Текст книги "Охотники за удачей"

Автор книги: Дмитрий Леонтьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц)

Кондратьев слушал завороженно и ошеломленно, бросая в сторону Врублевского быстрые, беспокойные взгляды.

– Вот и еще одно доказательство моей правоты, – усмехнулся Березкин. – Ты его боишься. А это значит, что он опасен. Если ты правильно оценишь свое состояние сейчас и сделаешь соответствующие выводы, то не сможешь не согласиться со мной. Я редко ошибаюсь, Дима. Очень редко… Он хоть и заляпан дерьмом с головы до пят, но он из другой породы, и он никогда не сможет до конца принять наши правила. Зато, когда исчезнет «символ» – Врублевский, исчезнут и преступные «авторитеты» Березкин и Кондратьев. Останутся банкир Березкин и директор охранного предприятия Кондратьев. Это ты тоже понимаешь? Мы ведь не уркаганы по жизни, а, Дима? Мы сделали себе денег на жизнь, и теперь нужно вовремя отвалить в сторону с «прихватизированным» добром. А дурачки пусть играют в «блатную романтику» – на то они и дурачки. Сказки про братство пацанов – для отморозков Шерстнева. У них все равно никогда ничего не было в карманах, им ничего другого и не остается. А нам с тобой есть чем рисковать… Я прав?

Кондратьев еще раз посмотрел на увлеченного беседой Врублевского и медленно, словно не решаясь, кивнул. Но перехватив укоризненный взгляд Березки– на, подтвердил уже решительнее:

– Да. Прав. Он может быть опасен. Я займусь им, как только он получит для нас контрольный пакет акций универмага.

– Вот и хорошо, – улыбнулся Березкин. – Всегда нужно знать, когда следует остановиться, и уметь заметать следы… Так давай выпьем с тобой за то, чтобы мы всегда оказывались умней и дальновидней своих врагов и конкурентов. За то, чтобы никто и никогда не смог вырвать у нас кусок изо рта, или даже покуситься на него. «Наполовину» бандитом быть нельзя, а случайные попутчики могут быть только использованы. За нас с тобой, и за нашу безопасность и процветание!..

Дом Ключинского, Сидоровский отыскал без труда. Небольшой и приземистый домик в самом конце маленького поселка, раскинувшегося сразу за чертой города. Крохотный огород, сад, состоящий из четырех яблонь и двух слив, да изрядно обветшавшая банька на берегу зарастающего тростником озера – вот и все хозяйство, которое находилось теперь в распоряжении старого художника.

Сидоровский постучал и, получив разрешение, вошел. Ключинский стоял возле установленного у окна мольберта и увлеченно работал. Мельком взглянув на неожиданного гостя, предложил:

– Проходите, капитан. Проходите и присаживайтесь. Я сейчас закончу, и тогда буду в полном вашем распоряжении. Извините меня за эту нетактичность, но уж больно хорошо работается. Бывают такие «вспышки», чаще называемые вдохновением, упускать которые просто грешно. Я нашел очень интересный ход, можно даже сказать – поворот, позволяющий мне выразить мысль… Всего пара штрихов, а картина получает новый подтекст, иную, более глубокую окраску… Не обращайте внимания: это я немножечко хвастаюсь. Так всегда бывает, когда я доволен собой… Правда, потом приходит пора, когда я ненавижу свою бездарность… но я привык и к первому, и ко второму. Наверное, так бывает у всех. Словно по склонам идешь: то вверх, то вниз, то победы, то поражения, то вдохновение, то депрессии…

– Некоторые перекидывают через пропасть депрессии мостик из наркотиков, – заметил Сидоровский, присаживаясь на грубо сколоченную табуретку. – Это, правда, помогает в творчестве?

– Нет, – уверенно ответил Ключинский. – Это – допинг. Он действительно прибавляет сил на какой-то краткий промежуток времени, но в целом… В целом, он отнимает больше чем дает, и приходится без конца увеличивать дозы, чтобы оставаться на прежнем уровне. Это напоминает попытку спрятаться от действительности, от страха, от стрессов, от депрессий. А нужно просто принимать все эти неудачи и падения как опыт. Человек учится не на победах, а на поражениях. Были те, кто принимал наркотики и пытался творить. Были среди них и весьма талантливые люди, даже такие как Бодлер и Нострадамус. Но они пользовались талантом, а считали, что им помог наркотик. Когда-то, в древности, действительно применяли наркотик как средство для получения знаний, особенно в магии. Жрецы, путешествуя по «дороге сновидений» в поисках новых знаний, пользовались этим допингом. Но они знали, насколько это опасно, и знали, что с ними будет в конечном итоге. Но речь не шла даже о «жертвенности», потому что никто не мог знать: пойдут эти знания во вред или на пользу людям. Наркотик разрушает мозг, и о здоровом творчестве речь уже идти не может. Вы может себе представить наркоманами Пушкина, Гете, Гюго, Рафаэля, Гомера? Нет, это всего лишь слабость, попытка скрыться от действительности, убежать от поражений… А для творчества очень важны поражения.

– И тем не менее считается, что наркотики помогают творить, – вздохнул Сидоровский. – Видели бы эти идиоты то, что видел я. Всех этих несчастных, которые считали, что у них никогда не будет наркотической зависимости и они «могут бросить, когда захотят»… А курильщикам надо показывать легкие умерших от рака. Очень помогает… Правда, меня всегда интересовали две вещи: можно ли считать любовь наркотиком, и откуда берутся идеи всех этих картин, книг, музыки?

– Любовь – это не наркотик, это нормальное состояние человека. А вот жизнь без любви – это состояние ненормальное, и поэтому люди пытаются как-то заполнить эту «пустошь». Кто-то наркотиками, кто-то работой, кто-то «голым сексом». А что касается идей… Вы знаете, многие талантливые люди полушутя признавались в том, что берут идеи своих произведений словно из какого-то загадочного «ящика Пандоры». Там уже все есть, нужно только протянуть руку и взять… Я закончил то, что хотел. Теперь я в полном вашем распоряжении. Чем могу быть вам полезен?

– Можете, – сказал Сидоровский. – Если захотите, то очень даже можете быть мне полезны. На первые два вопроса вы мне попытались ответить, но вот захотите ли ответить на третий?.. Когда мы виделись с вами в последний раз, вы еще жили в просторной и благоустроенной квартире со всеми удобствами. Теперь мы с вами встречаемся в обветшалом полусгнившем сарае, где нет ни горячей воды, ни отопления, ни телефона, и даже – простите – сортира приличного… С чего вдруг такая перемена? Вы – талантливый художник, по сути дела вы должны наращивать свое благосостояние, а вы наоборот, теряете то, что имели… Как же это получилось, Григорий Владимирович?

– Я поменялся, – сказал старик. – Поменял квартиру на дом в деревне. Переселился на природу. Вы же знаете – стариков часто тянет поближе к земле. Есть в этом что-то мрачновато-символическое… Хотя, почему «мрачновато»? Смотря как относиться к смерти…

– Ничего тут нет символического, – жестко отверг эту слабую версию Сидоровский. – Вас самым примитивным образом «кинули», Григорий Владимирович. Отняли квартиру и засунули в этот сарай. Если вы «поменялись», то почему так неравноценно? И почему в вашей квартире живет Врублевский? Он ведь раньше не жил в этом доме?

– Он предложил мне поменяться, и я поменялся, – сказал старик, невольно отводя глаза, – мне здесь лучше работается. Здесь лес рядом, озеро есть. Тишина, никто не тревожит… Здесь очень красивые закаты. Я зарисовал один… Хотите покажу?

– Не надо, – отверг Сидоровский. – И заговаривать мне зубы и выгораживать этого подонка тоже не надо. Кого вы жалеете, Григорий Владимирович? Вы жалеете негодяя и преступника! Не надо их жалеть, они и без вашей жалости находят себе прекрасные самооправдания, и жалеют они сами себя куда побольше вашего. Их, бедненьких, государство обидело. Им миллионов не дают, а работать на обычных работах – западло. Учиться же «возможностей нет». Дерьмо! Хотят все и сразу, а получить это можно только за счет других. За счет таких, как вы. Некоторые из них «утешают» себя тем, что делают это ради кого-то. А потом удивляются, почему «эта стерва их из тюрьмы не дождалась»… Да потому что ты бросил ее, говнюк! Потому, что ты оставил ее одну в этом жестоком мире, без поддержки, без сильного плеча! Стоит одна гулянка в ресторане восьми или десяти лет? Они никогда не признают себя виноватыми, они всегда будут жалеть себя, искать виновных где-то на стороне и требовать понимания и прощения от других. А если их простят, будут пользоваться этим и дальше… Видел я таких. И у всех есть причины… Жалость… Такая жалость – почти соучастие!

– Это не жалость, капитан, это очень большой опыт жизни в этом мире, – сказал Ключинский. – У меня его побольше, чем у вас… Тут вот в чем дело. Я не могу никого судить. Я не считаю, что имею на это право. И так в этом мире слишком много зла. Сейчас у нас в стране не суды, а судилища. Мы не судим человека за его проступки, а расправляемся с ним. Правосудие должно быть милосердно, а мы жаждем крови. В результате человек, осужденный за кражу консервов, становится в тюрьме либо профессиональным вором, либо инвалидом – кому как «повезет»… А то и погибают от туберкулеза, от ножа, от безысходности… Мы озверели в этой жизни, капитан. Мы разучились прощать и озверели. Нельзя отнимать у человека возможность искупления. Нельзя жестокостью остановить жестокость. Мы не хотим их перевоспитать, мы хотим их изолировать или уничтожить. Мы не даем им возможность вернуться в наш мир, мы отталкиваем их вместо того, чтобы помочь.

– Они сами обрезали себе дорогу назад, – сказал Сидоровский. – Они выбрали этот путь и, пока не получат оплеуху, не остановятся. Бандиты думают о наживе, а не о наказании, и уж совсем не думают о страданиях других. Они начинают верещать, лишь когда пахнет жареным. «Раскаиваются» лишь в камерах и на электрическом стуле. Наплевать им на то, как страдают другие. И наплевать им на ваши увещевания, так же как наплевать и их жертвам. И мертвым наплевать.

– Ошибаетесь. Мертвые не жаждут мести. Смерть равняет всех. Не мертвые зовут нас к мести, а наша злость. И вы пришли сюда не ради восстановления справедливости. Вам просто очень хочется посадить Врублевского. Это ваша основная цель.

– Да, я очень хочу посадить этого ублюдка! – не стал скрывать Сидоровский. – И я его посажу! Рано или поздно, но доберусь до него и посажу. Я очень надеюсь, что произойдет это «рано» и сделаю я это с вашей помощью. Вы напишите мне заявление, а я уж позабочусь…

– Ничего я вам не напишу, – твердо сказал старик, – Никто меня не обманывал. Мне предложили поменяться, и я согласился. И это чистая правда.

– Григорий Владимирович! – Сидоровский даже с места вскочил, не в силах сдержать переполняющие его эмоции. – Да что вы такое говорите?! Кого вы покрываете?! Вас из собственной квартиры выкинули! Откуда такое попустительство к преступникам?!

– Я никого не оправдываю и не попустительствую, – сказал старик. – Как можно оправдывать нацистов, сталинских палачей, чеченских террористов или наших, «отечественных» беспределыциков? Просто я считаю, что их нужно наказывать, а не расправляться с ними. Ваше призвание в том, чтобы сажать преступников, или в том, чтобы защищать беззащитных? Не обижайтесь на меня, но я думаю, что у Врублевского еще есть шанс и нельзя его отнимать у него.

– Вы хотите сказать, что Врублевский – не преступник? – иронично спросил Сидоровский. – Или закон ошибается в оценке его деятельности? Да он хуже любого преступника, потому что он организатор и вдохновитель! Он – идеолог! Хорошо, вы его прощаете… Но вам не жалко тех, кого он еще обманет, выкинет из квартиры, убьет?.. У них может не оказаться даже такого плохонького домика… И уж тем более не будет вашей стойкости, долготерпения и этой странной жалости к подонкам… Я не понимаю вас. Вы хоть сами-то осознаете, насколько ваши рассуждения далеки от действительности? Сейчас едва ли не война с преступностью идет, вы это понимаете, или нет? Нам требуется во что бы то ни стало остановить этот вал, а не уговаривать каждого индивидуально: «Васенька, убивать нехорошо. Петенька, не жги дяденьке ножки утюгом. Сереженька, не насилуй тетеньку, тетеньке бо-бо!» Не помогут тут никакие уговоры и убеждения. Они сознательно идут на преступления! Сознательно грабят и убивают! Вы говорите о заблуждениях, а они не заблуждаются, они выбирают эту дорогу сознательно! Для них изуродованный человек «стоит» завтрака в ресторане, одна убитая женщина – красивой машины, вырезанная семья – квартиры в центре города. Оставлять их на свободе не гуманизм, а преступление! Вы не смотрели в глаза изнасилованной девчонке, не чувствовали запаха трупного разложения от устроенной бандитами «братской могилы» в лесу, не слушали, что говорят мне люди, пострадавшие от этих подонков. Попробуйте объяснить все это родственникам убитых, покалеченных, да и просто потерпевшим от этих подонков! Попробуйте, а я посмотрю…

– Вы не понимаете меня. Бороться с преступностью нужно и бороться как можно эффективнее и строже, но нельзя опускаться до борьбы ради борьбы. Какая это страшная фраза: «Я борюсь за добро». А есть еще страшней: «Я уничтожаю зло». Умножать нужно добро, а не бороться за него. Нужно подходить к каждому делу индивидуально, невзирая на окрики начальства и требования расправы от обывателей. Ведь наши тюрьмы не исправляют, они губят.

– Они это заслужили, – перебил его Сидоровский. – Знали, на что идут, но раскаиваются только тогда, когда двери тюрьмы уже распахнулись перед ними.

– Это страх, а не раскаяние.

– Зато этот страх многих раз и навсегда отвращает от желания грабить и убивать. Я не священник, я работаю в карательных органах. И я помню об этом.

– И все же я не верю, что Володя – законченный преступник. Он творит много зла, но его можно вернуть обществу. Я убежден, что есть черта, которую он перешагнуть не сможет…

– Он перешел уже все рубежи дозволенного.

– Поймите наконец разницу между заблуждением, неверным выбором, если угодно – психологическим срывом, и убежденным преступником. Да, он заслуживает осуждения и строгого наказания, но если его посадить в тюрьму в это время и в этой стране, то спасти его мы уже не сможем. А ведь спасти человека, вернуть его к людям, все равно что дать ребенку жизнь.

– Спасти можно только в том случае, если он сам этого хочет! – отрезал Сидоровский. – А Врублевский как раз – убежденный преступник. Он во что бы то ни стало хочет сделать себе состояние. Любой ценой… Я устал с вами спорить. Вы заняли очень странную и очень опасную позицию, Григорий Владимирович. Это позиция пособничества преступнику.

– Это позиция человека, который надеется спасти другого человека, – мягко возразил Ключинский. – Пусть я сейчас кажусь вам юродивым, но я уже стар и немало повидал в этой жизни, и я могу подтвердить постулат о том, что этот мир спасет доброта, а не меч. Я знаю, что добротой и человечностью можно исправить любого, самого заблудшего человека. Можно – уверяю вас. Потому что проходят годы, и человек начинает понимать: что – истинно, а что – ложно. Он видит плохих людей и видит хороших, он совершает злые поступки и творит добро. И таким вот методом «проб и ошибок» он постигает мир. Кто-то может понять это своим умом, а кому-то надо почувствовать это на своей шкуре. Но настанет момент, когда все, созданное им, вернется к нему же десятикратно, и он поймет, что это такое и каково было тем, кого он предавал и унижал. Но именно в этот момент ему необходимо будет протянуть руку. Дать понять, что доброта все же существует на свете, что есть прощение и понимание. А если оттолкнуть его, ударить, отвернуться – тогда мы уже навсегда потеряем его. Он решит, что был прав и в этом мире есть только сила и злость, чтобы добиться своего надо идти тем же путем и просто нужно увеличить усилия.

– Он и так преступник, – отмахнулся Сидоровский. – И с каждым часом все «увеличивает усилия». Он никогда не остановится и уж тем более не раскается. Вы хороший человек, Григорий Владимирович, но вы идеалист, вы не знаете, что творится сейчас, и, заблуждаясь, увеличиваете зло.

– В начале века следователь писал про одного из арестованных: «Натура замкнутая, озлобленная, способная на все, даже рискуя жизнью. Пытался бежать, голодал. Будучи арестованным, не ответил ни на один вопрос». Человек, о котором он писал, был некто Гриневский, надо признать, изрядный шалопай и хулиган. Его исключили из школы, он не особенно тянулся к добросовестной, постоянной работе, водил сомнительные знакомства, пьянствовал. Частенько сидел на шее у престарелого отца, время от времени пускаясь в сумасбродные авантюры и погони за несбыточной мечтой. То без денег рвался в дальние страны посмотреть мир, то пускался в другую крайность, гоняясь за длинным рублем на золотодобывающих приисках. Не слишком жаловал и мирские законы, и церковные…

– А через тринадцать лет он взял себе псевдоним Александр Грин и подарил миру «Алые паруса» и «Бегущую по волнам», – насмешливо продолжил Сидоровский. – Не считайте военных неучами, Григорий Владимирович. Даже по служебной необходимости нам приходится общаться с профессорами и с академиками. Только Врублевский – не Гриневский, простите за невольный каламбур. Он плевал на вас и на ваши рассуждения. Он просто использует вас и таких, как вы, да еще и смеется над вами, как над юродивыми. Нет для него таких понятий, как доброта и благодарность… Нет!

– Может быть, я не прав, – вздохнул Ключинский. – Время рассудит нас. Но я всего лишь обычный человек, который стоит совсем близко к краю жизни и смотрит на этот мир уже совсем другими глазами. Я не могу осуждать никого. Бог ему судья. Я знаю, что любое зло будет наказано, но если он придет ко мне, я его прощу… Я не могу препятствовать вам, капитан, но и помогать вам я тоже не могу… Извините…

– Это я уже понял, – сказал Сидоровский. – Я это слышал уже не раз: «Ищите сами, ничем не можем помочь, это ваш долг, это ваша работа». Что ж… И вам – Бог судья, живите, как знаете… Я знаю только, что Врублевский получил еще один шанс грабить, обманывать, предавать. И этот шанс дали ему вы… Но я его все равно остановлю. Во что бы то ни стало – остановлю!

Он поднялся и, забыв проститься, вышел.

Старик долго смотрел через окно, как капитан быстрым шагом пересекает двор и удаляется прочь по пыльной проселочной дороге, потом вздохнул и пробормотал:

– Ты уж прости меня, сынок… Прости за то, что я не смог тебе все это как следует объяснить. Я не очень– то умею говорить и совсем не умею спорить. Может быть, ты прав, но и он в чем-то прав. И я в чем-то прав. Мы все в чем-то правы, ведь доказать можно что угодно, если ты очень этого хочешь. Истину определяет жизнь.

– Когда мы виделись в последний раз, тебя еще звали Елена Лунева, – сказал Врублевский. – Теперь ты – «Александрина»… Как же называть тебя мне?

– Как и раньше, – сказала девушка. – Сейчас мне хочется быть Леной куда больше, чем раньше хотелось быть Александриной.

– Так бывает, – сказал Врублевский, – Но все же ты добилась своей мечты, добежала до нее, а это уже не мало. Что сказать? Молодец…

– Да уж, молодец, – вздохнула она. – Но и ты, как я вижу, уже не на нищенскую зарплату офицера существуешь. Не похож ты на того наивного солдатика, который верил в странные идеалы…

– Тот солдатик умер, – сказал Врублевский, – Застрелился три года назад. Он не вписался в эту жизнь, где безумствует «перестройка», где крушат судьбы реформы и где все достается тому, кто наиболее беспринципный, жадный, наглый, сильный. Теперь на оскорбления отвечают не пощечиной, а повесткой в суд, какие уж тут дон-кихоты?.. Женщин завоевывают не доблестью и отвагой, а попросту покупают, и даже доспехи теперь из долларов, а вместо мечей «Паркеры» с золотым пером. Теперь я другой. Теперь я богат, относительно влиятелен, многое могу. Я обедаю в хороших ресторанах, одеваюсь в модные костюмы, тренируюсь в лучших спортзалах и пользуюсь успехом у женщин. Еще бы – я могу подарить им несколько ведер роз сразу… Как странно: тот, погибший солдатик дарил розы букетами, а я – ведрами… Но это позволяет достигнуть куда большего эффекта. Я могу отвезти их в Париж, могу устроить отдых на Багамах, могу… могу дать двести долларов… У меня есть хорошая квартира, есть машина, есть модная мебель, счет в банке. Я многого достиг… Я молодец?

– Молодец, – грустно кивнула она, – Я тоже многого достигла. У меня тоже есть квартира. Есть машина. Есть драгоценности и счет в банке. У меня есть относительная известность и даже есть свои импресарио… Пара аудиокассет у меня вышли… Я тоже молодец?

– Молодец, – кивнул он. – За три года мы много успели… Мы молодцы…

– Перестань! – с неожиданным раздражением попросила она. – Все это такая мерзость!.. Раньше у меня не было денег, но зато хоть изредка бывали хорошие дни, и я уважала саму себя. У меня были какие-то надежды, мечты… Знал бы ты, через какую мерзость мне пришлось пройти! Какое уж тут удовольствие… По ощущениям это напоминает ныряние за долларом в канализацию. Желаемое-то получил, но вот удовольствия не так уж много… Ты даже не можешь себе представить, что это такое – мир бизнеса… Самое обидное, что поворачивать вспять уже поздно, нет смысла. Если я сейчас и остановлюсь, то прошлое от этого не исчезнет… К тому же я не столь большая «звезда»… Все уже позади. Я кончилась, Володя… Из меня выжали все, что я смогла дать, и приступили к раскрутке новых «звездочек-метеоритов». Теперь я буду только тускнеть и падать вниз. Сейчас я катаюсь по маленьким городишкам, давая концерты, чтобы успеть выжать из остатков своей славы хоть что-то и для себя лично. Я была «на гребне волны» полтора года. Это много. У меня было целых три хита. Это уже очень много. Но большой «звезды» из меня не получилось, и приходит пора подводить итоги. Остался год, может быть, два, в течение которых я еще продержусь на плаву, но это уже – «догорание». Вот я и догораю, катаясь по Нижнесобачинскам, Большим Бодунам и Пиндошиным… Я просто раньше не задумывалась о том, что к успеху рвутся многие, а вот достигают далеко, не все…

– Знакомая ситуация, – серьезно сказал Врублевский. – У меня примерно та же история. Только я еще нахожусь в том периоде, когда надежды еще есть и шансы на «счастливый билетик» по-прежнему высоки. Но вот путь к этой мечте очень похож. Деньги, власть, возможности и в придачу к ним ночи, полные такой тоски и такого ужаса, что хочется выть и бросаться на стены…

– Это другое. Такие, как ты, не ломаются. Ты сильней меня. Ты никогда не скажешь себе: все кончено, ты будешь ползти к своей цели даже без ног… Раньше я думала, что ты – слабак, неудачник, и только теперь я поняла, насколько у тебя больше сил…

– Это потому, что я не могу позволить себе сказать: все кончено. Я либо надеюсь и бьюсь изо всех сил, либо… Я когда-то был солдатом, а солдаты умирают, сражаясь.

– Так значит тот солдат все же не погиб? – с какой-то странной надеждой в голосе спросила она. – Он все тот же, что и раньше?

– Нет, – покачал он головой, – просто… Один американский генерал сказал: «Старые солдаты не умирают, они просто становятся невидимыми». Вот так и со мной. Я умер, и у меня нет прошлого, но… я просто стал невидимым.

– Не понимаю, – призналась она. – Я всегда понимала тебя слишком поздно. В любви есть две трагедии: несвоевременность и идеализм. Но если первое от нас не зависит, используемое злодейкой-судьбой как инструмент для плетения интриги, то второе целиком лежит на плечах самих влюбленных, то обманывающих себя проецированием выдуманного образа на объект своих притязаний, то пытающихся урезать нестандартную личность партнера до шаблона своего представления о избраннике… Я хотела с тобой поговорить…

– Я знаю, о чем ты хочешь поговорить, – он посмотрел на нее так, что она поняла всю беспочвенность своих надежд.

И она поняла что тот, другой Врублевский действительно умер. Вернее, стал невидимым, оставаясь в ее прошлом. Он по-прежнему любил ее, замерев на том рубеже и ничуть не изменившись с тех пор. Но вот вернуть его из прошлого в реальность было уже невозможно. Тот Врублевский навсегда остался рядом с ней, храня ее и согревая сознанием того, что тебя любили больше жизни. А сейчас перед ней сидел совершенно другой человек. Человек, занимающийся обеспечением своего будущего, человек, во что бы то ни стало стремившийся получить свой кусок «сладкого пирога» от жизни. И все, что мешало его получить, он игнорировал или устранял. Человек без прошлого.

– Но… может быть… Ведь теперь все иначе, – безнадежно сказала она, – Теперь ты другой, и я другая… Я все понимаю… И мне не хватает тебя…

– Не меня, а того Врублевского, – поправил он. – В настоящий момент вряд ли я тебя заинтересую. Я бандит, который живет одним днем и не может позволить себе такую роскошь, как семья, любовь и прочие «слюньки-сопельки». Это предполагает день завтрашний, а у меня есть только сегодня… Хочешь, я в утешение подарю тебе ночь любви? Сексу я научился во всех его проявлениях и подвидах. Ты будешь довольна. Говорят, я настоящий мастер этого дела.

– Зачем ты так?.. Я понимаю, что ты сейчас обо мне думаешь. Когда-то погналась за деньгами, бросив нищего офицера, а теперь, когда этот офицер разбогател, а ее мечты рухнули, пытается реанимировать старое чувство… Поверь, Володя: это не так. Почему вы, мужики, думаете, что женщины интересуются только деньгами?

– Не только, – согласился Врублевский. – Это условие обязательное, но не единственное… Ах, если бы они довольствовались хотя бы «только деньгами»…

– Ты не уважаешь женщин.

– Я их слишком хорошо для этого знаю… Впрочем, нет. Есть три женщины, которых я уважаю вполне искренне. Дева Мария, Маргарет Митчелл и моя мать… Не расстраивайся. Время лечит любые раны. Поверь мне – это все останется позади, будет новый день, и неприятности забудутся. Бывают такие дни, когда кажется, что все кончено, но проходит время– Раны затягиваются, и остаются только малюсенькие, неприметные шрамы.

– Не у всех, – возразила она. – У таких, как ты, может быть. Но я слабее. И не надо мне мстить, Врублевский. Неужели так сложно простить?

– Я простил тебя, – равнодушно отозвался он. – И я не мщу тебе. Зачем?

– Действительно, зачем?.. Зачем мстить, зачем прощать… Но зачем тогда было подходить ко мне? Я не знала, что ты в этом городе… Хотя очень надеялась встретить тебя… Встретила…

– Женщины сильнее мужчин, – сказал он, игнорируя ее вопрос. – Сильнее и практичней. Ты вылечишься от своей депрессии еще до окончания этого турне. Ты красивая женщина, у тебя отличные перспективы, много поклонников… И наверняка среди них есть богатые и влиятельные. Ты еще будешь богаче меня…

– Дурак ты, Врублевский! – с чувством сказала она. – Хочешь казаться подлецом, а на деле всего лишь дурак… Ты зациклился на этих деньгах. Мне нужно совсем не это…

– Я тебе что-нибудь должен? – грубо спросил он. – Я обязан что-нибудь делать или говорить? Ты начинаешь требовать что-то непонятное, и я даже не знаю, что отвечать… Что ты хочешь от меня?

– Ничего, – сказала она и поднялась из-за стола. – Ничего… Извини меня… До свидания…

«Ну и сволочь же ты, Врублевский! – с острой тоской подумал он, наблюдая, как девушка выходит из бара и гардеробщик услужливо открывает перед ней дверцу ожидавшего лимузина, – Какая же ты редкая, уникальная, пакостная сволочь… Ей ведь действительно невыносимо тяжело сейчас, а ты… Ты словно раненого ударил. Мог бы вообще не подходить, и все было бы проще… Но мне очень хотелось ее еще раз увидеть, поговорить с ней, почувствовать запах ее волос… Как тогда, раньше… Ты дал слабинку, Врублевский. И эта «слабинка» стоила ей очень дорого. Ты уже привык исправлять свои ошибки за чужой счет. Все за чужой счет: богатство, власть, благополучие, удовольствия и даже память… Держись, девочка, – мысленно пожелал он ей. – Сейчас я никак не могу остаться с тобой. Даже зная, как тебе тяжело… Я – бандит, и наши отношения могут ударить по тебе, разрушив то последнее, что ты имеешь. Сейчас меня могут убить, покалечить, посадить… Зачем я тебе буду нужен такой?.. А я обязан дойти до конца. Любой ценой, несмотря ни на что. Это такая игра, в которой не бывает остановок по требованию. Либо ты выигрываешь, либо проигрываешь, среднего не дано. А вот когда я выиграю… Я найду тебя, девочка. Найду и отниму у всего мира. Я сумею вымолить у тебя прощение. И ты поймешь, ты обязательно поймешь меня, пусть и не сразу. И вот тогда у нас все получится. Между нами больше не будет несвоевременности… А пока – держись, хорошая моя. Держись, все у нас будет правильно. Вот увидишь».

Он вышел в вестибюль, и гардеробщик услужливо протянул ему пальто. Врублевский бросил ему на прилавок пятидолларовую купюру и невесело пошутил:

– Что, дружище, ты по-прежнему знаешь все на свете?

– Вы даже не представляете, сколько всего может знать обычный гардеробщик, – расплылся тот в улыбке.

– Тогда ответь мне: почему в этой жизни столько дерьма?

– Потому что мы его усиленно вливаем туда, – сказал гардеробщик. – Каждый понемножечку, а в результате… В результате живем, как в сортире. У одних кабинки деревянные, у других – золотые, но помещение-то одно… Вот запах и душит.

Ладно, «всезнайка», – вздохнул Врублевский, – пошел я в свою «золотую кабину» наслаждаться «ароматами жизни»… Бывай.

Он вышел на улицу, едва не столкнувшись в дверях со стремительно вбегавшим в зал журналистом Филимошиным. Мерзавчик на бегу буркнул что-то извиняющееся и, подскочив к стоящему на стойке гардероба телефону, полуспросил – полуконстатировал:

– Я позвоню, – и завертел диск. – Алло, Семен Павлович, это Филимошин беспокоит… У меня сенсация наклевывается… Да, самая настоящая, не «утка»… Нужно срочно снять номер в «Палас-отеле», причем постараться заполучить тот, который рядом с номером певицы Александрины… Я знаю, что это трудно, но это того стоит, – он украдкой огляделся и, прикрыв трубку рукой, шепотом сообщил: – Я только что наблюдал, как она разговаривала с Врублевским… Да, с тем самым Врублевским, одним из главарей «березкинской» группировки. Они знакомы, Семен Павлович! Я наблюдал за ними через окно, пока они сидели в баре, и уже сделал пару снимков. Представляете, какой можно сделать репортаж! «Мафия покупает искусство», «Преступность контролирует шоу-бизнес», «Мафию рекламируют со сцены»… Да, я уже набросал примерную схему, но для правдоподобности нужны детали. Так сказать – оттенки, правильно расставленные ударения. Это будет сенсация районного масштаба! Мы поднимем тираж вдвое! Да что там вдвое, втрое! В десять раз… Да, я буду у себя. Начну собирать вещи и готовиться к переселению в гостиницу…

Он положил трубку и с подозрением покосился на гардеробщика, читающего возле окна какой-то детектив. Не найдя в его поведении ничего подозрительного, успокоился и вышел из бара. Гардеробщик тотчас же поднялся и занял место у освободившегося телефона.