Текст книги "Вавилонские ночи (СИ)"

Автор книги: Дэниел Депп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

ГЛАВА 14

Кинотеатр «Безмятежные дни» в деловой части Лос-Анджелеса простоял закрытым более тридцати лет. Он напоминал дряхлого пенсионера, сидящего на Бродвее и десятилетиями наблюдающего, как соседняя территория движется от расцвета к упадку, а теперь, отражая попытки вдохнуть в город новую жизнь, снова к расцвету. Все идет по кругу – если ждать достаточно долго, ты это заметишь. Торговцы наркотиками, а также маленькие этнические семейные магазинчики и дома, в которых жили их хозяева, сменились геями и успешными представителями богемы, но сначала повеяло запахом новой недвижимости – это всегда случается задолго до того, как серьезные игроки на рынке сообразят, что произойдет. Самая полезная для богачей функция художников всегда заключалась в нюхе последних на недвижимость. Достаточно было найти какого-нибудь мазилу, выследить, где его логово, потом купить дом и заплатить за то, чтобы богемная задница прежнего хозяина убралась куда подальше. Дело верное, и в центре Лос-Анджелеса именно так все и происходило: денежные мешки вытесняли художников, а студии на чердаках превращались в пентхаусы с семизначной ценой. Впрочем, торговцы наркотой здесь тоже остались, но теперь они ездили на «Порше» и снисходительно позволяли своим девочкам отплясывать с обколотыми молодыми киношными боссами в клубах, которые росли вокруг Стэйплс-центра как грибы после дождя.

В начале прошлого столетия «Безмятежные дни» были драматическим театром. На его сцене Сара Бернар предъявила публике свою странную, но не лишенную очарования интерпретацию «Гамлета». Но потом театр приказал долго жить, и на его месте возник популярный мюзик-холл, а в двадцатых и начале тридцатых – кафешантан со стриптизом. Когда на страну обрушилась Великая депрессия, стало очевидно, что американцы с радостью расстаются с пятицентовыми монетками, лишь бы только посмотреть кино (уже со звуком!), ведь оно помогало им ненадолго высвободиться из тисков суровой реальности. В этот период «Безмятежные дни» превратились в кинотеатр. Личности вроде Дика Пауэлла и Мины Лой[34]34
  Автор, очевидно, позволил себе здесь ту самую вольность, о которой предупреждал во вступительном обращении. Надо полагать, на самом деле он имеет в виду Уильяма Пауэлла (1892–1984) и Мирну Лой (1905–1993), составивших весьма колоритный кинотандем и снявшихся вместе в 14 фильмах.


[Закрыть] мелькали на экране «Безмятежных дней» до середины пятидесятых, когда наступила эпоха телевидения. Кинотеатр кое-как доковылял до шестидесятых, эры Водолея и свободной любви, и в нем воцарилось порно. Линда Лавлейс делала минет Джонни Холмсу[35]35
  Линда Лавлейс (1949–2002) и Джон Холмс (1944–1988) – американские киноактеры, снимавшиеся в порнофильмах.


[Закрыть] на том же самом экране, где когда-то танцевали Фред и Джинджер.

«Тут за подходящими метафорами далеко ходить не надо», – думала Анна.

Первый владелец умер и завещал заведение своему сыну. Потом сын тоже умер и оставил «Безмятежные дни» троим своим отпрыскам. Отец-то думал, что делает им большое одолжение, но наследники, разумеется, немедленно перегрызлись. Кинотеатр стал предметом тяжбы, затянувшейся на двадцать три года и чуть не обанкротившей все семейство, зато детишки их адвокатов попали в престижные учебные заведения. Наконец до наследников-внуков дошло, что: а) эта старая рухлядь сжирает все их средства до последнего цента, б) всякий раз, как один из них умирает и делит свое наследство между потомками, их доля оказывается все меньше и меньше, и в) каждый из них сможет скинуть со счетов огромную сумму налогов, если только им удастся найти какого-нибудь дурака, который пожелает купить развалину, тем более что эта сучка Анна Мэйхью и ее льстивая, но ничего не соображающая в делах свита убедили городской совет присвоить зданию статус исторической достопримечательности, и теперь его невозможно ни снести, ни перепродать под снос. А кому на хрен нужен кинотеатр, которому сто лет в обед, построенный еще в эпоху немого кино?

О, за проведенные в Голливуде годы Анна Мэхью многому научилась…

На площади перед кинотеатром была воздвигнута небольшая временная сцена. Пока перед ней собиралась толпа, Шпандау, Анна и Пам ждали за дверями. Управляющий кинотеатром и прочий персонал сновали туда-сюда, заканчивая последние приготовления к показу фильма: великолепно восстановленной 35-миллиметровой «Леди Евы»[36]36
  Эксцентрическая комедия 1941 года режиссера Престона Стерджеса (1898–1959).


[Закрыть] с Барбарой Стэнвик и Генри Фондой. Это был один из любимых фильмов Анны, классика, на которой она росла в Техасе. Она даже пыталась запустить в производство ремейк фильма, чтобы сыграть в нем ту же роль, что и Стэнвик, мечтала об этом, сколько себя помнила. Но стоило ей только кому-нибудь об этом заикнуться, и на нее начинали пялиться как на ненормальную. Никто понятия не имел, о чем она толкует, никто этого фильма даже не видел. Может, лучше «Бонни и Клайд»? Вот это, черт возьми, настоящая классика. Подумай только о новейших спецэффектах, которых не было во времена прежнего режиссера, как там его…

«Нет, – сказала Анна, – спасибо большое, мать вашу». Но когда-нибудь нужный момент придет, всегда повторяла она. «И вот теперь я уже слишком стара. Мне уже никогда этого не сделать». Что, впрочем, не мешало ей продемонстрировать старую версию фильма, затолкать его в их глотки. Вот вам, дремучие, невежественные козлы. Вот как выглядит хороший фильм. Поначалу она тревожилась, что ее затея обернется провалом, что никто не придет. Но пиарщики поработали неплохо, да и сама Анна неоднократно прошлась по этой теме в самых разных ток-шоу на местном телевидении, причем действовала с энтузиазмом, какого не проявляла, даже рекламируя свои собственные фильмы. Вложенные усилия окупились. Площадь наполнялась народом. Поговаривали даже, что не все поместились и часть людей стоит на прилегающей улице. Публики оказалось куда больше, чем Анна рассчитывала, и сердце ее бешено колотилось. Впервые за несколько лет она гордилась проделанной работой.

Шпандау расхаживал по вестибюлю кинотеатра и что-то говорил в микрофон, закрепленный на запястье. В ухо был вставлен крошечный наушник. Он поддерживал связь с двумя парнями, которых оставил снаружи приглядывать за толпой.

– Я из-за вас нервничаю, – сказала ему Анна.

Шпандау, выглянув за дверь, ответил:

– Вы украли мою реплику.

– А это нормально, что мы с вами изображаем сиамских близнецов?

– Только до тех пор, пока мы не вытащим вас отсюда и не доставим в безопасное место.

– Тут становится тесновато, – раздался в наушнике голос Брюса, одного из агентов, оставшихся снаружи. – Народ сливается в плотный поток. Того и гляди появится полиция и начнет наводить порядок. Что мне делать?

– Просто оставайтесь в толпе, вы оба, и ты, и Мэл, – велел Шпандау. – Двигайтесь вместе со всеми, но не слишком быстро. Не выделяйтесь. Вы знаете, кого искать. Если увидите хоть что-то подозрительное, сразу вызывайте меня.

– Хорошо, – ответил Брюс.

– А как фильм-то называется, вы вроде говорили? – подал голос Мэл.

– «Леди Ева», – сказал Шпандау.

– Ни разу о нем не слышал, – откликнулся Мэл. – Звучит, как название какого-нибудь средства для интимной гигиены.

И Мэл с Брюсом рассмеялись. Шпандау уже доводилось несколько раз работать с ними. Оба надежные парни, но уж очень молодые, чуть старше двадцати.

– Ребята, вот чем вы прямо сейчас занимаетесь? – спросил их Шпандау.

– Я стою и разговариваю с вами, – ответил Мэл.

– И я тоже, – добавил Брюс.

– Прекрасно, – прокомментировал Шпандау. – Вы оба стоите посреди площади и говорите в рукав рубашки. Мы с вами мило беседуем. Очень осмотрительно себя ведете, очень профессионально.

На том конце примолкли. Шпандау улыбнулся. Когда-то, примерно в эпоху плейстоцена, он и сам был таким же юнцом. Мэл увлекался гонками на велосипедах-внедорожниках, а у Брюса была трехмесячная дочь. Оба днем работали, но нуждались в дополнительном заработке.

– Ну что, мы готовы? – обратился управляющий к Анне, а потом покосился на Шпандау. Анна кивнула. Управляющий вышел на улицу, потом показался Шпандау, а следом за ним Анна. На служившее сценой возвышение поднимались в следующем порядке: сперва управляющий, затем Анна, а за ней Шпандау. Дэвид остановился на середине лестницы, достаточно высоко, чтобы обозревать толпу сверху.

Управляющий начал свою речь.

– Да тут народу до хрена, куда больше, чем мы думали, – сказал Брюс в микрофон.

– Куда мне идти? – спросил Мэл. – Я сейчас с краю толпы.

– Стой где стоишь. Если что-то случится, я тебя вызову, – распорядился Шпандау. – А ты, Брюс, протолкайся в середину, ладно?

– Понял.

На площади собралось человек пятьсот или шестьсот, раза в два больше, чем предполагалось. Анна как следует разрекламировала мероприятие, к тому же добавились случайные зеваки. Шпандау надеялся, что приток зрителей уже прекратился. Ему не хватало агентов для работы в толпе. Двое парней на такое число зрителей – это капля в море. Да их и для ожидавшегося количества публики было маловато. О чем он только думал, когда планировал все это? Кинотеатр, конечно, тоже нанял охрану – семь или восемь человек, явно непрофессионалов, в дурацких шапочках, вцепившихся в тонкую желтую ленту, которая должна была служить ограждением. Теперь одних вытолкнуло вперед, к сцене, а другие пытались не дать толпе выплеснуться на проезжую часть. Шпандау с возвышения обозревал собравшихся. Это хорошо, что публика его видит и понимает, что в людской гуще тоже работают агенты. Он поискал глазами своих ребят, но не нашел. Что ж, это добрый знак.

Управляющий представил публике вышедшую к микрофону Анну. В двадцати метрах от сцены сухонькая фигурка в черной бейсболке и куртке «Наскар» прокладывала себе дорогу вперед.

Вот дерьмо.

Шпандау вызвал Мэла.

– Коротышка в темной куртке в восемнадцати – двадцати метрах от сцены. Хочу, чтобы ты его проверил. Он пробирается вперед.

– Это он?

– Не знаю. Может, ложная тревога. Просто последи за ним. Пройди вперед, а потом возвращайся. Отрежь ему путь. Брюс, будь готов действовать, если я скажу.

– Понял, – отозвался Брюс.

Шпандау видел, как Мэл, толкаясь, ломится сквозь гущу народа, оставляя за собой след из недовольных зрителей. Дэвид ненадолго потерял темную фигурку из вида, сердце его совершило кульбит, но вскоре он снова отыскал взглядом подозрительного типа. По мере приближения к сцене толпа уплотнялась, и тот стал двигаться медленнее. Все еще пытался просочиться вперед, но уже не так споро. Шпандау не сводил с него глаз, боясь снова потерять. Затем человечек остановился – Бог его знает почему – и посмотрел прямо на Шпандау. Взгляды их пересеклись, всего на миг, а потом коротышка снял бейсболку и растворился в толпе.

– Думаю, это он, – сказал Шпандау. – Недалеко от сцены. Мэл, быстро сюда, забирай влево от меня. Брюс, ты пока выберись из толпы и будь готов бежать в любом направлении и ловить его, если он попытается удрать.

– Понял, – сказал Брюс. – Уже исполняю.

– Я спускаюсь. Мэл, держись около него, но в контакт не вступай. Я иду к вам. Будь осторожен. Если это наш парень, имей в виду, у него есть нож или бритва.

– Ясно.

Шпандау спрыгнул со ступенек, обогнул сцену сзади и двинулся в том направлении, где в последний раз видел коротышку. Оттолкнув одного из наемных охранников и нырнув под синтетическую ленту, он вклинился в толпу. Шпандау продирался сквозь толщу человеческих тел. Он был крупным мужчиной и двигался быстро – быстрее, как он надеялся, чем коротышка. Почти сто девяносто сантиметров роста – его козырь. Краем глаза он заметил в десяти метрах от себя знакомую черную куртку – парень выбирался из толпы.

– Он движется налево от меня, параллельно сцене. Мэл, ты его видишь?

– Пока нет.

– Брюс, бери влево от меня, выбирайся наружу. Срочно!

Вдруг перед ним возник Мэл.

– Вот черт, – сказал он и состроил виноватую физиономию. Они оба принялись проталкиваться вперед, к ограждению. Им был виден затылок преследуемого, причем достаточно отчетливо.

– Я его вижу! – воскликнул Брюс. – Он выбирается из толпы!

– Не вступай в контакт, – приказал Шпандау. – Слышишь меня? Просто держись неподалеку, пока он не окажется на открытом пространстве. Мы тоже почти выбрались. Когда он будет снаружи, просто оставайся рядом с ним. Не пытайся его остановить. Понял? Эй, Брюс? Брюс, мать твою…

Они оба, уже не стесняясь, работали локтями, двое крупных мужчин, продирающихся сквозь стену ни в чем не повинной плоти. Еще один решительный рывок, и они пробились, шагнули на свободную от народа часть улицы. Брюс скорчился на обочине, зажимая ладонями лицо. Сквозь пальцы струилась кровь. Фигурка двигалась обратно к толпе.

– Останься с ним, – велел Шпандау Мэлу и снова ринулся в людское месиво. Коротышку кидало туда-сюда, несколько раз он менял направление, стараясь оторваться от преследователя. Шпандау, который был намного выше, продолжал следовать за его макушкой, не сводя с нее глаз. Наконец парень в последний раз метнулся в сторону в дальнем конце площади и выскочил из толчеи. Шпандау тоже выбрался и помчался за фигуркой, бегущей по тротуару. Дэвид почти настиг парня, но тот неожиданно вильнул вбок и влетел в мексиканский ресторан. Провожаемый удивленными взглядами, Шпандау бросился за ним к кухне.

Он сильным ударом распахнул металлическую дверь кухни. Щуплый мужчина в черной куртке «Наскар» держал раскрытую опасную бритву у горла поваренка, еще совсем мальчишки. Мексиканец постарше, явно повар, глядел на происходящее, окаменев. Шпандау остановился, изучил искаженное паникой лицо, выглядывающее из-за плеча поваренка. Коротышка, словно танцуя, медленно вел поваренка к затянутой сеткой двери, ведущей в переулок. Еще секунда – и он выскочит за дверь и удерет. Инстинкты велят нам заботиться прежде всего о собственной заднице, поэтому, устремись Шпандау вперед, первой реакцией противника будет не полоснуть по горлу поваренка – наоборот, он выпустит жертву и кинется открывать дверь. Шпандау шагнул вперед.

В этот самый момент повар замахнулся жирной черной полуторакилограммовой чугунной сковородой фирмы «Додж» и впечатал ее в затылок Шпандау. Тот рухнул ничком, перед глазами плясал фейерверк. Через несколько секунд он пришел в себя, лежа у ног поваренка и прижимаясь щекой к маслянистому кафельному полу. В нос шибанул тошнотворный запах плитки, по которой недавно прошлись шваброй. Шпандау заглянул в лицо склонившегося над ним повара.

– Он мой сын, – извиняющимся тоном сообщил повар. Шпандау улыбнулся и подумал: «Это он про поваренка», – а потом почувствовал сильнейшее головокружение и решил больше не сдерживаться и отрубиться.

ГЛАВА 15

– У тебя сотрясение, – констатировал лейтенант Луис Рамирес из лос-анджелесской полиции. Вид у него был сострадающий, хотя он даже не удосужился вызвать врача или хотя бы дать Шпандау, которого непрерывно рвало в туалете мексиканского ресторана, бумажные полотенца. – Это уж как пить дать.

Шпандау никогда не считался хлюпиком, но Рамирес был еще крупнее. Он был как стена, сто девяносто три сантиметра мышц и городского вельтшмерца[37]37
  Weltschmerz (нем.) – мировая скорбь, апатия, вызванная несовершенством окружающего мира.


[Закрыть]. Его темные волосы были подстрижены достаточно коротко, чтобы через них проглядывал десятисантиметровый шрам, которым его наградил какой-то накачавшийся наркотой метис при помощи разбитой бутылки из-под муската.

– Таково твое профессиональное мнение, – поинтересовался Шпандау между приступами рвоты, – или это всего лишь догадки?

– Я раньше боксом занимался, – сообщил Рамирес, – но голова у меня хрупкая, что твоя яичная скорлупа. Я помню симптомы. Кстати, смыть за собой не хочешь? – спросил он, скорчив недовольную гримасу.

Шпандау протянул руку и нажал на рычаг унитаза. Они с Рамиресом были знакомы уже года два. Шпандау было трудно пронять, но в присутствии Рамиреса ему часто становилось не по себе. Тот был куда умнее и образованнее, чем желал казаться, но имел репутацию человека, склонного к насилию. Шпандау при нем чувствовал себя так, будто пытается удержать качели в состоянии равновесия. Малейшее неосторожное действие – и они качнутся в ту или другую сторону.

– Если у тебя вот-вот случится разрыв аневризмы, – сказал Рамирес, – то я бы предпочел, чтоб ты все-таки дождался, пока мы договорим и пока кто-нибудь не дотащит тебя до участка. Тогда ты можешь откинуть копыта любым удобным для тебя способом.

– А зачем мне ехать в участок? – спросил Шпандау, пополоскав рот над раковиной и сплюнув.

– Ну уж я прямо и не знаю, – ответил Рамирес. – Может, из-за того, что ты по неосторожности поставил под угрозу жизнь мирных граждан? Забыл известить полицию о том, что совершается преступление? Что по этому поводу говорит закон? Достаточный ли это повод? Думаю, да. Вполне достаточный. Во всяком случае, хорошо звучит. Что же еще? А, превышение скорости. Нарушение правил перехода через улицу. Да что хочешь. Скольких людей ты сегодня чуть не подставил под удар? Дай-ка я сосчитаю.

– Я невинен, как… – мозг Шпандау вдруг отключился. Голова зверски болела.

– …новорожденный ягненочек? – подсказал Рамирес. – Не хочешь ли рассказать мне, зачем, гоняясь за этим парнем, ты вломился в мексиканский ресторан в фешенебельном районе Лос-Анджелеса, да еще и средь бела дня?

– Мы углядели его в толпе. У него была опасная бритва. Вот мы и побежали за ним.

– Думаешь, он охотился за твоей клиенткой?

– Ага, не исключаю такой возможности. А ты что думаешь?

– Господи, – не выдержал Рамирес, – я думаю, вы искали его и вы его нашли – вот что я думаю. А еще я думаю, что здорово было бы известить полицию, если видишь, что психи с опасными бритвами бегают на свободе. Мы бы тут повсюду своих понаставили. У нас есть подобный опыт.

– Он, к сожалению, не известил нас заранее, что явится.

– Но ты же предполагал, что он мог прийти. Этого было бы достаточно. А теперь твой коллега ранен, а ты сам поставил под угрозу… ох, даже не сосчитать сколько жизней ни в чем не повинных людей. Славно потрудился. Ты знаешь, кто он такой?

– Нет.

– Только попробуй обмануть меня, Дэйв, и я поджарю твои яйца на вот этой самой сковороде.

– Мы не знаем, кто он. Как там Брюс?

– Тот юноша, который теперь выглядит как Борис Карлофф[38]38
  Борис Карлофф (настоящее имя Уильям Генри Пратт, 1887–1969) – британский актер театра и кино. Прославился как звезда фильмов ужасов благодаря роли в фильме «Франкенштейн» (1931).


[Закрыть], и всё благодаря тебе? Мы отправили его в больницу. У него останется миленькое напоминание о сегодняшнем дне, но уверен, он и дальше будет неоправданно высокого мнения о тебе. Санчес сейчас возьмет с тебя показания. Пусть это будут враки, но постарайся, чтобы они звучали как можно убедительнее. Не хочу сам копаться в твоем деле, с меня хватит.

– А Анна? С ней все в порядке?

– Мы проводили ее до дома. Возможно, ее показания удовлетворят нас немного больше, чем твои. По-моему, ты ей нравишься.

– С чего ты взял?

– Я продолжал пинать тебя, ожидая, пока ты придешь в чувство, а она велела мне прекратить, – сказал Рамирес.

Шпандау с тяжелым сердцем поехал в больницу. Оказавшись у стойки регистратуры, он справился насчет Брюса, и ему сказали, что тот все еще в отделении экстренной помощи. Брюс потерял немало крови, но состояние у него не тяжелое. Но все же, как было сказано, следовало подождать, пока господина Хэмилла не доставят в его палату. Шпандау кивнул, подождал, пока медсестра отвернется, и направился в отделение экстренной помощи. Он шел мимо ряда одноместных отсеков, пока у одного из них не увидел Бэйб, жену Брюса. Она держала на руках дочь. При появлении Шпандау Бэйб уставилась на него.

– По крайней мере, в смелости вам не откажешь, – сказала она, – иначе вы б не рискнули сюда заявиться.

Брюс лежал на койке, лицо его скрывалось под повязкой. Разрез прошел от переносицы почти до мочки левого уха, рассек носовую пазуху и обнажил чуть ли не всю левую сторону черепа. Парня накачали обезболивающим, но он вел себя так же приветливо, как обычно, отчего у Шпандау на душе стало еще гаже. Бывают такие минуты, когда ты всерьез надеешься, что люди поведут себя как сволочи, и как раз в эти-то минуты они поступают иначе.

– Ну как ты? – спросил у Брюса Шпандау.

– Неплохо. Хотя они мне сказали, что я уже никогда не смогу играть на фортепьяно. – Ему было трудно говорить. Повязка не давала двигать челюстью, не считая того, что ему располосовали пол-лица.

– Послушай…

– Я сам виноват, – сказал Брюс. – Вы говорили не вступать с ним в контакт, а на меня напал охотничий азарт, вот я и не послушался. Глупо вышло.

– А в остальном ты в порядке? Нужно что-нибудь?

– Для меня это что-то вроде отпуска. Мне ведь по-прежнему платят за работу, так?

– Ну естественно!

Когда Шпандау собрался уходить, Бэйб шепнула ему:

– Ну все, довольно. В вашу контору он не вернется.

Шпандау в ответ лишь кивнул.

– И вся эта лабуда насчет того, будто это он сам виноват… В общем, не думаю, что вам удастся так легко соскочить с крючка.

– Чего вы от меня хотите?

– Хочу, чтоб вы открутили стрелки примерно на сутки назад и вернули моему мужу его лицо. Всего пятью сантиметрами ниже, и ему рассекли бы яремную вену. И на том спасибо.

– Если что-нибудь понадобится, позвоните мне или в офис, мы обо всем позаботимся.

– Уолтер уже был здесь до вас. Просто сам господин Хитрожопость. Вы с ним друг друга стоите. Оба хреновы эксплуататоры. Меня от вас тошнит. Неудивительно, что от вас сбежала жена.

Шпандау стоял молча и кивал. Не видел смысла возражать, тем более что и сам не сомневался в ее правоте.