Текст книги "Вавилонские ночи (СИ)"

Автор книги: Дэниел Депп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

ГЛАВА 3

Пожалуй, это и к лучшему, что большинство зрителей на показах Каннского кинофестиваля – профессионалы, и к началу сеансов их уже порядком тошнит от фильмов. Ведь там показывают такое количество черно-белых албанских фильмов про мальчика и его умирающего ручного петуха, что обычный человек просто не в состоянии высидеть до конца, не разочаровавшись при этом в самой идее кинематографа. Большинство ждет от кино развлечения, а показы в Каннах – совсем не то место, где можно развлечься. Это объясняет, почему фокус всеобщего внимания уже давно сместился с экранов кинотеатров на пляж. Именно сюда мы приходим, чтобы увидеть богатых, красивых, знаменитых, начинающих, глупых, алчных, нуждающихся, а часто и просто убогих. Это зрелище поистине не уступает лучшим творениям Феллини. И абсолютно бесплатно, никаких тебе очередей, никакой давки в вонючих залах, никаких языковых трудностей или неправильного понимания ключевых тем.

Вот вам молодые дамочки с внушительными бюстами, часто загорающие без лифчиков, вот полюбуйтесь на кинозвезд, и, что самое главное, вряд ли здесь вам будет мозолить глаза албанский мальчишка или его петух.

На следующий день начались показы. Каждый фильм демонстрировали в «Пале» по три раза на дню, и члены жюри могли прийти на любой сеанс, когда им заблагорассудится, с той лишь разницей, что вечерние показы были обставлены более официально. Однако Анна была ранней пташкой. Она просыпалась ни свет ни заря, потом занималась йогой, после чего в течение получаса плавала. Это было ее личное время, которое она целиком посвящала себе и любила проводить в одиночестве, – тоненький, но необходимый утренний буфер между ней и всем остальным миром, а за ним уже начинались телефонные звонки, встречи и сражения. Куда же без сражений.

Шпандау в такие моменты предпочитал ее не трогать, но с удовольствием наблюдал из своего окна, как она разминается в бассейне. Вода словно принимала ее с радостью, Анна плавала практически без брызг, без видимых усилий проносилась туда-сюда вдоль бортика бассейна. Ему было любопытно, сознает ли она, насколько прекрасна – не в публичной обстановке, где ей постоянно отвешивают комплименты, а вот здесь, камерно, когда она не примеряет на себя какую-нибудь роль и на время ослабляет этот чудовищный самоконтроль, который служит ей в профессии главным капиталом. Глядя, как ее тело скользит в мерцающей воде, Шпандау осознавал, что она намного красивее других, хотя мало кто видит ее такой. Анну превозносят как публичную персону, но это только бледная тень ее настоящей, хитро скроенный в виде женщины комплект доспехов, в который она облачается каждое утро и не снимает до самого отхода ко сну.

И Пам, разумеется, осталась возле нее именно поэтому. Шпандау пытался представить, какой была Анна в прошлом, до того, как все это закрутилось: слава, деньги и страх. Пам знала ее прежнюю, вот почему она все еще была рядом. Должно быть, Анна так и жила, миновав юность с той же грацией, с какой она преодолевала водное пространство. Если она и догадывалась, что Шпандау наблюдает за ней, то ничем этого не выдавала. Он подозревал, что она догадывается, и поэтому воспринимал это зрелище как подарок.

Тьерри привез их в «Пале» к девятичасовому сеансу. На ступеньках не было ни красной ковровой дорожки, ни яркого освещения. У входа, конечно, кучковались фанаты, но их было ничтожно мало по сравнению с вечерними показами, ведь те проходили с большей помпой, претворяя в реальность фантазии обывателей о том, как должны выглядеть Канны. Они не стали совершать длительное восхождение по ступенькам к парадному входу, а вместо этого высадились у задней двери. Помощник проводил их по пещерообразным недрам кинотеатра к забронированным для них местам. Им выдали наушники, и они воткнули их в розетки, как на самолете.

Сегодня демонстрировали японский фильм, в наушниках прозвучало приветствие переводчика. Французские фильмы шли с английскими субтитрами, а фильмы на английском языке – с французскими, все остальные картины показывали с оригинальным звуком, поэтому для просмотра требовались переводчики-синхронисты, которых нанимал оргкомитет фестиваля. Шпандау и Анна устроились на своих местах поудобнее. Зал был неполон. Режиссер-японец не вошел в моду, к тому же мало кто отважится с утра пораньше на встречу с японским языком. Среди зрителей преобладали потенциальные прокатчики, журналисты, а также горстка особо упертых фанатов.

Это был великолепный с визуальной точки зрения фильм о юноше, сражавшемся на полях японо-китайской войны[54]54
  Японо-китайская война (1937–1945) – война между Китайской Республикой и Японской империей, начавшаяся еще до Второй мировой войны и продолжавшаяся в ходе последней.


[Закрыть], – его окрестили азиатской версией «На западном фронте без перемен». Батальные сцены получились впечатляющими, но время от времени действие надолго замирало, пока герои сидели в синтоистских храмах или распивали чай в саду. Главную роль играла очаровательная молодая японка, но режиссер почему-то решил не выделять на ее долю никаких сексуальных сцен, кроме извращенных, поэтому девушку постоянно насиловала китайская солдатня, а под конец ее и вовсе убили. Ближе к финалу Шпандау уже и сам был бы рад расстаться с жизнью. Впечатление усугублялось ровным и деловитым голосом переводчика, который нисколько не соответствовал бушующим на экране эмоциям. Наконец по экрану пробежали титры, и в зале зажегся свет.

Когда они покидали кинотеатр, Шпандау до смерти хотелось узнать у Анны, каково же ее мнение о фильме, но подобные разговоры были под запретом. Она не имела права обсуждать увиденное. Он поискал в ее взгляде хоть какой-то намек, но она намеренно скроила непроницаемую физиономию. Невозможность поговорить о фильме здорово его расстроила. Он вспоминал все те годы, когда ходил в кино вместе с Ди – половина удовольствия заключалась не в самом просмотре, а в том, чтобы после сеанса зайти в какую-нибудь пиццерию и разобрать фильм по косточкам. Шпандау очень скучал по такому занятию и еще по многим вещам, связанным с Ди. А теперь он смотрел фильмы в компании кинозвезд и даже не мог об этом поговорить.

Шпандау был заядлым киноманом и несколько лет отработал на съемочной площадке каскадером. Такой заработок был ему по душе – во всяком случае, до тех пор, пока в его теле еще оставались целые кости, которые можно было сломать. Но существовало такое неписаное правило: если ты каскадер, не допускай, чтобы труд превращался в удовольствие. Его собратьям по ремеслу доводилось бывать на самых прославленных сборищах кинодеятелей по всему миру, но, если не считать шумных вечеринок и конференций, когда они впаривали свои идеи окружающим, эти люди бродили по залам, безжизненные, как неизлечимо больные. И даже на вечеринках они веселились как-то вымученно, с маниакальным упорством – как в фильме «На последнем берегу», где люди устраивают попойку, чтобы отвлечься от мыслей о медленно надвигающемся на них смертоносном облаке от атомного взрыва.

Шпандау и Анна вышли из кинотеатра и пересекли набережную Круазетт, где на террасе отеля «Мажестик» им предстояло обедать. Приехали продюсер и режиссер, собиравшиеся пригласить Анну на одну из ролей в их новом фильме. К ним присоединилась и агент Анны, Шерил Зильберман. Шпандау потягивал пиво, накалывал мелкие креветки на еще более миниатюрную вилку и целый час слушал, как они трепались о чем угодно, кроме предстоящих съемок.

– Растолкуйте, вот что это сейчас происходило, – попросил Шпандау, когда они с Анной очутились в машине.

– Какая именно часть беседы вызывает у вас недоумение?

– Да все целиком. В чем был смысл этой встречи?

– Я же вам говорила. Меня приглашают на роль.

– Но никто о фильме ни словечком не обмолвился. Если вдуматься, о кино речь вообще не заходила.

– Да вы невинны, как дитя. Мне казалось, вы говорили, будто работали в киноиндустрии.

– Уж простите, но я работал в той сфере, где ты действительно что-то делаешь.

– Вот-вот, вы же сами заметили! Человеку с неискушенным взглядом кажется, что не было достигнуто никаких результатов. Но для посвященных вроде нас встреча прошла с толком. Сейчас я все объясню, не перепрыгивайте с пятого на десятое, как кузнечик.

Она снова одолжила у Шпандау сигарету. Он поднес ей зажигалку, а она прикрыла сигарету от сквозняка ладонью, сложив ее чашечкой. Стоило ей дотронуться пальцами до тыльной стороны ладони Шпандау, как его тело словно бы пронзил легкий электрический разряд. Это стало происходить слишком уж часто. Она откинулась на спинку сиденья и заговорила. В этот миг ее переполняло счастье.

– Во-первых, нет никакой необходимости обсуждать этот долбаный фильм, потому что все и так уже знают о нем всё, что нужно. Мы читали сценарий, поэтому никто не будет вам разжевывать сюжет, к тому же режиссер уже успел завоевать добрую половину всех существующих в области кино наград, а следовательно, не обязан отстаивать свою точку зрения.

Шпандау заметил, что выражение ее лица изменилось; сев на любимого конька, она воодушевилась.

– На деле последнее, чем стоит заниматься, – это пытаться что-то отстоять. Споря и рубясь за свою позицию, ты выглядишь отчаявшимся, а это в наших наполненных акулами водах означает верный провал. Это все равно что позвонить в колокольчик, призывая к себе пираний. Мое дело – прийти на переговоры, быть очаровательной и притворяться, будто режиссер действительно хочет взять меня на эту роль, хотя он не хочет. Я для нее слишком стара, и все это знают. Однако все видят, что я веду переговоры со знаменитым режиссером, а это значит, что, вопреки бродящим в определенных кругах слухам, я все еще в игре.

Она нервно затянулась сигаретой и покрутила ее между кончиками пальцев, как Бетт Дэвис. Сейчас она, сама того не осознавая, работала на несуществующую камеру.

– Режиссер согласился встретиться со мной только потому, что Шерил иногда умеет изображать Кали, богиню разрушения, и она – его единственное связующее звено с другими актерами, которые ему рано или поздно понадобятся. В конечном счете «моя» роль достанется какой-нибудь другой ее клиентке, а наша основная цель – дать ему, и продюсеру, и всем остальным понять, что я по-прежнему жду предложений и состарилась не настолько заметно, как утверждает журнал «Пипл». Кроме того, талант ни за что и никогда не должен заводить разговоры о делах или деньгах. Никогда. Для этого Бог создал агентов и продюсеров. Они идут в какое-нибудь особое место, и там, за закрытыми дверями, грызутся друг с другом, как питбули, лишь бы только не расстраивать своими склоками нас, чувствительных людей искусства. Как ни странно, мне даже импонирует эта идея. Я люблю контролировать ситуацию, пусть даже для этого нужно время от времени брать грех на душу.

Она по-прежнему этого хотела. Что бы она ни утверждала, как бы ни пыталась себя преподнести, она по-прежнему хотела оставаться звездой. Она никогда не сможет остановиться на этом пути, как не может приказать сердцу прекратить прокачивать по телу кровь. Шпандау слушал ее речи, смотрел, как она расцветает, и понимал: какие бы чувства он к ней ни испытывал, какие бы эмоции ни зрели в нем, все было безнадежно. Ему нет места в этом мире, и никогда не было. Лучше сразу отступиться, не причиняя никому боли. Делай свое дело, держи рот на замке, а когда настанет час – вернись домой один.

– В конце концов, переговоры всегда складываются по четкой схеме, как одна из этих японских чайных церемоний, которые мы видели в кино. Мы все знаем, что от нас ожидают. Я только улыбаюсь, кланяюсь и надеюсь, что на том месте, где мой вспотевший зад касался пластиковой подушки, не останется влажного пятна.

Всему остальному миру Канны видятся местом нескончаемого празднества, но в действительности это рыночная площадь, где продаются и покупаются фильмы, а с ними и карьеры. Канны имеют куда меньше отношения к искусству кинематографа, чем к искусству торговли. Да и как иначе? Ведь здесь издавна была достигнута высочайшая концентрация медийных мощностей. С другими городами даже нечего и сравнивать.

Агент Анны назначила столько встреч с влиятельными режиссерами и продюсерами, сколько смогла впихнуть в расписание показов. По словам Анны, даже если ни одна из встреч не окупится, пусть видят, что она все еще на плаву. По крайней мере, пока. Пройдет еще несколько лет, и любые переговоры прекратятся, придется просто сидеть сложа руки и ждать, пока кто-нибудь не позвонит. Анна знала, что Шерил и так уже вынуждена выкручивать продюсерам и режиссерам руки. И гадала, как долго она еще будет за нее хлопотать. Никто не ждет от агента верности до гроба. Это бизнес. И все это понимают. Так что, пока ее время еще не вышло, Анна позволяла до отказа набивать свои дни бесконечным круговоротом чмоков в щечку и пустых разговоров, за которыми скрывалось нарастающее ощущение безысходности.

Они продолжали ходить на утренние сеансы. Как выяснилось, это был грамотный ход: если ночью выспаться, а утром как следует заправиться кофе, то меньше шансов задремать во время просмотра. Безусловно, попадались и такие картины, которые заснуть не позволяли, но очень многие фильмы, по мнению Шпандау, отличались излишней серьезностью: царившее в них мрачное настроение призвано было пробуждать в зрителе чувство горечи, но после массы просмотренных однотипных картин лишь вызывало зевоту. Даже насилие сделалось стилизованным, скучным и кочующим из сюжета в сюжет.

Шпандау тосковал по фильмам, в которых есть над чем посмеяться. А участвовавшие в фестивале картины, по замыслу создателей, должны были впечатлять своей реалистичностью, но из-за недостатка юмора все они являли собой очередной извращенный и необъективный взгляд на мир. Шпандау вспомнил собственное детство, омраченное жестоким и грубым обращением со стороны отца, которого все страшно боялись. Но даже в такой нерадостной обстановке находилось место смеху – пусть шутки были порой довольно мрачными, но все же они помогали ему, его сестре и матери сохранять рассудок перед лицом подогретого выпивкой отцовского буйства.

Короче говоря, Шпандау проводил большую часть дня, сидя в темном кинозале и прилагая все силы к тому, чтобы не уснуть, пока очередной молодой режиссер пытался воплотить на экране жизненный опыт, которого ему пока отчаянно недоставало. Или как безмолвная декорация присутствовал на встречах, где ничего толком не говорилось. Или сидел в шезлонге с книжечкой, пока Анна наверху, в запертой комнате, оспаривала достоинства фильмов, которые посмотрела, с трудом держа открытыми слипающиеся глаза и под монотонный бубнеж переводчика.

Шпандау только и делал, что ждал, а пока он ждал, у него была пропасть времени на размышления. Может, в этом и состоял замысел Уолтера. Шпандау почти перестал пить, разве что немного вина за ужином. Он высыпался, хорошо питался и часто бывал на солнце. Иногда вечерами он плавал. Для стресса не было никаких поводов, если не считать общения с Анной. Виньон подогнал еще двоих оперативников, чтобы обеспечить максимальную безопасность, и те следовали за Анной и Дэвидом на почтительном расстоянии. Они прекрасно справлялись со своими обязанностями, благодаря чему Шпандау еще острее осознавал всю нелепость своего пребывания здесь.

Ему было решительно незачем сюда приезжать, но, к своему стыду, он радовался, что приехал. Он согласился ехать, оказавшись в отчаянном положении и поняв, что не мешало бы убраться из Лос-Анджелеса подальше, пока он не довел себя до ручки и не изгадил жизнь кому-нибудь еще. Он чувствовал себя дешевкой, словно нанятый за деньги ухажер, но, как бы ни грызла его совесть, это было ерундой по сравнению с той ненавистью к себе, которую он испытал, после того как схватил Ди за горло. Он напоминал себе жиголо на содержании у пожилой богачки, но в голове у этого жиголо с каждым днем все больше прояснялось.

Наконец наступил вечер премьерного показа нового творения Андрея – фильма «Белый квадрат» о судьбе художника-конструктивиста Казимира Малевича. Андрей впервые снял фильм на французском языке, так что можно было ожидать как минимум английских субтитров и никакого переводческого гундежа прямо в ухо. Это была одна из самых обсуждаемых премьер фестиваля. Изначально Шпандау и Анна собирались присутствовать на грандиозном премьерном событии, но после истории с подожженными штанами Анна, зная, что Андрей непременно там будет, отказывалась идти. С другой стороны, фильм посмотреть все-таки следовало, а значит, нужно было пойти как минимум назло – нет ничего приятнее, чем лишний раз насолить Андрею и как следует его взбесить.

Шпандау снова достал из шкафа смокинг, а Анна решила сделать ставку на золото и китч, обвесившись драгоценностями как броней. Выглядела она умопомрачительно и надеялась, что ее появление произведет фурор.

Шпандау и раньше доводилось бывать на премьерах, но к такому он оказался не готов. В конце концов, Канны как Канны, «Пале» как «Пале» – их ведь не увеличишь в размерах и не сделаешь причудливее, так чего еще ждать? Андрей, как ни крути, был фаворитом нынешнего фестиваля и на этот раз снял полноценный французский фильм с известными французскими актерами в главных ролях. Тьерри вырулил на Круазетт, тротуары оказались запружены зеваками за несколько кварталов, и давка увеличивалась по мере приближения к кинотеатру. Тьерри пристроился в хвост цепочки машин, поочередно изрыгавших на красный ковер все новых знаменитостей.

Пока они ждали своей очереди, в окнах автомобиля то и дело мелькали лица – зеваки силились заглянуть в салон. Они толкались и лягались, пробиваясь поближе к машине, хотя тонированные стекла не давали ни малейшего шанса рассмотреть, кто сидит внутри. Они с восторгом ожидали не кого-то конкретного, их привлекала сама идея Знаменитости. Все происходящее казалось Шпандау медленной и долгой наркотической галлюцинацией.

– Господи, – только и смог вымолвить он, когда машина наконец подползла к ковровой дорожке.

– Просто идите за мной, – проинструктировала его Анна. – Делайте, как я скажу, и не напрягайтесь. Торопиться нам некуда.

Она расположилась на самом краешке сиденья, чтобы, как только дверца распахнется, достаточно было лишь вытянуть ногу и грациозно вынырнуть из машины. Анна не раз проделывала такое раньше.

Потом дверца открылась, и… началось.

Сначала возник шум.

Вообще-то он был слышен еще по мере приближения, но пассажиры были настолько поглощены разглядыванием прильнувших к стеклам физиономий, что про шум не думали. К тому же из салона машины шум казался отдаленным, едва уловимым. Но вот дверца распахнулась, и звуки резко обрушились на людей, вдруг заполнили всю машину, и пассажиров, казалось, вышибло из салона шумовой бомбой. Этот шум не походил ни на что слышанное ранее – вот что обескураживало. Если бы у пассажиров было время поразмыслить, они бы смогли уловить в общей какофонии щелчки фотоаппаратов, хлопки вспышек, монотонный гул толпы и более отчетливые характерные выкрики стоящих поблизости людей – это журналисты наудачу сыпали вопросами. Сзади слышался также шелест шин – это к кинотеатру подъезжали все новые автомобили, где-то вдалеке гудел клаксон.

Итак, сначала шум – он сразу оглушает, заставляя съежиться, хотя ты еще не успел высунуть ногу из машины. Ты скользишь по сиденью, и, если ты крупный мужчина, то у тебя никаких шансов выбраться грациозно и с достоинством. Ты рискуешь выставить наружу ногу, а потом стараешься высунуть голову так, чтобы попутно не вышибить из нее все мозги и не разрушить прическу. Нужно двигаться помедленнее, плавнее, но хочется сейчас только одного – поскорее покончить с этим: просто дайте мне выбраться из этой проклятой тачки, не ударив в грязь лицом, – хотя, казалось бы, чего бояться, ведь это случается с тобой постоянно.

Внезапно ты каким-то образом оказываешься стоящим на красной ковровой дорожке и понимаешь, что твои проблемы только начинаются. От заветных дверей тебя отделяет чуть ли не полтора километра и несколько сотен зевак, так что шансы добраться туда, не влипнув попутно в какую-нибудь передрягу, исчезающе малы. Тебя заливает ярчайший свет, и твои глаза никак не могут к нему приспособиться, всё, что дальше полуметра, расплывается в смутное пятно. И тут же – словно тебе недостаточно всего вышеперечисленного – вокруг раздается несмолкаемое «клик-клик-клик-клик» похожих на стаю насекомых фотокамер и «щелк-щелк-щелк-щелк» вспышек, – стоит только глазам чуть-чуть привыкнуть к свету, как тебя тут же непременно ослепит такая вспышка.

Ты ощущаешь свою полную беспомощность. Впрочем, тут тебя посещает утешительная мысль, что охотятся они вовсе не за тобой, – они пытаются поймать Красивых и Знаменитых и запечатлеть их для остального, пребывающего в напряженном ожидании мира, и тебе даже отчасти стыдно, что твоя никому не известная задница тоже попадает в кадр. К счастью, окончательно озвереть ты не успеваешь – ее пальцы касаются твоей руки, и ты чувствуешь едва заметное ободряющее пожатие. И ты стоишь и ждешь, когда же наконец все эти люди, стоящие перед тобой, сдвинутся вперед.

Ждем.

Шагаем.

Ждем.

Шагаем.

Ждем…

Она что-то говорит тебе, но ты не можешь разобрать слов, просто видишь, как шевелятся ее губы. Она улыбается тебе, и ты читаешь в ее глазах: «Понимаю, ощущения ужасные, но скоро все закончится, поверьте».

Ждем.

Шагаем.

Шагаем… Шагаем… Шагаем…

Ты наконец подходишь к ступенькам и думаешь: «Уж здесь-то я точно облажаюсь».

На ступеньку вверх.

Ждем.

Вверх.

Ждем…

Большая часть пути уже позади, до дверей остается всего метр с небольшим. Теперь от тебя требуется только не запутаться в собственных ногах и не рухнуть, сбив несколько метров дам и господ, стоящих сзади, как кегли в боулинге. И вот…

Все закончилось. Ты проходишь в двери, ты внутри, в безопасности.

А ведь нужно еще пережить этот гребаный фильм.

– Вы в порядке? – интересуется она.

– Ага, в полнейшем. Не хотите ли вернуться и повторить еще разок?

Они проходят в зал и усаживаются, ряд перед ними предназначен для Андрея и продюсеров. Андрей прошел к своему месту и прежде чем сесть испепелил Анну взглядом. Та принялась напевать: «На огне жарятся каштаны…»[55]55
  Слова популярной рождественской песенки.


[Закрыть] – так, чтобы он слышал. К его чести, Андрей проигнорировал ее выходку. Свет в зале погас, и Анна нащупала в темноте руку Шпандау.

Что самое страшное – фильм оказался хорошим.

Даже так: это был лучший фильм из тех, что они успели посмотреть.

Да что уж там, давайте смотреть правде в глаза: это был лучший фильм из тех, что они видели за последние годы.

Шпандау ожидал, что фильм окажется полной фигней. Даже хотел этого. Наслушавшись, как Анна отзывалась о других фильмах Андрея, Шпандау ждал напрасно потраченной пленки, очередной скучной и претенциозной пустышки, снятой скорее для обсуждения в Сорбонне, чем для того, чтобы это действительно кто-то смотрел. Андрей был кумиром европейских интеллектуалов, кто бы мог подумать, что талантливый засранец вдруг изменит своим привычкам и сделает очень простой, эмоциональный и красивый фильм, да еще на тему, которая так и создана для пафосных умствований – о жизни русского художника-авангардиста? В фильме даже присутствовал – вы не поверите! – юмор.

Это было блестящее кино, и Шпандау так и подмывало найти какой-нибудь тупой предмет и измолотить выскочку до полусмерти. По какому праву этот гнусный засранец снял нечто настолько чистое и безупречное? В этом была чудовищная несправедливость. Шпандау на ум пришла история Моцарта и Сальери – та, что была изложена в пьесе «Амадей»[56]56
  «Амадей» (1979) – пьеса британского драматурга и сценариста Питера Левина Шеффера (р. 1926), по которой в 1984 г. был снят одноименный фильм режиссера Милоша Формана (р. 1982).


[Закрыть]. Что это за Бог такой, если он отмерил великий дар недостойному?

Ситуация сильно ударила по присущему Шпандау демократизму и чувству справедливости. Он оказался в странном положении: Андрей раздражал его тем больше, чем меньше неприязни вызывал. Приходилось сделать неутешительный вывод: должно же быть в человеке, способном снять такую картину, хоть что-то окупающее его недостатки. Теперь Шпандау понимал, чем русский режиссер мог привлечь Анну. И совершенно не исключено, что ее все еще к нему тянет.

«Так, минуточку! – сказал себе Шпандау. – Я что, ревную?» Когда раздались крики «браво» и публика принялась аплодировать режиссеру стоя, Шпандау занервничал еще сильнее. Его беспокоило, присоединится ли к овациям Анна. Она присоединилась. Шпандау тоже встал и захлопал в ладоши. Андрей экстравагантно помахал толпе, потом повернулся к Анне, улыбнулся ей и пожал плечами. В следующий миг довольные продюсеры утащили его из зала. Аплодисменты – это прекрасно, но не мешало бы позаботиться и о деньгах.

Зажегся свет, и Шпандау посмотрел на Анну. Она старательно отводила взгляд. Что это, у нее в глазах слезы? По дороге к машине они не проронили ни слова. Анна молча забралась на свое сиденье, и они подождали, пока появится возможность втиснуться в поток. Дэвиду до смерти хотелось поговорить о фильме, узнать мнение Анны: понравилась ли ей картина так же сильно, как ему? Иногда они проникают в самое сердце, эти фильмы. Иногда они могут изменить всю привычную картину мира, да и жизнь целиком.

Шпандау, пожалуй, впервые столкнулся с фильмом, который переживет его самого. Пройдут годы, и его будут смотреть и изучать следующие поколения. Ему страстно хотелось знать, что думает об этом Анна. Испытывает ли и она такую же радость и растерянность? Не кажется ли и ей, что это бриллиант, найденный в навозной куче, блестящая попытка достичь максимально возможных в кинематографе высот.

– Вот ублюдок, – тихо промолвила она, и Шпандау все понял.