Текст книги "Вавилонские ночи (СИ)"

Автор книги: Дэниел Депп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

ГЛАВА 10

В кустах раздалось чириканье, листья зашевелились. Шпандау проснулся в темноте и тихо сел. Он все еще был сильно пьян. Вгляделся в окутывавшую пруд тьму. Он сидел во дворе, в спальнике, разложенном на шезлонге. Подождал немного. На столике неподалеку стояла пустая бутылка из-под водки и полупустая «Джека Дэниелса». В спальнике на уровне его груди лежали фонарик и револьвер.

В ветвях деревьев и в кустах снова кто-то завозился и, похоже, двинулся к пруду. Шпандау откинул часть спальника, служившую одеялом. Приготовил фонарик, но включать пока не стал – хотел поймать гаденышей с поличным. Взял револьвер, огромный флотский «кольт» 44-го калибра, снятый со стены в «каморке Джина Отри» и кое-как заряженный во время шатаний по дому, пока он еще не очень напился. Дэвид понятия не имел, выстрелит эта штуковина или нет. Для него это был символический акт. Такая пушка когда-то выиграла Гражданскую войну. Уж он покажет мелким засранцам, кто тут хозяин. Это Америка в конце концов! Нужно напугать их до смерти. Избавить участок от объявивших джихад енотов.

Снова возня в кустах.

Шпандау вскочил, врубил фонарик и ринулся к пруду. Луч света метался туда-сюда.

Йааааааа!

Револьвер пальнул. Бу-буум! Звук такой, будто наступил конец света, вода в пруду взметнулась фонтаном. Фрршшш! Кто-то ломится сквозь кусты. мерзкие коготки скребут по стволу дерева, все выше и выше. Бу-буум! Визгливые звуки (кто это? птицы? или все-таки еноты?). Листья приходят в движение, всюду жизнь. Ха!

Шпандау стоит посреди двора, как Йосемити Сэм[31]31
  Неуравновешенный ковбой, персонаж серии мультфильмов «Луни Тьюнс».


[Закрыть], раскачиваясь взад-вперед и из стороны в сторону. Ствол гигантского револьвера совершает круги в воздухе, сжимающая оружие рука вытянута. Чертовы мохнатые хищники. Шпандау впал в экстаз. А вот вам, гаденыши! Он снова целится и нажимает на спусковой крючок, но выстрела нет. У соседей открываются окна, зажигается свет, они кричат, и через несколько мгновений раздается далекий, но нарастающий вой полицейской сирены.

Вот дерьмо.

Шпандау, покачиваясь, бредет в дом, закрывает дверь, сдвигает занавески. Падает поперек кровати, все еще сжимая револьвер. И немедленно проваливается в лишенное, к счастью, снов забытье.

ГЛАВА 11

Шпандау вошел в офис. Пуки демонстративно игнорировала его, по-прежнему испытывая чувство праведного гнева. Он, в свою очередь, попытался тоже не обращать на нее внимания.

Уолтер сидел у себя в кабинете за столом и пил кофе. Выглядел он, кстати, свежим как огурчик – воплощение морального укора. Шпандау ведь чертовски хорошо понимал, до какого состояния упился вчера. И чувствовал он себя, как сказал бы его старый наставник Бо Макколей, будто его «обоссали, да так и кинули, обосрали и в челюсть двинули».

– Во Францию я не поеду, – заявил Шпандау с порога. – И на этом тема закрыта.

– Я думал, тебе нравится Франция, – сказал Уолтер. – Ты же постоянно трещишь насчет этой жрачки из лягушек, которую нормальному человеку вообще невозможно переварить.

Уолтер ненавидел французскую кухню, но к Франции это отношения не имело. Он ел только американскую еду, а это значит мясо, а это значит говядину, а это значит, что каждый месяц он тратил в «Гелсонс»[32]32
  Сеть супермаркетов в Южной Калифорнии – в Лос-Анджелесе и окрестностях.


[Закрыть] целое состояние на стейки, которые при жизни мирно жевали травку в Омахе, вместо того чтобы сожрать половину Аргентины и своими газами проделать дырку в озоновом слое. Уолтер был сложный человек.

– Уолтер, во Францию я не поеду. Поручите это кому-нибудь другому.

– Конечно-конечно, если уж ты так решил. Господи, ты похож на сиськи матери Терезы. Выпей-ка лучше кофейку.

– Да не хочу я кофе. Я хочу знать, что все улажено.

– Не хочешь ехать – ради Бога, не езди. Господи, да что с тобой, чем ты всю ночь занимался?

Шпандау помолчал, а потом ответил:

– В три часа утра я пытался замочить пару енотов со старинным «кольтом» сорок четвертого калибра.

– И где они раздобыли пушку?

– Это не смешно, Уолтер. Я теперь вообще не уверен в реальности этих енотов. Я и тут-то не в своей тарелке, а вы хотите отправить меня за границу. Да там я вообще с цепи сорвусь.

– Отлично, – кивнул Уолтер. – Не езди.

– Вот и хорошо, – сказал Шпандау. Он так и стоял столбом посреди кабинета.

– Да сядь ты. – Шпандау сел. Уолтер крикнул в дверь: – Пуки!

Пуки подошла и, нахмурившись, встала в дверях.

– Ты чего дуешься? – спросил у нее Уолтер. – В общем, как бы там ни было, ты это прекрати. Лучше принеси ему кофе.

– В мои обязанности это не входит.

– Знаешь, что скоро войдет в твои обязанности? Увольнение, вот что. Принеси этому парню кофе.

– Не для этого я училась в Суортморе[33]33
  Престижный частный четырехлетний колледж высшей ступени в городе Суортмор, штат Пенсильвания.


[Закрыть], – с упреком напомнила она и отправилась варить кофе.

– Я разваливаюсь на части, – сказал Шпандау. – Вчера вечером заходила Ди. Хотела поговорить. Сказала, что может получить запретительное постановление. – Он сделал паузу. Потом продолжил: – Я сорвался. Накинулся на нее. Господи, Уолтер, я схватил ее за горло. Теперь я в полном дерьме. В полнейшем. Даже думать об этом не могу. Что же я наделал… Я за всю жизнь руки на нее не поднял, даже и близко такого не было. И теперь вот…

– Лабиринты человеческого сердца, – промолвил Уолтер. – Я как-то выстрелил в одну из своих жен…

– А тут еще и это. Палил среди ночи в сраных енотов. Я ведь мог кого-нибудь убить. Это счастье, что я все еще не за решеткой. Слава Богу, револьвер сломался до того, как соседи вычислили, кто стрелял.

Пуки принесла кофе и со стуком поставила чашку на стол перед Шпандау. Она собиралась снова скорчить ему гримасу (пусть уже наконец соберет себя в кучу!), но тут увидела выражение его лица. Он смотрел на нее снизу вверх пронзительными карими глазами, лицо у него было усталое, и она поняла – он как никогда близок к тому, чтобы окончательно потерять это самое лицо. Вместо гримасы она улыбнулась ему, ободряюще сжала пальцами его плечо и направилась к дверям. Потом обернулась и одарила Уолтера сердитым взглядом, говорившим: «Ну же! Сделай что-нибудь! Исправь ситуацию». Уолтер нахмурился.

– И что ты от меня хочешь? – спросил Уолтер, похоже, обращаясь к ним обоим: и к Пуки, и к Шпандау. – Отпуск?

– Господи, нет, если у меня окажется чуть больше свободного времени, я так или иначе себя доконаю.

– Тогда что?

– Не знаю.

Уолтер откинулся в кресле и заложил руки за голову.

– Ну ты и задачку мне задал, приятель. Работать ты не хочешь, но и не работать тоже не хочешь. Я понятия не имею, как разрешить это противоречие.

– Я не говорил, что не хочу работать.

– Нет, говорил. Ты сказал, что не хочешь ехать во Францию. А это как раз работа. То задание, которое у меня было припасено для тебя. Других дел у нас сейчас нет. Я думал, ты обрадуешься. Ну, знаешь, поездка за границу. Вино, женщины, чревоугодие на юге Франции. Думал, для тебя это будет что-то вроде каникул.

– Я не могу.

– Хорошо, – произнес Уолтер, – тогда скажи мне, что ты можешь. А?

– Что-то ваши слова мне совсем не помогают…

– Хрен тебе, а не помощь! Я должен заботиться о своем бизнесе. Можешь работать, можешь не работать – это твой выбор. У тебя есть задание. Не хочешь за него браться? Отлично, я найду кого-нибудь еще, если получится. Но я не могу побороть за тебя твой страх перед реальностью.

– Знаете, я уже и забыл, какой занозой вы можете быть.

– Жизнь – тяжелая штука, приятель. Если у тебя недостаточно сил, отойди в сторонку и уступи место другим. Так обычно и бывает. Да вы только гляньте на эту физиономию! Хочешь уйти – уходи. Только разве это поможет? Не хочешь ехать – прекрасно. Не езди. Но если ты не поедешь, мы потеряем этот заказ, и ты будешь киснуть дома, потягивая «Джек Дэниелс», как молоко из сиськи, и пялясь на диснеевские мультики, пока кого-нибудь не прикончишь. Очень, мать твою, активная жизненная позиция.

Шпандау уставился в пол.

– Дайте мне подумать.

– Конечно. Дай мне знать о своем решении к концу дня. А теперь пойди поешь чего-нибудь. И кофе выпей. Море кофе.

Шпандау ушел. Пуки приблизилась к двери в кабинет Уолтера.

– Ты все слышала, – сказал Уолтер.

– Слышала, – подтвердила Пуки.

– Я же бизнесмен, – продолжал Уолтер. – Ну нет у меня времени возиться с этим дерьмом.

Пуки приблизилась, обняла Уолтера за шею и чмокнула в щеку.

– А это еще за что?

– Только что звонила Пам Мэйхью. Говорила, что с его билетами и размещением вопрос решен. Он полетит с ними на частном самолете и остановится опять же вместе с ними на арендованной вилле. Она просила поблагодарить вас за то, что все устроили. Вы же знали, что он согласится, милый вы мой засранец. Вы в темпе вальса подвели его прямо к этому решению.

– Тебе что, заняться нечем? – деланно ощетинился Уолтер. – Да люди, наверное, перед нашим офисом уже в очереди выстроились, как в церковь на службу.

Пуки улыбнулась, послала ему воздушный поцелуй и вышла. Она была молода, чертовски сексуальна, и порой Уолтер думал, что даже немножко в нее влюблен. Проблема в том, что она ему слишком нравилась. Уолтер считал себя одним из тех людей, кому везет в делах именно потому, что его личная жизнь в полном дерьме. Бизнес все-таки логичнее, вот за него и хватаешься как за соломинку.

Когда его бросала очередная пассия (а они всегда его бросали), у Уолтера начинались маниакальные дни ожесточенной деловой активности и темные ночи не менее ожесточенного пьянства.

За одно он расплачивался другим, таким образом достигая равновесия. Этим он убивал себя, но его это не слишком волновало. Нужно было просто найти способ пережить первые часы, а потом дни. Ну а годы – если они есть впереди, эти годы – уж пусть заботятся о себе сами.

Пуки была в полном порядке. Она была славной девушкой, и Уолтер для нее совершенно не годился. Он и для Шпандау не годился. Может быть, в прошлом бывали такие моменты, и не исключено, что они повторятся в будущем, но не сейчас. Уолтер видел, что Шпандау, как Безумный Шляпник, с готовностью последует за своим шефом в его собственную кроличью нору, больше напоминающую ад. Иногда приходится защищать близких от себя самого.

Шпандау справится. Поедет во Францию и выполнит задание, хоть и не верит, что способен на это. С ним всегда так. Там он будет как следует питаться, прожарится на солнышке, прекратит напиваться, и, если Уолтер хоть что-то понимал в женщинах, эта Мэйхью только и ищет, как бы затащить его в постель. А самое главное – он окажется вдали от Ди. Здесь он бы никогда с этим не разобрался.

Уолтер снова подумал об Анне Мэйхью, потом достал телефонную книгу и позвонил одной своей знакомой – крупной блондинке, зубному технику из Окснарда. Сегодня вечером. Теперь нужно было как-то убить оставшиеся до свидания секунды, минуты и часы. Он взял список звонков, чтобы побеседовать с потенциальными клиентами, которых подыскала Пуки, и начал набирать номера. «Ну вот, уже скоро, – думал Уолтер, – гляди-ка, как быстро время бежит».

ГЛАВА 12

Салон красоты «Счастливые волосы» располагался на Вестерн-авеню, на южной оконечности корейского квартала. День стоял солнечный, и улица за окном была запружена народом. Яркий и непрекращающийся парад представителей всех этносов: черные, белые, латиносы, азиаты, – но Перек на них не смотрел. Ему было наплевать. Перек не любил их, кем бы они ни были и как бы ни выглядели. Расизм тут ни при чем, Перек просто не видел в людях смысла. Люди создавали неудобства. Если бы Перек мог одним нажатием на какую-нибудь кнопку уничтожить весь Лос-Анджелес, он бы так и поступил, ни секунды не колеблясь. (То есть уничтожил бы всех, кроме Анны.) Мать Перека презирала людей – по ее мнению, те воплощали собой зло и жили, пренебрегая волей разгневанного на них Господа. Перек их не презирал, но хотел бы, чтобы они все куда-нибудь исчезли и оставили его в покое. Ему было безразлично, как это случится: в результате кровавой резни или естественным путем. Увидев по телевизору жертв бомбардировок на Ближнем Востоке, или цунами в Азии, или вооруженных ограблений всего в нескольких кварталах от его дома, он думал: «Ну хорошо, но сколько их еще осталось?» Не то чтобы Перек на них злился. Он не испытывал к ним никаких чувств, вообще никаких. Он просто мечтал, чтобы они убрались с дороги и дали ему пожить спокойно.

Он стриг полную и низкорослую кореянку. Волосы у нее были еще сносные, но редели и рассыпались, как легкая черная солома. Он зажимал пряди пальцами одной руки, а другой рукой при помощи опасной бритвы аккуратно отсекал лишнее под нужным углом. Она небось ни разу за всю жизнь не пользовалась кондиционером для волос. Перек хотел было порекомендовать клиентке какое-нибудь средство, но все они были дорогие, и он знал, что она все равно не купит. Пройдет время, и на ее голове появятся совсем облысевшие участки. Так ей и надо. Имельда, одна из двух работавших в салоне филиппинок, трудилась над негритянкой и беззаботно чирикала при этом. Перек иногда жалел, что не умеет болтать с клиентами – так бы хоть рабочий день пролетал быстрее. Но ему было нечего сказать.

– Вы не слишком коротко стричь, да? – обратилась к нему кореянка.

– Не слишком, – подтвердил Перек.

– Постричь коротко – я буду как мужчина.

– Я вовсе не коротко стригу. Вот, посмотрите.

Перек повернул ее лицом к зеркалу.

– Ха! – воскликнула кореянка. – Коротко! Вы меня испортить!

Перек пожал плечами. Она всегда проделывала этот трюк. Ему хотелось выгнать ее из салона пинками и никогда больше не сажать в кресло, но клиенты почти всегда вели себя одинаково. Вечно искали лазейку, способ смыться и не заплатить, сэкономить несколько центов. И все они так, весь мир. Такие предсказуемые.

– Я все исправлю, хорошо?

– Исправить или я не платить.

Перек закончил работу. Кореянка встала, посмотрелась в зеркало, с отвращением встряхнула головой. Они направились к кассе.

– Я как мужчина! Дать мне скидку!

– Не дам я вам скидку.

– Я позвать хозяина!

– Я и есть хозяин.

Кореянка скроила кислую мину и неохотно расплатилась. Потом вышла из салона, бормоча себе под нос что-то по-корейски. Имельда поглядела на Перека и сочувственно улыбнулась. Перек старался не обращать на нее внимания. Она была миниатюрная и очень хорошенькая, иногда Переку казалось, что она с ним заигрывает. Ему это не нравилось.

В салон зашла миловидная тайка лет двадцати с небольшим. Великолепные длинные черные волосы. Она тоже улыбнулась Переку. Он покраснел и отвел глаза. К нему снова вернулось то неприятное чувство.

– Можете подравнять мне кончики? – обратилась к нему девушка.

Перек кивнул. Она уселась в кресло. Откинула волосы, и те лавиной обрушились на спинку кресла.

– Сантиметра на два, – объяснила девушка. – Только кончики. Хорошо?

Перек кивнул. Уставился на ее затылок. У него начались проблемы.

– Хорошо? – переспросила девушка через плечо.

– Конечно, – подтвердил Перек, – только кончики.

Он неохотно прикоснулся к ее волосам. Погладил их. Как шелк.

– Хотите, чтобы я стриг ножницами или опасной бритвой?

– А в чем разница?

– Ножницы дают прямой срез. А бритва – она срезает волосы под углом, проходит более гладко.

– А, конечно, – отозвалась девушка. – Как вам удобнее.

Он сделал первое движение. Коротенькие обрезки волос остались у него в руке. Ему трудно было расстаться с ними, бросить на пол. Наконец он выпустил их и зажал пальцами еще несколько прядок. Они были такие длинные, такие роскошные. За завесой волос можно было разглядеть ее шею. Он приподнял черное покрывало – и вот она. Такая бледная, такая нежная. Длинный плавный изгиб, переходящий в плечо. Он представил себе, как опасная бритва мягко скользит по тыльной стороне ее шеи, высвобождая сотни почти невидимых крошечных волосков, прилегавших к коже, и оставляя за собой идеальную гладкость. Представил себе малюсенький порез, почти безболезненный, который расцветет в конце этой гладкой дорожки в основании шеи. Там всегда находился какой-нибудь изъян. Плоть не бывает безупречной, вечно что-нибудь мешает. Маленькая багровая капля на коже, настолько маленькая, что она не стечет, а останется на месте, как мазок на холсте.

Его замутило. Он бросил Имельде, обслуживавшей другую клиентку:

– Закончи тут.

– Хорошо, но…

Перек, согнувшись так, будто у него скрутило желудок, метнулся в туалет. Там быстро запер дверь, расстегнул ширинку и всего после двух движений выпустил струю спермы. Привалился спиной к двери. Потом заплакал и принялся ожесточенно лупить себя кулаками.

– Sale cochon, sale cochon… – проклинал он себя по-французски, так обычно говорила маман. Грязная свинья, грязная свинья…

Он рыдал, обхватив себя руками. Но в воображении Перека его обнимали совсем другие руки, хотя он точно не знал, чьи. Когда уже не осталось сомнений, что девушка покинула заведение, он вернулся в салон. Но она еще только уходила. Перек увидел, что они с Имельдой переглянулись. Они явно обсуждали его. Странный он, этот Перек, наверняка говорили они. Перек – шизик. Перек знал: люди думали, что он не такой, как все. Но они ошибались. Перек такой же. Он думает, чувствует, испытывает такие же потребности, плачет. В точности как они. Просто им ведь ничего не скажешь, не достучишься. Все вечно заняты, все куда-то бегут, они не будут ждать, пока Перек подберет нужные слова или найдет еще какой-нибудь способ донести до них, что он чувствует. Так что в какой-то момент пришлось оставить попытки. Тебе никогда не убедить их, что на самом деле ты хороший человек, даже лучше, чем они. Нужно прекратить испытывать эмоции. Больше с этим ничего не поделаешь. Надо быть сильным.

– С тобой все в порядке? – спросила его Имельда. – Желудок прихватило?

– Ага.

– Ты ешь в этой японской забегаловке на углу? Я там на днях чуть до смерти не отравилась. Точно там, больше негде. Весь день из туалета не вылезала. Никогда не ешь суши в жару, говорю тебе…

ГЛАВА 13

Перек с матерью жили рядом с кладбищем Анджелус, в полумиле от салона. Он всегда преодолевал это расстояние пешком. Машины у них не было, а автобусы он ненавидел, терпеть не мог запах людей, их перекошенные лица. Сегодня он, как обычно, заглянул в продуктовый магазинчик, чтобы купить что-нибудь на ужин. У него болели ноги. Он морщился при каждом шаге, прихрамывал, а в ботинках у него тихонько хлюпало. На их улице играли дети, черные и латиносы. Они поглядели на Перека, но ничего не сказали. Другое дело подростки. Те говорили всякие обидные вещи, правда, издали. Они знали, что он чувствует, знали, что он их не боится, – ему наплевать и терять нечего. Перек никогда не боялся смерти. Наоборот, мысль о бесконечном одиночестве и безмолвии только успокаивала.

Дом Перека представлял собой старый одноэтажный коттедж с двумя спальнями. Должно быть, когда-то, еще при жизни отца, он был красив, но Перек тех времен не застал. Трава иссохла, а бетонная дорожка растрескалась и крошилась под ногами. Все окна были закрыты, шторы плотно сдвинуты. Перек проковылял по ступенькам, открыл дверь и вошел в темноту и сухой, пыльный запах матери и ее старости.

– Я дома, маман! – крикнул Перек по-французски.

Ответа не последовало, впрочем, он и не ожидал ответа. Из комнаты доносился звук работающего телевизора. Проповедник взывал к Господу.

Перек зашел в кухню, убрал продукты и направился в гостиную, где его матушка сидела посреди комнаты на облезлом стуле. Глаза ее были прикованы к мерцающему экрану. Она ничего не сказала, только зажгла сигарету, не отводя взгляда от лысеющего мужчины в дорогом костюме, который внушал ей, какая она грешница.

– Хочешь на ужин курицу? – спросил Перек и снова по-французски. Она отказывалась говорить с ним по-английски.

– Нет, – ответила маман.

– Ты же говорила, что хочешь курицу.

– Уже не хочу.

– Есть еще лазанья.

Маман презрительно хмыкнула.

– Либо курица, либо лазанья, маман.

– Безразлично. Вся эта еда одинакова на вкус.

Перек вернулся на кухню и достал купленный для матери готовый ужин, который оставалось только разогреть в микроволновке. Что он и сделал, а потом поставил тарелку на поднос. Затем налил бокал дешевого красного вина и тоже поставил на поднос, рядом с тарелкой. Аккуратно свернул бумажное полотенце, положил на него вилку и нож. Проверил, все ли на месте – чтобы она потом не жаловалась. Ага, забыл булочку. Перек достал из пакета маленькую круглую булочку и положил на край тарелки. Жалкая претензия на изысканность. Перек открыл шкафчик рядом с мойкой, засунул туда руку и вытащил маленький пузырек с таблетками. Ложкой раздавил несколько таблеток в порошок и подмешал его в вино.

– Ты должен научиться готовить, – заявила мать, когда он поставил перед ней поднос.

– Некогда мне готовить.

– Мы едим какую-то бурду.

– Ты и сама могла бы что-нибудь приготовить.

– Я калека! – воскликнула она, воздев артритные кисти к потолку. – Пока растила тебя, сама превратилась в калеку!

Перек направился было к дверям, но она спросила:

– Куда это ты?

Он вернулся и помог ей встать со стула и опуститься на колени перед телевизором. Сам тоже опустился рядышком. Она прикрыла глаза и пробормотала длинную и страстную молитву на французском. Перек внимательно за ней наблюдал. Когда она закончила, он снова усадил ее на стул.

– Тебе нужно в туалет?

Она кивнула. Перек направился в туалет, чтобы все там подготовить, но сначала заглянул в свою комнату, выдрал несколько страниц из Библии и сунул их в карман. Оказавшись наконец в туалете, он поднял крышку унитаза и поставил неподалеку миску с водой, чтоб мать потом подмылась. Потом вернулся в гостиную и практически дотащил ее до туалета, снял памперс и усадил на унитаз. Он отвернулся и подождал, пока она закончит свои громкие и водянистые отправления, потом снова повернулся к ней, помог ей встать и наклониться, а затем аккуратно подтер ей зад теми самыми страницами из Библии, выбросил их в унитаз и смыл, прежде чем она успела их увидеть. Памперс она уже подмочила, поэтому пришлось надеть свежий. Маман вполне могла бы справиться со всем этим и без посторонней помощи, но предпочитала эксплуатировать сына. Перек проводил ее обратно в гостиную и снова водрузил на стул.

– Ты куда?

– К себе в комнату.

– А чем ты там занимаешься? Чем-нибудь грязным?

– Нет, маман.

– Ты что, врешь мне? Ты же мужчина. Все мужчины трогают себя, как животные. Это омерзительно.

– Нет, маман. Я просто читаю.

– Всякую грязь, наверное. Держи в поле зрения Библию. Пусть она почаще попадается тебе на глаза, это послужит тебе напоминанием.

– Да, маман, – сказал он.

Комната Перека была стерильной, как келья монаха. Там стояла узкая койка с одеялом и маленькой подушкой. Письменный стол и стул. Рядом с кроватью – тумбочка с ночником. Над кроватью висело распятие. На стенах – ни фотографий, ни плакатов, ни каких-либо иных проявлений, которые говорили бы о его прошлом или характере. Маман бы этого не одобрила, а самому Переку было плевать. Он тут только спал. Настоящая жизнь проходила не здесь. Он прилег на кровать и уставился в потолок, выжидая.

Через полчаса Перек спустился в гостиную – маман уже спала. Он подошел к ней, схватил за волосы и встряхнул. Она что-то промычала, но не проснулась. Вернувшись к себе, Перек захлопнул и запер дверь – так, на всякий случай. Потом открыл дверцу гардероба, отодвинул в сторону висящую одежду, взял стул, который стоял возле письменного стола, и перенес его в шкаф. Встав на стул, Перек потянулся, открыл маленькую потайную дверцу и взобрался в единственное место, где он чувствовал себя живым.

Мир Анны.

Чердак был слишком низким, чтобы выпрямиться в полный рост, но Перек оборудовал его всем необходимым. Подушки, старый компьютер и принтер. Видеоплеер с наушниками. Стопки дисков – главным образом записи с Анной. Повсюду были развешаны на кнопках распечатанные на принтере фотографии Анны Мэйхью на разных этапах ее карьеры, афиши с ее изображениями, статьи о ней.

Перек уселся на подушку перед компьютером, включил его, подсоединился к Интернету и привычно набрал в поисковике «Анна Мэйхью». Сегодня появилось новое сообщение о том, что Анна собирается почтить своим присутствием открытие отремонтированного кинотеатра, где крутили классику. Перек сохранил текст.

В Гугле можно найти что угодно. Замечательная штука.

Потом он произвел поиск по изображениям. Экран заполнился ее крошечными портретами. Перек расслабился. Достал коробку и извлек оттуда фотографии с обнаженной Анной, заляпанные кровью. Дрожащими пальцами дотронулся до снимков. Разделся. Его тощее голое тело было покрыто маленькими шрамами. Перек лег на пол и стал мастурбировать, держа фотографии на уровне груди. Потом еще разок поколотил себя кулаками. Когда делаешь такие вещи, приходится расплачиваться. Перек не верил в Бога, но, чтобы утратить чистоту, Бог и не нужен. Необходимо поддерживать равновесие. Он достал отцовскую опасную бритву, единственное, что осталось ему от старика. Ступни были уже испещрены небольшими порезами, которые весь день кровоточили, и теперь подошвы приобрели цвет охры. Он сделал еще по одному болезненному разрезу на каждой ноге. Завтра ему снова придется страдать, но дело того стоило.