Текст книги "Вавилонские ночи (СИ)"

Автор книги: Дэниел Депп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

ГЛАВА 21

Спец отыскал на Вестерн-авеню салон красоты. Перека там не оказалось, и Спец почувствовал своего рода облегчение – не хотелось измочаливать его до полусмерти на глазах у свидетелей. Куда лучше заявиться к засранцу домой и застать его врасплох прямо на толчке или типа того.

В зале две девушки-филиппинки стригли клиентов. Одна из них была очень даже ничего, и Спец пожалел, что на него не работает парочка ей подобных. Издержки профессии: стоило только ему встретить хорошенькую бабенку, как он тут же автоматически подсчитывал, какую прибыль она могла бы приносить на панели и во что ему обойдется развести ее на это дело. Некоторые сутенеры были убеждены, что уговорить можно любую и каждая женщина в глубине души мечтает стать проституткой, остается только создать ей нужные условия. Что каждая телочка отчасти шлюха – в это Спец охотно верил, но одно дело уговорить ее переспать с кем-то разок, а другое – раскрутить ее на то, чтобы она делала это по пять-шесть раз за ночь месяцами напролет. Можно выгнать сучку на улицу, пригрозив, что как следует выпорешь ее, если она не принесет хоть немного наличности. А можно подсадить ее на какую-нибудь дрянь, чтобы ей некуда было деваться. Но Спец брезговал такими методами. Лупить шлюху – это примерно как отпинать дыню ногами, а потом попытаться ее продать. К тому же, это отнимает слишком много сил.

Ему не раз пеняли, мол, Спец, ты пустое место, ты всего лишь жалкий сутенеришка, откуда в тебе такая спесь?

А он им в ответ: «Я не делаю ничего такого, чем не занимались бы все шишки. Политики, исполнительные директора компаний, папы римские, кинопродюсеры и гребаные полевые командиры. Я основал свою компанию, набрал штат, я выясняю, каковы запросы потребителей, и поставляю им соответствующий продукт, слегка наваривая на этом. „Дженерал моторс“ торгует машинами, а я торгую мохнатками. Готов поспорить, что качество моих мохнаток намного превосходит качество их машин. И что вы, мать вашу, на это возразите?»

– У вас тут один такой коротышка работает, он сейчас где? – поинтересовался Спец.

– Вы про Винсента?

– Он примерно вот такого роста. Выпученные глаза, похож на парня из фильмов Богарта.

– Вы имеете в виду Петера Лорре[49]49
  Петер Лорре (настоящее имя Ладислав Левенштайн, 1904–1964) – австрийский и американский актер. Известен благодаря ролям в триллерах и детективах, играл то маньяков, то сыщиков.


[Закрыть]? – уточнила Имельда. – Да, скорее всего, это Винсент. Его сейчас нет, уже несколько дней не появлялся. Сказал, что хочет взять небольшой отпуск.

– Вас послушать, так ваш босс – прямо-таки душка, раз терпит такое.

– Винсент и есть босс. Или, точнее, его мать. Она владелица, а Винсент ведет дела.

В салоне было тихо. Спец облокотился о стойку в приемной. Имельда сидела напротив него на табурете. У нее были темные глаза, безупречные белые зубы и кожа цвета очень светлого шоколада. Налитое маленькое тело, несколько верхних пуговиц розового халатика расстегнуты, демонстрируя отличный бюст. «Да, мы с тобой могли бы подзашибить деньгу. Но ты и сама неплохо справляешься, так ведь? У тебя есть работа, дома – здоровяк-бойфренд, и ребята вроде меня постоянно с тобой заигрывают. Ты нуждаешься в мужском внимании. Тебе нужно, чтобы парни пялились на тебя, чтоб у них на тебя вставал. Я раскусил тебя, солнышко. Тут все просто, это вам не ядерная физика».

– Такой придурковатый низкорослый извращенец, да?

– Видите ли, он мой начальник, я не имею права так о нем отзываться.

– Конечно-конечно, понимаю. Просто я тут его встретил, ну, знаете, слово за слово, и оказалось, что он влип в какую-то хрень. Если вы понимаете, о чем я.

– Он вам сам сказал?

– Ну да, мы с ним пропустили по рюмочке.

– Не знала, что он пьет. Мамаша бы его пришибла, явись он под хмельком. Не подумайте только, что я любительница выносить сор из избы. Вот бедняга…

– Винсент, он… Значит, вся эта ерунда с переодеваниями…

– С переодеваниями? Вы хотите сказать…

– Парик и все остальное. Вплоть до бикини.

– Боже правый!

– А еще он до смерти боится своей мамаши, старой госпожи…

– Перек.

– Ага. Она, судя по всему, настоящий деспот да еще и святоша. Неудивительно, что малыш Винни не в себе, как Мартовский заяц.

– Она не спускает его с короткого поводка, это точно. Все ведь принадлежит ей: салон, деньги, дом – все до последнего гроша. Такие держат детей в ежовых рукавицах. Ко всему прочему она еще и скряга, каких свет не видывал. У нас тут никто надолго не задерживается, не хотят работать за ее жалкие подачки. Вы в курсе, что она забирает себе половину наших заработков?

– Так у нее, наверное, денег куры не клюют? У жмотов всегда так. Небось приобрела где-нибудь огромный особняк.

– А вот и нет, у них отстойный маленький домишко возле кладбища. Я как-то раз подвозила Винсента. Домик как у семейки Аддамс, только поменьше.

– Ладно, если увидите его, передайте, что старина Боб заходил повидаться.

– Подстричься точно не хотите?

– Может, в следующий раз.

– Кстати, я классно делаю массаж головы и шеи, – сказала она.

– О, детка, в этом я ничуть не сомневаюсь. Но мне пора бежать. Я лучше как-нибудь еще заскочу.

– Да, вы уж приходите, – кивнула Имельда.

Спец вернулся к машине и вытащил атлас-справочник по Лос-Анджелесу. Отыскал в нем кладбище Анджелус и принялся штудировать страницы с соседними улицами в поисках Переков. Нашел с четвертой попытки.

Имельда оказалась совершенно права: жилище Перека даже при свете дня выглядело как второсортный домишко с привидениями. Спец дважды проехался мимо. Внутри было тихо, никакого движения за окнами. Население в районе было пестрое, поэтому Спец счел, что может без опаски выйти из машины, и никто не донесет полиции насчет слоняющегося по улице ниггера. Он припарковался и направился к дому, споткнувшись и чуть не сломав щиколотку на раскрошившейся бетонной дорожке.

Спец постучал в дверь. Подождал. Ни звука. Огляделся, не сходя с крыльца. Насколько он заметил, никто за ним не следил, а если даже и следили – это не тот квартал, где бдительные соседи объединяются в дружины. Стоит только взять к югу от бульвара Уилшир, как местным жителям становится не до чужих дел. Он обогнул дом и подошел к нему сзади. Ни собаки, ни кошки – ни души. Спец вынул из кармана перчатки и натянул их. На всякий случай подергал заднюю дверь – та не поддалась, тогда он сунул кулак в карман куртки и выбил одно из стекол. Стекло даже не разбилось, просто выскочило из рассохшейся замазки. Спец просунул руку внутрь и отпер дверь.

Коттедж напоминал бабушкин дом времен его детства. На кухне никаких шкафчиков, только открытые полки, а пространство под раковиной отгорожено занавеской. Стол с пластиковым покрытием и два стула из металла и пластика с неудобными сиденьями. Все чистенькое, но дышит на ладан, как плохо сохранившиеся музейные экспонаты; демонстрирующие быт пятидесятых годов. Тут даже пахло по-старушечьи: тальком и застарелым потом. Он перешел в гостиную. Мягкий стул и древний телевизор. На стене изображения Иисуса. Спец заглянул в ванную: средство для чистки зубных протезов и слабительные. Полупустая упаковка памперсов для взрослых. Убогая получается картина. Проверил спальню: слава Богу, никакой старой карги, спящей на узкой темной постели под нарисованным Христом и картой Франции. Еще одна спальня: на этот раз его, мелкого засранца. Комната больше похожа на монастырскую келью. Куда ты дел деньги, жалкий мудозвон? Даже поискать толком негде. Но Спец все равно ищет. Под кроватью, в письменном столе, в шкафу. Внезапно он уловил запах, вроде как дерьмо или еще какая-то мерзость…

Спец задирает голову вверх. На фанерном люке виднеется маленькое коричневое пятнышко. Спец встает на стул, открывает люк. На лицо ему падает капля. Твою ж мать! Он вытирает жижу рукавом рубашки, принюхивается: говно, моча и немного чего-то еще. Он снова смотрит вверх, а там маман, свисает с потолка, будто затянутая в пищевую пленку летучая мышь, и пялится на него сквозь коричневую лужицу, образовавшуюся на дне пластикового кокона.

К горлу подкатывает рвота, Спец едва не грохается со стула. Вот он уже стоит в дальнем конце комнаты, пытаясь отдышаться и не позволяя сердцу выпрыгнуть из груди. Только тут до него доходит, что из себя в действительности представляет этот странный маленький засранец Винсент Перек.

Деваться было некуда. Он снова влез на стул и попытался протиснуться на чердак, не коснувшись трупа. На спину и ноги капала жижа. Спец давился подступающей рвотой. Чтобы забраться внутрь, пришлось отпихнуть тушу локтем, и теперь она раскачивалась над люком из стороны в сторону. На чердаке было темно и жарко, Спец дернул за веревочку, и зажегся свет.

Перед ним во всю длину чердака простирался Мир Анны, вотчина свихнувшегося дрочилы. Подушки, узкий матрасик. Плетеная мусорная корзина забита использованными салфетками и бумажными полотенцами. Угадайте с трех раз, чем Винни тут занимался. Повсюду фотографии этой актрисульки, Анны Мэйхью. Старенький системный блок с монитором и принтером, подключенные к раздолбанной телефонной розетке, которая торчит посреди пола. Спец поискал еще. Денег нет, зато он наткнулся на пустой пакет из-под них. Вот дерьмо.

В ящике обнаружились фото с обнаженкой, заляпанные кровью. Господи, что ж это за урод-то такой. Спец врубил компьютер. Тот загрузился, даже пароля не потребовал. Спец стал открывать файлы, лежащие на рабочем столе. Опять скачанные из Интернета фотографии этой Мэйхью и статьи. Там было и что-то наподобие дневника. Спец кликнул на иконку браузера и, зайдя в Гугл, просмотрел список недавно посещенных страниц. В точности как он и ожидал. Спец щелкнул по названию одного из последних сайтов и увидел новость о том, что Анна Мэйхью едет в Канны в качестве члена жюри. И еще несколько подобных статей. Потом он кликнул по ссылке, в которой фигурировало название «Эр Франс», и открылось окошко заказа билетов и он-лайн регистрации. Хм…

Спец снова взглянул на рабочий стол и кликнул по файлу заказа билетов. Открылся документ, подтверждающий покупку билета первого класса в один конец, на имя Винсента Перека, авиакомпания «Эр Франс», рейс до Ниццы, отправление вчера в полдень.

Затем Спец открыл дневники и прочитал двадцать с чем-то страниц безумного бреда, который поведал ему больше, чем кто-либо в мире хотел знать о жизни Винсента Перека, молодого психопата. Среди прочего там сообщалось, например, за что Винсент Перек убил родную мать. Рассказывалось, что он намеревался сделать с денежками Сальваторе Локателли. Дневник живописал, насколько сильно Винни любил Анну Мэйхью и почему. Говорилось там, и что он собирался сделать с Анной.

А главное, из дневника со всей очевидностью явствовало, что возвращаться Винсент Перек не планировал, а значит, Спецу нужно было мчаться в Канны, да так быстро, как только позволяют законы физики. Спец аккуратно стер все файлы и выключил компьютер. Ни к чему облегчать задачу полиции, когда все это откроется. Он не хотел, чтобы она добралась до Перека раньше него. Стоит ли говорить, что и маман предстояло повисеть на чердаке еще немножко, доходя до кондиции. Спец снова прошмыгнул мимо нее, спустился, закрыл за собой люк, стер со стула отпечатки подошв и поехал домой – за паспортом.

ЧАСТЬ II
КАННЫ

ГЛАВА 1

Серж Виньон проснулся.

Стряхнул с лица спящую кошку и сел в кровати, благодаря Бога (это первое, что он всегда делал поутру) за то, что разведен. Кошка по имени Джейн, поджарое и грациозное полосатое создание, забралась ему на колено и соблазнительно замурлыкала. Иногда, проснувшись, Виньон боялся повернуться на бок: а вдруг окажется, что его жена Адель все еще здесь, лежит и недовольно сопит на своей половине кровати. Так продолжалось вот уже три года. Вместо этого он просыпался оттого, что Джейн устраивалась у него на лице и не давала дышать – не самый противный расклад после десяти лет, проведенных с Адель.

Он женился на ней в тридцать семь лет (поздновато для француза), до этого намучившись из-за неудачных романов. Море коротких связей, море разбитых сердец. Он терпеть не мог кого-то бросать, поэтому постоянно изобретал хитроумные способы по доведению своих партнерш до той стадии, когда они чувствовали себя несчастными и бросали его сами. Ему казалось, что так дипломатичнее, он совершенно не возражал против превращения себя в объект ненависти. Во всяком случае так продолжалось до тех пор, пока кто-то не попытался его пристрелить. Поэтому он взял в привычку каждое утро трогать крошечный сморщенный шрам на боку, след от пули, и всякий раз норовил впасть в уныние, вспоминая, что был на волосок от смерти. В больнице он много всякого передумал. А еще завел шашни с медсестрой, которая зашла к нему в палату без трусиков и исполнила приятный, хотя и по-больничному стерильный минет, пока он шарил под ее накрахмаленной белой юбкой.

Разумеется, он женился на ней не поэтому. Виньон был привлекательным мужчиной, да и оральный секс во Франции дело не то чтобы неслыханное. Все произошло позже, когда он выписался из больницы. Они начали встречаться, потом жить вместе. Виньон дивился ее холодноватой независимости, ее деловитости, ее чистоте. В ней было что-то дзенское, это его и покорило. Она его не любила. Он тоже ее не любил. Все было великолепно, безупречно и не запятнано дурацкими чувствами, которые отравили ему все предыдущие годы. Наконец они поженились и вместе поплыли к ясному, открытому горизонту.

Первые полгода он нежился в своеобразной антисептической матримониальной нирване. Потом медленно и вероломно его настигло понимание обманчивости сложившейся ситуации. Он-то исходил из идеи, что если супруги с самого начала не любят друг друга, значит, не скатятся из любви в разочарование. И до поры до времени так оно и было. Чего он не предусмотрел, так это одной тонкости: изначальное отсутствие взаимной любви не исключает зарождения взаимной ненависти, что и случилось довольно быстро.

Виньон и Адель ежедневно на протяжении всех десяти лет подумывали, а не прикончить ли друг друга. Пламя отвращения теплилось тихо и ровно, как постоянно зажженная горелка. В один прекрасный день Адель сказала ему: «Знаешь, я тебя презираю», – а потом они обнялись, и Виньон помог ей собрать вещи. С той поры они не перемолвились ни словом. Вскоре после этого к нему на задний двор забрела Джейн – маленькая, тощая и больная. Он ее выхаживал, пичкал лекарствами, позволял ей спать в коробке возле его кровати. И однажды он проснулся от того, что она сидела у него на лице. Наконец-то и к нему пришла подлинная любовь.

Виньон встал и натянул на голое тело джинсы. Прошел в кухню, насыпал корма для Джейн и налил ей воды, потом вытянул из пачки «Житан», валявшейся на столе, сигарету и вышел во дворик покурить. Курение – единственная вредная привычка, от которой он не желал отказываться, во всех остальных отношениях он был практически само совершенство. Однако в доме он не курил никогда.

Жил он в Грассе, на склоне горы, возвышавшейся над Ниццей. Из двора его дома открывался потрясающий вид на город, тянувшийся до самого моря. Дом достался ему в наследство от родителей, здесь он в детстве проводил все каникулы. Особняк был лакомым кусочком, Виньон накрепко это усвоил, поскольку американцы с завидной регулярностью пытались склонить его к продаже. Одним из самых главных его удовольствий было раз за разом отказывать им. Стоял солнечный майский денек. С моря дул легкий бриз, и можно было бесконечно любоваться шлюпками и яхтами, бороздящими воды бухты Ангелов.

День как нельзя лучше подходил для восхождения в горы, однако от Виньона требовалось встретить в аэропорту американскую звезду и ее свиту. Короткая стрелка едва перевалила за семь, и в его распоряжении оставалось целых три часа. Он докурил сигарету, а потом прошел в комнату, которую сам же переоборудовал в скалодром. Фанерные стены топорщились под причудливыми углами и были усеяны керамическими зацепками, замаскированными под куски скальной породы. Со временем зацепки расшатывались, и Виньон периодически их менял, сочиняя для себя новые маршруты, бросавшие вызов его мастерству. Самый свежий вел наверх, а потом по потолку через всю комнату. Пока у Виньона не получалось преодолеть и половину пути.

Он натянул на ноги тесную итальянскую скалолазную обувь и окунул ладони в холщовый мешок с мелом. Потом начал восхождение. Добрался до середины и, как подстреленная утка, шмякнулся на мат. Сдаваться было нельзя. Как только вся эта кутерьма с занудами-американцами (а других американцев не бывает, это известно наперед) закончится, у него как раз хватит средств на скалолазный тур в Доломитовые Альпы. Можно будет нанять проводника и провести две недели, карабкаясь по скалам. Свежий воздух, ни тебе городов, ни машин, ни гребаных американцев.

Благодать.

Когда самолет приземлился, Виньон уже ждал в аэропорту. Они прилетели на компактном «Голдстаре», без сомнения под завязку набитом их имуществом – ох уж эти американцы, кочевники западной цивилизации! К счастью, это прибыла кинозвезда, поэтому никто не удосужился проверить багаж (видимо, боялись в самом деле найти что-нибудь запрещенное). Неподалеку крутилась представительница дирекции фестиваля, приглядывала, все ли идет гладко.

Виньона пригласили обеспечивать безопасность, хотя, как ему только что сообщили, актриса привезла с собой личного телохранителя. Ну да, естественно. Небось какой-нибудь тощий и смазливый жиголо, личная игрушка звезды, которого обозвали телохранителем, только чтобы как-то втиснуть в фестивальный бюджет. Вопреки ожиданиям, актриса сошла по трапу не с молодым любовником, а в сопровождении уменьшенного и более нервозного своего клона. С ними был крупный мужчина с лицом боксера.

Женщина из фестивальной дирекции, Ева Шмидт, представилась гостям и забрала у стюардессы паспорта. После чего представила Виньона. Все пожали друг другу руки. Когда Виньон приблизился к американцу-здоровяку и заглянул ему в лицо, то понял – он действительно тот, за кого себя выдает. Вопрос оставался только один: какого черта он вообще тут делает?

– Виньон будет отвечать за вашу безопасность, пока вы здесь, – продолжала мадемуазель Шмидт. – Вам об этом сообщали?

– Да, – подтвердила Пам. – Нам прислали все разъяснения по электронной почте.

– Я хочу, чтобы господину Шпандау предоставили все полномочия, – заявила вдруг Анна. – Координировать действия по охране будет именно он.

Все изумленно уставились на нее. Виньон и мадемуазель Шмидт переглянулись.

– Боюсь, это невозможно, – возразила мадемуазель Шмидт. – С этой целью мы пригласили месье Виньона, он бывший полицейский, человек очень опытный. К тому же прекрасно знает город.

– Меня это не волнует, – отрезала Анна. – Да будь он хоть сам гребаный генерал Дуглас Макартур[50]50
  Дуглас Макартур (1880–1964) – американский военачальник, генерал армии. Участвовал в Первой и Второй мировых войнах, Корейской войне. Удостоен множества наград.


[Закрыть] в балетной пачке. Отвечать за все будет господин Шпандау, и только он.

– По-моему, мадемуазель Шмидт мягко пытается до вас донести, – вступил в разговор Виньон, – что тут есть небольшая загвоздка с лицензией. Французские законы предписывают господину Шпандау пройти тщательный врачебный осмотр и регистрацию. И ему ни при каких обстоятельствах не позволят иметь при себе оружие.

– По-вашему, он похож на человека, который без пистолета не справится? – осведомилась Анна.

– Тогда, – продолжил Виньон, выкладывая на стол главный козырь, – остается еще вопрос языка. Vous parlez Français, non? – обратился он к Шпандау. Тот покачал головой и невольно залился краской. Виньон улыбнулся: – Ну вот вы уже и сами видите, в чем проблема.

– Где эта чертова машина? – взорвалась Анна и погнала всех вперед.

На вилле когда-то в прошлом размещался винный заводик, выпускавший чрезвычайно легкое и освежающее розовое вино. Никто не знал, из-за чего производство в конце концов прекратили, тем более что вино, по всеобщему мнению, было хорошее. В пятидесятые годы заводик продали некоему английскому лорду, который пытался возродить выпуск вина, однако не переносил сырости и скорпионов. Здание переходило из рук в руки еще трижды, пока в восьмидесятые его не приобрела состоятельная американская чета. Новые хозяева тут же взялись за перестройку здания и пригласили знаменитого итальянского архитектора, который сохранил в прежнем виде только оболочку дома, полностью переоборудовав все внутри. Новая двухэтажная постройка задействовала даже пещерообразные пространства шириной в полметра внутри полых каменных стен. Эта окружающая жилые помещения зона служила для защиты и для вентиляции и являла собой нечто вроде двойных стеклопакетов в окнах – так сама собой отпала проблема повышенной влажности, а хозяева смогли оснастить дом ультрасовременными кондиционерами и сантехникой, к которой американцы питают слабость прямо-таки на генетическом уровне. Решение оказалось поистине гениальным, и гости неизменно испытывали приятное изумление, подходя к старинным тяжелым дверям каменной винодельни и переносясь в мир яркого освещения и новейших технических достижений.

У дверей делегацию встречала госпожа Мэй, англичанка, агент по недвижимости. Анна прошествовала мимо нее, словно шотландская королева Мария Стюарт. Госпожа Мэй засеменила следом, стараясь не отставать. Она представила Анну целому штату прислуги, повару, который выглядел точь-в-точь как Дэвид Нивен[51]51
  Дэвид Нивен (1910–1988) – английский киноактер, который более полувека снимался в Голливуде, специализируясь на ролях британских аристократов.


[Закрыть], и хрупкой женщине средних лет, которая делала все остальное. Повар немного владел английским, а женщина средних лет – и того лучше. Анна благожелательно с ними побеседовала, не обращая ни малейшего внимания на нервно подергивавшуюся у нее за спиной госпожу Мэй. Той не терпелось поскорее показать постояльцам оставшуюся часть дома, а во время обеденного перерыва улизнуть на свидание к любовнику-испанцу.

– Не желаете ли осмотреть оставшиеся комнаты? – не выдержала госпожа Мэй.

– Какой кухне отдаете предпочтение вы сами, когда готовите? – поинтересовалась Анна у повара Франца. Она не выносила, когда у нее за спиной стояли и поторапливали, и если кто-то имел неосторожность так поступить, Анна упрямо отказывалась двигаться с места. Всю жизнь люди вокруг Анны куда-то протискивались и толкались, и не было еще случая, чтоб суета в итоге пошла ей на пользу. Чем сильнее напирали сзади, тем медленнее Анна продвигалась вперед.

– Провансальской, – ответил Франц. – Прежде всего, конечно, морепродуктам, а также итальянским блюдам.

– Звучит восхитительно, – одобрила Анна. Она обернулась и застукала госпожу Мэй в тот момент, когда та взглянула на свои наручные часы. – Что такое, вы спешите? Разве вы не планировали показать мне дом? – осведомилась Анна.

Вид у госпожи Мэй был пристыженный, но она быстро оправилась и повела Анну по комнатам. На столе в столовой красовалась гигантская ваза с цветами.

– Их доставили специально для вас сегодня утром, – сказала домоправительница Елена. – В вашей комнате стоит еще один букет. А здесь фрукты. – Она указала на вместительную корзину, водруженную на сервант.

«Фрукты, должно быть, от организаторов фестиваля. Французы без ума от фруктов, – подумала Анна. – Может, здесь даже изобрели какой-нибудь язык фруктов, по аналогии с языком цветов. Яблоко означает любовь. Артишок как бы говорит: „Я защищаюсь“. „Я взволнован“, – сообщает сочный персик, а с бананом все и так чертовски ясно».

Анна проверила, не вложена ли в букет открытка, хотя и так знала, кто отправитель. Андрей. Он любил посылать цветы, считал, что они помогают ему казаться этаким светским повесой. Но по его букетам невозможно было ничего прочитать – ведь он поручал заказывать цветы секретарю, а сам даже представления не имел, что они там послали. Андрей всеми силами старался поддерживать имидж Пушкина от кинематографа, но при этом был лишен поэтического дара и поэтому подпускал таинственности. В большинстве случаев это срабатывало. Да что говорить, года два эти чары действовали и на Анну. «Было бы чудесно снова увидеть тебя. Андрей», – гласила открытка. «Ну уж нет, – подумала Анна. – Этого я не допущу».

Ее разместили на втором этаже, в просторных апартаментах, где имелось все необходимое. Спальня, гостиная, ванная (нечто в духе фильма «Калигула»). Утопленная в пол мраморная ванна буквально требовала пенных оргий. Выхода во внутренний дворик на втором этаже (и какого черта французы называют его первым?!) не было, чтобы туда попасть, нужно было спуститься. Зато окна выходили на расположенный внизу обширный бассейн, а еще из них открывался завораживающий вид на сады и горы. Каждый сад – чуть ли не гектар земли, обнесенный каменной стеной. Она разглядела сохранившиеся в саду шпалеры, увитые виноградом. Виноградники давным-давно распродали, но Анна вполне могла вообразить, что они все еще здесь, представить, как они мягко стелются по склонам холма.

В лицо ей ударили солнечные лучи, и она даже сама поверила, что улавливает аромат лаванды. Эти места – сущий рай на земле, и Анна на краткий миг задумалась, почему же так и не приобрела себе домик где-нибудь поблизости. Всякий раз, приезжая на фестиваль, она влюблялась в эти места, но прекрасно знала, почему так и не обзавелась здесь недвижимостью. Дело в том, что она насмотрелась на других актеров, которые в отличие от нее купили здесь дома, и знала, чем это обычно оборачивается. Ты разглагольствуешь о том, как здесь замечательно, каким отдохнувшим ты себя чувствуешь среди этих красот, но так ни разу сюда и не приезжаешь. Лос-Анджелес – вот где кипит жизнь, вот где вершатся сделки, там твое окружение, и все ожидают от тебя, что и ты будешь торчать там безвылазно.

Весь Голливуд толкует о прелестях Европы, но стоит только прожить в Европе чуть дольше положенного – и на тебя начинают поглядывать как на иностранца, будто ты полностью сменил приоритеты (что соответствует действительности). Они хотят, чтобы ты был так же одержим и напуган, как они сами, иначе как они смогут тебе доверять? Если человек предается праздности в своих виноградниках, вряд ли он готов идти на компромиссы и пребывать в вечной тревоге, как того требует статус звезды. Черт побери, да они вообще не хотят, чтобы ты чувствовал себя счастливым, и любая попытка достичь этого состояния воспринимается как жирный кукиш, который ты демонстрируешь системе. Им нужно, чтобы тебе постоянно чего-то не хватало – любви, славы, наркотиков, денег – да в сущности не важно чего. Главное, пока у тебя остается какая-то отчаянная неудовлетворенная потребность, они могут махать приманкой у тебя перед носом, как морковкой перед осликом. А если попытаешься спрятаться от них – твои усилия ни за что не окупятся.

Пока Шпандау распаковывал чемоданы, в дверь постучали, а потом в проеме показалась голова Анны.

– Как впечатления?

– Что-то прислуги маловато. Еще бы человек десять – и было бы в самый раз, – сказал он.

Она скользнула в комнату, подошла к окну и выглянула на улицу.

– Неплохо. Но у меня вид лучше.

– Вы же звезда.

– Верно, – сказала она. – Я же звезда.

Он продолжил разбирать вещи. Анна подобрала одну из книг. «Кровь и гром» Хэмптона Сайдса.

– Из жизни ковбоев?

– Угу.

– Мне говорили, что вы участвовали в родео.

– В порядке борьбы с застенчивостью.

Она рассмеялась.

– Да уж, живо себе представляю… Боже, с детства не видела родео. Когда-то отец брал нас с собой посмотреть. А в каком виде соревнований участвовали?

– Ловля бычка на лассо. Плюс скачки на необъезженной лошади.

– И что, добились каких-нибудь успехов?

– Нет.

Она пристально посмотрела на него.

– Слушайте, если вы за каким-то хреном хотите вернуться домой, возвращайтесь. Билет у вас есть. Я вас в заложниках не держу. Мне просто пришла в голову дурацкая мысль, что вы получите удовольствие от поездки.

– Я здесь нужен не больше, чем хряку соски, – признался Шпандау. – Вы же слышали Виньона. Я ведь по-французски ни бум-бум. Просто смешно.

– Вы здесь, потому что я так захотела. Вы здесь, потому что на меня это действует успокаивающе.

– Все правильно. Вы же звезда.

– Да пошли вы… – не сдержалась Анна. – Каких слов вы от меня ждете? Что я чувствую себя в безопасности, когда вы рядом? Что мне приятно ваше присутствие, потому что я боюсь, мне плохо и я устала от окружающих меня людей, которым нельзя доверять, которых я не уважаю и не хочу видеть? Хорошо, да, я рада, что вы здесь. Я хочу, чтобы вы были рядом.

– Поэтому вы просто выписали чек, и вот я здесь.

– Ладно, отлично! Если дело в деньгах, я вычеркну вас из ведомости и можете сами расплатиться за свой номер. Это хоть немного потешит ваше мужское эго, а? Послушайте, я от этого не внакладе. Если уж я ввязалась в это дерьмо, я хоть могу себе позволить, чтобы рядом был человек, который мне симпатичен.

– Мне здесь нечего делать, Анна, – сказал он.

– Ваша работа – обеспечивать мою безопасность, так? Ну вот, с вами я чувствую себя в безопасности. Миссия выполнена. Так чего же вы ноете?

– Был хоть один случай, чтобы вы не добились своего? – спросил Шпандау.

– Нет, – ответила она. – Значит ли это, что вы остаетесь?

– Не знаю. Да, может быть.

– Я же говорила, что вас ко мне тянет.

– Вы так думаете?

– Как осу на варенье. Вы еще скоро со мной переспать захотите – это только вопрос времени.

– По-моему, это звучит как сексуальное домогательство на работе.

– Домогательство – это если бы вас не обуревали те же мысли. В противном случае это всего лишь зов природы.

– Этого не будет, Анна. Я не завожу романов с клиентками.

– Все правильно. Вы – бессердечная машина.

Она послала ему воздушный поцелуй и удалилась. Шпандау невольно улыбнулся – все-таки она произвела на него впечатление. А потом продолжил разбирать чемодан.