и интересны! Кто будет читать про что-то «хорошее»? Что ты под этим подразумеваешь? Слюнки и сопельки? Чушь! Кто сказал, что в раздоре нет правды? В споре рождается истина! Зло – это интересно, добро – это обыденность… Но оставим громкие слова. Я знаю, о чем ты думаешь. Ты думаешь о том, что в основе нашей работы лежит обязанность говорить людям правду, объективную правду. Мы это и делаем, только подаем ее в наиболее интересном виде. Кого интересуют сухие факты? Мы же это делаем не ради себя, а ради людей.

– Насколько помню, ни одна подлость на земле не была сделана из «меркантильных интересов», – сказал Филимошин. – Все убийства, войны, предательства, репрессии начинались «во благо народа», «во имя Бога», «во имя революции, перестройки, реформ» или, на худой конец, ради жены и детей… Не знаю, Семен Павлович… Мой нюх никогда меня не подводил… И сейчас…

– Вот именно, что «никогда не подводил», – подтвердил редактор. – Ведь почувствовал ты что-то, когда взялся за это дело, начал его… Значит, было предчувствие? Так не останавливайся же на полдороге!

– Но…

– Послушай, – рассердился редактор, – полчаса назад у меня сидел Евдокимов и слезно умолял позволить ему самому написать об этом. Я не только отговорил его, но и запретил вмешиваться в проводимое тобой расследование. А сейчас я начинаю задумываться: не зря ли я это сделал? Евдокимов – молодой, обещающий репортер и его уже давно пора выводить «на первую полосу». Может быть, эта статья и будет началом его карьеры, его «звездным часом»? Ты не можешь или не хочешь, так почему бы другим эту возможность не дать?