355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Чарльз де Линт » Призраки в Сети » Текст книги (страница 1)
Призраки в Сети
  • Текст добавлен: 7 октября 2016, 14:29

Текст книги "Призраки в Сети"


Автор книги: Чарльз де Линт


Жанр:

   

Ужасы


сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 28 страниц)

Чарльз де Линт
«Призраки в Сети»

Эта книга посвящается моему давнему другу Роджеру Тернеру



 
Разбить кувшин – без сожалений,
попасть обратно в руки гончара и возродиться вновь.
 
Саския Мэддинг.
Падение («Духи и призраки», 2000)

От автора

Желание написать эту книгу и даже ее название возникли у меня после фразы моего друга Ричарда Кунца, что, мол, при нынешнем засилье технологий некоторые призраки из сказок и прочих фольклорных источников, возможно, уже покинули дремучие леса и другие подобные пасторальные декорации и обосновались в пространстве, которое мы ежедневно преодолеваем, пользуясь телефоном, телеграфом, электросетью. Без сомнения, они обитают также и на спутниковых станциях.

Я уже касался этой темы в более ранних рассказах, таких как «Саския» («Saskia») в сборнике «Лунный свет и лоза» («Moonlight and Vines») и «Пиксельные пикси» («Pixel Pixies») – в более позднем сборнике «Древо Мечтаний» («Tapping the Dream Tree»). Но чем больше я размышлял, тем больше мне хотелось поговорить об этом еще. В результате я отложил роман, который уже начал было писать, и радостно окунулся в этот, где знакомая компания персонажей из Ньюфорда снова выйдет на авансцену, вместо того чтобы ютиться где-то на заднем плане, как это заведено в других моих книгах.

Вспоминая, как создавались «Призраки в Сети», я прежде всего должен поблагодарить Ричарда за наши беседы, не забыв при этом сказать спасибо и его жене Марделл: она не только мой друг, но и корректор нескольких моих книг – вот почему в них нет опечаток и досадных ляпов. Еще хотелось бы сказать спасибо: Роджеру Тёрнеру за технические консультации (поэтому все возможные накладки в этой области – исключительно на моей совести); всем друзьям, родственникам и доброжелателям (слишком многочисленным, чтобы их называть поименно) – без них мне было бы очень одиноко писать мои книги; моим издателям Гордону ван Гелдеру, Джо Флетчеру, Патрику Нильсену Хейдену, Шерин Новембер, Терри Уиндлинг, ибо они скорее мои друзья, нежели деловые партнеры;

Кэту Элдриджу, Дэвиду Тамулевичу и читателям, которые продолжают присылать мне прекрасные компакт-диски, а также музыкантам, которые на протяжении всех этих лет вдохновляют меня своим творчеством.

И наконец, последней по порядку, но не по важности вклада я хотел бы поблагодарить Мэри Энн за любовь, утешение, поддержку; за прекрасную мелодию, звучащую в ее сердце; за ее поэтичную душу; за зоркий читательский глаз; за пометки, сделанные красной шариковой ручкой; за исключительные деловые способности. А вообще-то, знаете что? Ее фантазия – гораздо необузданнее моей.

Будете в Интернете – загляните на мою страничку: www.charlesdelint.com.

Чарльз де Линт

Оттава, осень 2002

Из дневника Кристи Риделла

Если верить Юнгу, где-то в шесть-семь лет мы отделяем от себя и прячем те качества нашей личности, которые кажутся нам неприемлемыми, которые не вписываются в окружающий нас мир. И они, эти тайные стороны нашего «я», становятся нашими тенями.

Мне случалось читать, что полезно иногда представить себе человека, в которого могла бы превратиться твоя тень, если бы вышла на свет. И я попробовал. Сразу не получилось. Я очень долго просто разговаривал сам с собой. И когда наконец получил ответ, это был всего лишь призрачный голос, звучащий у меня в голове. Это мог быть и мой собственный голос. Но со временем моя тень обрела определенные физические свойства, так рассказ становится яснее и понятнее, когда вы то прибавляете к нему что-то новое, то убираете лишнее, постепенно придавая ему законченную форму.

Не приходится удивляться, что моя тень оказалась противоположностью мне во многих смыслах. Она смелее меня, умнее, у нее лучше память, и еще она имеет склонность надевать маскарадные костюмы, маски и наряжаться. Малиновое платье для коктейля, например. Или маска смотрителя площадки для гольфа в зимний период. Она маленькая, в то время как я довольно высокого роста. Она смуглая, а у меня белая кожа. Она рыжая, а у меня темные волосы. Она была девочкой, пока я был мальчиком, и стала женщиной теперь, когда я стал мужчиной.

Если ее как-нибудь и зовут, то мне она никогда не называла своего имени. Если она существует и тогда, когда мы с ней не вместе, то ей еще только предстоит мне об этом рассказать. Естественно, меня интересует, как она живет, но она не любит, когда ей задают вопросы, и мне пришлось научиться не давить на нее, потому что, едва я начинаю это делать, она просто уходит.

Иногда меня тревожит сам факт ее существования. Я думаю: а не болен ли я шизофренией, и начинаю искать у себя симптомы. Но даже если она и галлюцинация, то единственная у меня, в остальном я такой же нормальный человек, как и все, то есть так же, как все, пребываю в растерянности перед современным миром. Кто-то говорил: «Я изо всех сил пытаюсь вникнуть в большое живописное полотно, но беда в том, что оно становится все больше и больше». Кажется, это была Ани ди Франко.

В общем-то, я не слишком все это анализирую. Хотя кое-чего полученного от нее в дополнение к моим собственным ресурсам мне хватит обдумывать до самой смерти.

Мы подолгу беседуем, обычно поздно ночью, когда на небо наползают облака и звезды пропадают, а темнота становится особенно глубокой. Большую часть разговора я ее не вижу – слышу лишь ее голос. Мне нравится думать, что мы друзья. Пусть мы иногда расходимся в мелочах, но обычно все же приходим к общему взгляду на то, как все должно быть.

Первая встреча

 
Мы не больше того,
что мы есть,
сказала она.
Мы не скрываем страшных тайн…
 
Саския Мэддинг.
Арабески («Бабочки и осы», 1997)

Кристиана Три

– Мне кажется, я вас знаю, – говорит Саския Мэддинг, подходя к моему стулу.

Она добрых пятнадцать минут бросала на меня взгляды через все кафе, и я устала ждать, когда же она наконец подойдет.

Я увидела ее сразу, как вошла; она сидела направо от двери, за столиком у окна, и прихлебывала чай из высокой кружки. Она что-то писала перьевой ручкой в блокноте с кожаной обложкой, а другой рукой придерживала прядь светлых волос, которая все падала ей на глаза. Когда я вошла, она подняла голову, и хотя никак не показала, что узнала меня, но с того мгновения следила за мной, как ей казалось, незаметно для меня.

– Да, вы меня знаете, – отвечаю я. – Я – это ваш друг, вернее, та часть его личности, от которой он отказался еще в детстве.

Она смотрит на меня озадаченно, хотя в ее красивых, цвета морской волны, глазах я вижу искру понимания.

– Вы… вы – женщина из его дневников? – спрашивает она. – Та, кого он зовет Тайной?

Я улыбаюсь:

– Да, это я. Я его тень.

– А я и не знала…

– Не знали, что я действительно существую? – договариваю за нее, когда ее голос замирает.

Она качает головой:

– Нет, просто не ожидала увидеть вас здесь.

– Люблю кофе.

– Я имею в виду – в таком обыкновенном месте.

– А, так вы начитались этих его дневников. Полеты фантазии… – Я прикрываю глаза и мысленно перелистываю страницы в поисках нужной. – Вот: «Вижу ее в зеленом платье стоящей в зарослях куманики, среди колючек заброшенной живой изгороди. Ее рыжие волосы горят в лучах заходящего солнца, ее глаза темны от всего таинственного, что они видели, в опущенной руке – деревянная маска зайца. Я всегда вижу ее такой. В самых укромных, никому неведомых уголках. Что она там делает, непонятно, но это вполне соответствует ее странному, вечно ускользающему нраву».

Саския улыбается, и я не знаю, вызвана ли эта улыбка пассажем, который я процитировала, или моим умелым подражанием голосу Кристи.

– Это что-то новое, – говорит она. – Он мне этого еще не читал.

– А вы ждете, когда он сам вам прочитает?

– Разумеется. Я бы никогда не стала читать чужие… – Она замолкает и испытующе смотрит на меня. – А вы… когда это читаете?

Я пожимаю плечами:

– Да когда угодно. Я ведь не сплю, так что, когда становится скучно ночью, я просто прихожу в его кабинет – прочесть, о чем он в последнее время думал.

– Вы любопытны, как сорока.

– Буду считать это комплиментом.

– Э-э-э… – Она несколько секунд изучает меня, прежде чем спросить. – А мои дневники вы, случайно, не читаете, а?

Я изо всех сил изображаю оскорбленный вид, хотя на самом деле не отказалась бы почитать. Но действительно не читала. Пока.

– Извините, – говорит она, – разумеется, вы не стали бы этого делать. Между нами нет ведь такого родства, как у вас с Кристи.

– Вас раздражает наше родство?

Она качает головой:

– Это все равно как если бы меня раздражало, что Джорди – брат Кристи. А вы с Кристи еще ближе, вы – его сестра-близнец. К тому же появляетесь только по ночам, когда мы спим.

Я пожимаю плечами, но извиняться не нахожу нужным.

– Я всего лишь его тень.

Она снова внимательно изучает меня, вглядываясь в меня своими голубыми, как море, глазами.

– Не думаю, что всего лишь тень. Сейчас, например, вы вполне реальны.

Эта реплика вызывает у меня улыбку.

– Не менее реальны, чем я, – прибавляет она.

Улыбка сползает с моего лица, когда я вижу ее встревоженный взгляд. Я все забываю, что ее собственное экзотическое происхождение для нее самой не более чем греза, причем греза, в которой ей неуютно, от которой у нее мурашки бегают по коже. Не надо было мне напоминать ей об этом. Но она справляется сама и вновь переводит разговор на меня.

– Почему вы не назовете Кристи свое имя? – спрашивает она.

– Потому что тогда он поместит меня в коробочку и приклеит ярлычок «Кристиана», а я не хочу оказаться запертой даже в его представлении обо мне. Мне не нравится, как он обо мне пишет. Будь у него еще и мое имя, он бы так все устроил, что я больше никогда не смогла бы измениться.

– Он любит свои привычки, – говорит она.

Я киваю:

– Да, все то, что в словарях неизменно стоит сразу же после самого слова.

Мы обе молчим некоторое время, потом она слегка наклоняет голову и говорит:

– Так, значит, вас зовут Кристиана?

– Я называю себя Кристиана Три. [1]1
  Tree – дерево (англ.).


[Закрыть]

Она простодушно улыбается:

– Одним словом – мисс Дерево?

Я протягиваю ей руку.

– Древо во плоти, – говорю я. – Очень рада знакомству.

– Но это только вам самой позволено так себя называть, – замечает она, пожимая мою руку.

– У каждого из нас есть свои секреты.

– Иначе мы не были бы так таинственны.

– Это верно.

Она сидит на корточках около плетеного кресла, которое я оккупировала, взяв себе кофе и свежеиспеченную булочку с прилавка. Локтями она опирается на подлокотник кресла. Рядом стоит еще одно кресло, занятое мальчиком лет двадцати, с голубыми волосами и тонким, резким, как бритва, лицом. Его плеер включен на достаточную громкость, чтобы я опознала в музыке рэп, хотя слов и не разобрать. Он листает одну из бесплатных газет, имеющихся в кафе, и прихлебывает кофе. Вот он встает, и я делаю движение рукой в сторону освободившегося кресла.

– Почему бы вам не устроиться поудобнее? – предлагаю я Саскии.

Она кивает:

– Сейчас, только соберу свои манатки.

Какой-то бездельник, в офисном костюме, со сбившимся галстуком и расстегнутой верхней пуговицей на рубашке, подходит к креслу, пока Саския собирает вещи. Я помещаю на сиденье свои коричневые кожаные ботинки и одариваю этого субъекта улыбочкой, похожей на сладкую сосульку, – ну, вы понимаете, улыбка вполне любезная, но есть в ней некий холодок. Субъект, как побитый кот, бродит между столиками и в конце концов садится где-то сзади, возле стойки. Все это он проделывает с таким видом, как будто именно туда и стремился с самого начала.

Возвращается Саския. Она бросает жакет на спинку кресла, рюкзачок – на пол и усаживается со своей чашкой чая.

– Итак, что вы сейчас писали? – спрашиваю я.

– Да так, разное. – Она пожимает плечами. – Мне нравится играть со словами. Иногда из этого что-то получается – статейка для журнала, стишок. Иногда я просто следую за словом, куда оно выведет.

– И куда они выводят?

– Куда угодно.

Она замолкает на секунду, чтобы отхлебнуть чаю, потом ставит чашку на низенький столик между нами. Чуть позже я пойму, что в этот момент она решала для себя, продолжать ли ей этот разговор и рассказать ли мне, чем, собственно, она занимается.

– Понимаете, мы ведь тоже как слова, – говорит она. – Вы и я. Мы – слова-привидения.

Не могу удержаться от улыбки. Я начинаю понимать, почему Кристи так заботится о ней, так беспокоится за нее. Она милая, симпатичная блондинка, но она не вписывается ни в одну из аккуратных дескриптивных программ. Ее мысли, иногда серьезные, иногда капризные, иногда – смесь того и другого, свободно странствуют, занимая все окружающее пространство. Надо бы мне все-таки заглянуть в ее записи в следующий раз, как окажусь у них в спальне ночью. Мне хотелось бы знать о ней больше – не только то, что она говорит, но и то, что думает, когда уверена, что никто не подслушивает и не подглядывает.

– Ладно, – говорю я. – Пожалуй, спрошу. Что это за слова-привидения?

– Это слова, которые на самом деле не существуют. Они возникают из-за ошибок редакторов, наборщиков, плохих корректоров, и хотя иной раз кажется, что они что-то значат, на самом деле они не значат ничего. Как, например, «кабинла» – вместо «кабина».

Я понимаю, что она имеет в виду.

– Мне нравится это слово, – говорю я. – Кабинла. Пожалуй, я возьму его себе и дам ему значение.

Саския задумчиво кивает:

– Вот видите? Этим мы и напоминаем слова-привидения. Люди могут присваивать нас и придавать нам значения.

Я понимаю, что она говорит сейчас о нашем аномальном происхождении – о том, что из-за него с нами может происходить нечто подобное, – но я, пожалуй, с ней не согласна.

– Это со всеми случается, – отвечаю я. – Это случается всякий раз, когда кто-то решит, что люди не такие, какие они есть, а такие, какими он их себе придумал.

– Наверное.

– Вы слишком много думаете обо всем этом.

– Я не могу об этом не думать.

Я долго смотрю на нее. Этот вопрос действительно сильно занимает ее: что есть реальность, а что – нет, и для нее гораздо важнее, как ты пришел в этот мир, чем что ты в нем делаешь, придя.

– А какое ваше первое воспоминание?

Как мы появились на свет

 
Слова подобны коридору;
Поставь побольше слов в ряд,
И кто знает,
Куда они тебя приведут.
 
Саския Мэддинг.
Коридор («Зеркала», 1995)

Саския Мэддинг

Я помню, как открыла глаза и…

Знаете, вот если слишком сильно увеличить компьютерное изображение, то собственно картинка пропадет. Останется лишь некий фасетчатый туман, экран, полный размытых цветных квадратиков, – никаких узнаваемых очертаний, не то что целостной картины.

Вот это я и увидела.

Я открыла глаза и не смогла сфокусировать взгляд. Сотни тысяч миллионов цветных точек. Я очень старалась, и они постепенно стали складываться в узнаваемые предметы. Платяной шкаф. Гардероб из кедра. Кресло, одежда на спинке и подлокотниках. Закрытая деревянная дверь. Постер из Ньюфордского музея искусств, извещающий о ретроспективе работ Винсента Рашкина. Совсем рядом со мной, на тумбочке справа, – свеча в медном подсвечнике и книга в кожаной обложке с тиснением – плакучие ивы. На книге – перьевая ручка.

Все это казалось знакомым, но я знала, что никогда раньше этого не видела. И сама себе я казалась знакомой, но при этом совершенно не понимала, кто же я такая на самом деле. Имя свое я знала. Еще я знала, что существует компьютер и что за мной тянется некий шлейф – родилась, росла, ходила в школу… Но ничего этого я не помнила. Не помнила подробностей. Звуков, запахов, тактильных ощущений. Все, что у меня было, – голый костяк холодных фактов.

Изучая вспорхнувших голубей – картину, которую они использовали для постера Рашкина, – я попыталась объяснить себе, как это могло случиться, что я в своей комнате, но понятия не имею о том, где она находится, и как я в нее попала, и что со мной происходило до того, как я открыла глаза.

И при этом я была странно спокойна.

Я понимала, что так не должно быть. Какая-то часть меня отметила, что все это очень неправильно – и то, что я оказалась именно здесь, и то, как я здесь оказалась, и моя реакция на это.

У меня было отчетливое ощущение своей… временности. Что-то вроде тени, отбрасываемой источником, который вот-вот передвинут или погасят. Что-то вроде кадра, на котором камера чуть задержалась, прежде чем снимать дальше.

Я поднесла к глазам сначала одну руку, потом другую. Я села и посмотрела на отражение в зеркальной стенке гардероба.

Это я.

Совершенно незнакомая особа.

Но я знала каждый дюйм этого лица – голубые глаза, форму носа, очертания губ и светлые волосы, сонно свисающие по бокам.

Я спустила ноги на пол и встала. Стянула через голову ночную рубашку, в которой была, и снова посмотрела в зеркало.

И это тело мне было тоже знакомо.

Это я.

Совершенно незнакомая.

Я присела на край кровати. Подняв упавшую рубашку с пола, я прижала ее к груди.

Вдруг у меня в голове всплыла какая-то другая местность, нечто размытое, лежащее где-то в киберпространстве – там, где бьется пульс электронов и баз данных, – в пространстве, существующем между всеми компьютерами, которые формируют Всемирную сеть. Я почти увидела этот дремучий лес фраз и слов, представила себе некое огромное набухшее целое, этакого левиафана невероятных размеров, физически не существующего, но обладающего обширной и непостижимой душой.

И еще мне подумалось, что я часть этой общности. Что, родившись там, в дремучем лесу, я просто откололась от монолита, была выслана наружу. Что я, будучи отдельным существом, одновременно являюсь и частью того, другого, единого целого. Что оно, это другое, создало меня при помощи какого-то странного техноязыческого обряда, наделило меня плотью и выпустило в самостоятельную жизнь, в мир, лежащий за пределами киберпространства.

Я понимаю: все это похоже на научную фантастику. Может, ею и является. Но это было еще и волшебство. Иначе как вы объясните, что компьютерная программа обладает самосознанием? Прямо какой-то дух вуду, состоящий лишь из нолей и единиц, но способный создать живое существо из нейронов, электричества и воздуха и отправить его во внешний мир – пусть выживает.

Но тут островок спокойствия, который я с самого начала ощутила в своем сознании, зашептал мне сквозь гул беспокойных мыслей.

«У нормальных людей, – сказал он, – то, что ты сейчас испытываешь, считалось бы сумасшествием».

Но я уже знала, что не могу считаться нормальным человеком. Я даже не была уверена, что я вообще человек.

Наконец я легла на кровать и закрыла глаза.

Может быть, все это только сон. Может быть, проснувшись утром, я вспомню свою жизнь, и буду собой, и только тряхну головой, отделываясь от странного сновидения.

Но утром ничего не изменилось. Кроме интенсивности ощущений.

Открыв глаза, я сразу начала видеть все четко и ясно. Дезориентацию и некоторое замешательство я по-прежнему испытывала, как и ночью, но с гораздо меньшей силой.

На этот раз я сумела встать и дойти до двери ванной. Я обозревала эту знакомую-незнакомую местность. Мне, то есть моему телу, хотелось п и сать, но я поняла это только по давлению в области мочевого пузыря. Я знала всю механику процесса, то есть как это делается. Я знала, куда надо пойти, знала, что нужно поднять крышку унитаза, а потом сесть. Но вспомнить, как я хоть один раз в жизни это делала, не получалось. Единственные воспоминания, которыми я обладала, – опыт ночного пробуждения.

Меня охватила паника, сердце учащенно забилось, я взмокла и вообще перестала что-либо понимать.

«Пусть все идет, как идет, – сказал тогда уголок спокойствия в моем сознании, не думай об этом. Доверься своему телу, оно знает, что надо делать».

Что мне было терять?

Я глубоко вдохнула, собираясь с духом. Еще один глубокий вдох. Сама не знаю как, но мне удалось-таки избавиться от паники и смятения и последовать совету внутреннего голоса.

Двигаясь как заведенная, я сходила в туалет и приняла душ. Вернувшись в спальню, я заглянула в шкаф и была потрясена богатством выбора. Не то чтобы одежды было чересчур много – совсем нет. И все-таки выбор казался слишком широким для меня. К тому же меня несколько смущало, что я знаю, из какого что материала, но совершенно не помню, чтобы когда-нибудь трогала или носила одежду из этих тканей, не представляю себе, какая она на ощупь, легкая или тяжелая, как она сидит.

Сделав еще один глубокий вдох, я решила выбрать хлопчатобумажную футболку и джинсы. Я с удовольствием ощутила, как ткань облегает мое тело. Потом натянула мокасины и пошевелила в них пальцами.

Только когда я поджарила себе тост и сварила кофе и села за кухонный стол позавтракать, мне стало несколько легче. Ощущение чуждости окружающему миру в течение дня то накатывало, подобно приливу, то отступало, подобно отливу, но впадины и вершины постепенно сглаживались.

Самое странное, что, как только у меня возникал какой-нибудь вопрос, со мной мгновенно заговаривал тот самый спокойный голос из глубины моего сознания. Вот, например, я достаю из холодильника кофе, с некоторым сомнением зачерпываю ложкой зерна и засыпаю их в кофемолку.

«Кофе, – произносит голос у меня в голове, – это такой напиток из отвара поджаренных, молотых или дробленых семян (кофейных зерен) или плодов с двумя семенами (кофейные ягоды, растущие на кофейных деревьях). Это могут быть также семена или сами плоды тропических деревьев семейства мареновых. Из них тоже делают кофе, например арабика или канефора».

Как будто у меня в голове помещалась целая энциклопедия, в которой имелся ответ на любой вопрос.

В тот день я не выходила из дому. Не осмелилась. Я обследовала все четыре помещения своей квартиры – спальню, кухню, ванную и, наконец, комнату на все случаи жизни, одновременно являющуюся кабинетом, библиотекой, офисом и гостиной. Я открыла дверь на балкон, которая имелась в этой последней комнате, но не вышла, а просто постояла у порога, глядя на улицу и дома на другой стороне улицы.

В основном я занималась тем, что перелистывала книги и журналы, на которые натыкалась. Исследовала содержимое своего кошелька и бумажника. Потом включила компьютер и просмотрела файлы.

Оказалось, я пишу стихи. Их было навалом. Три опубликованных сборника, а в компьютере набралось бы еще на парочку, хотя некоторые из стихов явно были еще в работе.

Еще я писала иногда для кое-каких сетевых журналов, а также статейки для «Стрит таймс» – газетенки, выпускаемой бомжами для бомжей, чтобы дать им возможность что-то продавать, а не просто клянчить мелочь.

Я нашла в компьютере папку с финансовыми документами и поняла, что хотя богатой меня не назовешь, но у меня достаточно денег в банке, чтобы продержаться несколько месяцев. Стоило мне подумать о том, откуда эти деньги взялись, как открылась «папка» в моей собственной голове: даты, места работы, обязанности, зарплата, поощрения. Но настоящих, живых воспоминаний об этих самых учреждениях у меня не было.

Я закрыла все файлы и выключила компьютер.

Поужинав спаржей, помидорами и брынзой с мелко нарезанным базиликом, я наконец-то заставила себя выйти и посидеть в кресле-качалке, которое нашла на балконе. Мое нёбо еще хранило вкус съеденной пищи, а сама она приятно согревала желудок. Стемнело, город засверкал огнями, но я была в полной безопасности и недосягаемости, невидимая в своем оазисе тени, ведь я погасила свет в комнате у себя за спиной.

Я рассматривала людей, проходивших внизу. У каждого из них своя история, и она – часть еще чьей-нибудь истории. Насколько я поняла, люди не были отдельными, не походили на острова. Как можно быть островом, если история твоей жизни настолько тесно примыкает к другим жизням?

Но все равно именно тогда я поняла, что такое одиночество. Нет, не теоретически, не идею одиночества – я ощутила боль пустоты у себя внутри. Как это возможно – жить в большом городе и сознавать, что нет ни одного человека, которому было бы не все равно, жива ты или умерла. Я обыскала свое сознание, но среди аккуратных, расположенных в идеальном порядке фактов и рабочих версий не обнаружила воспоминания ни о ком, кого могла бы назвать возлюбленным, другом или хотя бы просто знакомым.

«Это все изменится», – заверил меня тот спокойный голос у меня внутри.

Но я не знала, как моя жизнь пришла к той точке, в которой я сейчас нахожусь, и не была уверена, что ей суждено когда-нибудь измениться. Либо я настолько неприятна и неинтересна, что не подружилась ни с кем за… я подсчитала количество лет, в которые уместились содержавшиеся в моей голове фактические данные… за четыре года, с тех пор как переехала сюда из Нью-Мексико, либо я какая-то ненормальная. Ни в том ни в другом случае друзей я действительно не заслуживала.

Ночью мне снилось, что я лечу, парю, но не над улицами города, а над электронными схемами, реками электричества…

На следующее утро, второе утро, которое я могла бы уже вспомнить, мне полегчало. Все еще не хватало воспоминаний, и спокойный голос охотно брал на себя обязанности энциклопедии, но опыт, накопленный за день полноценного существования, очень укрепил меня. Пусть даже я всего лишь слонялась целый день по квартире, а вечером сидела на балконе, одинокая и подавленная, этот день, подобно якорю, удерживал меня в реальном мире.

При утреннем свете окружающее не казалось таким блеклым, таким отчаянно черно-белым – спектр расширился. Я смогла себе представить, что можно быть какой-то другой, непохожей на остальных, не являясь при этом уродом и калекой. Вчерашнее вечернее отчаяние утром уже не имело надо мной такой власти. Я еще не поняла куда, но куда-то я должна была вписаться, на что-то сгодиться.

Сегодня я решила выйти.

Я допила кофе, помыла посуду после завтрака, надела кроссовки. Взяла кошелек. Проверила, на месте ли ключи от квартиры. Вышла.

В это время мой сосед по площадке тоже открыл свою дверь и улыбнулся мне.

– Значит, в квартире все-таки кто-то живет, – сказал он. – Меня зовут Брэд. – Он энергично указал большим пальцем назад через плечо. – Я живу в квартире три эф, как видите.

– А я – Саския, – ответила я, и мы подали друг другу руки.

Он был симпатичный парень, темноволосый, подтянутый, одетый в стиле casual. Еще я поняла, что, взглянув на меня, он остался доволен увиденным, и мне это было приятно. Но, поговорив с ним немного, я уловила в его взгляде какую-то перемену. Ну, как будто у меня между зубами застрял кусочек яйца вкрутую или что-то в этом роде. Что-то мешало ему разговаривать. Как-то ему было неуютно со мной. К тому времени, как мы спустились на два лестничных марша, я поняла, что он уже только и думает, как бы поскорее избавиться от меня.

Едва мы вышли на улицу, он поспешно бросил: «Пока» – и рванул в ту же сторону, куда я и сама собиралась идти. Мне пришлось некоторое время стоять у выхода, выжидая, пока он не отойдет достаточно далеко, чтобы тоже наконец тронуться с места. Я мысленно отматывала назад наш с ним разговор, стараясь уловить, что же могла сказать или сделать такого, что его изначальная приязнь ко мне так быстро улетучилась. Ничего не приходило мне в голову. Видимо, все произошло у него чисто инстинктивно – некий химический дисбаланс. И чем дольше он оставался в моем обществе, тем мучительнее ощущал его.

Не скажу, что меня это не встревожило. Еще как встревожило. Но на данном этапе я ничего не могла с этим поделать. Он наконец дошел до угла, и я наконец смогла двинуться с места – к китайской бакалейной лавке на противоположной стороне улицы. Она была как раз напротив того места, где он в данный момент находился. Но к тому времени, как я добралась до лавки, его уже и след простыл.

У двери лавки была привязана лохматая собачонка – одна из бесчисленных помесей, в которой, однако, явно преобладали черты терьера. Песик, вывалив язык и дружелюбно глядя мне в глаза, наблюдал, как я подходила.

– Привет, псина, – сказала я, нагнувшись, чтобы потрепать его по загривку.

Он окрысился на меня, и я едва успела отдернуть руку. Он все еще злобно урчал, когда подлетела выскочившая из магазина хозяйка.

– Руфи! – закричала она. – Фу! – Она виновато посмотрела на меня. – Прямо не знаю, что это на него нашло. Руфус обычно такой добродушный.

И у нее во взгляде появился тот же инстинктивный дискомфорт, какой я заметила в глазах собаки и, чуть раньше, во взгляде своего соседа. Не дожидаясь, когда этот дискомфорт станет слишком ощутимым, я нырнула в магазин, схватила пакет молока, упаковку риса и немного овощей, чтобы приготовить себе рагу. Я как можно быстрее расплатилась, стараясь не смотреть на пожилого китайца за кассой. Когда я вышла из магазина, женщины с собакой уже не было.

Довольно долго я стояла на месте, наблюдая за движением на перекрестке, и просто не знала, что делать дальше.

Я была готова ретироваться в свою квартиру, и оставаться там, и упрямо ждать, пока они объявятся – люди, которые поработали над моими мозгами и стерли всю мою память, или те, которые создали меня такой и бросили тут одну, предоставив выкручиваться самой. Я не знала, какой вариант выбрать.

На секунду у меня в голове мелькнул смутный призрак вуду, выловленный из киберпространства, но тут я поставила своему мозгу жесткий заслон. Нет, чем бы ни объяснялось мое теперешнее состояние, все не могло быть настолько невероятно.

Возможно, со мной произошел несчастный случай. Может, меня ударили по голове или что-то в этом роде.

Я ощупала голову под волосами, пытаясь обнаружить шишку, шрам, засохшую болячку, но ничего подобного не нашла. Это еще, впрочем, ничего не доказывало. Все могло произойти довольно давно. А может быть, я представляю собой сложный медицинский случай и кто-нибудь наблюдает за моим состоянием и еще придет меня навестить – я только не помню, кто и когда должен явиться.

Или, может быть, я сумасшедшая.

Я пошла домой длинной дорогой, обходя квартал, в котором был китайский магазин. Увидев бездомного, сидящего на ступенях неработающего магазина, я полезла в карман за долларом. Я бросила доллар ему в шляпу и улыбнулась, ожидая той же реакции, какую наблюдала у других людей сегодня.

Но он только улыбнулся в ответ.

– Спасибо, леди, – сказал он. – Хорошего вам дня.

Я не смогла бы определить его возраст – что-то от тридцати до шестидесяти, но глаза у него были добрые. Они были густо-синие, чистые и внимательные, что как-то не вязалось с потрепанной одеждой и обветренным лицом. Это были глаза человека, живущего в мире с действительностью, а не жалкого бродяги, у которого сил хватает только на то, чтобы кое-как перебиться.

– Постараюсь, – сказала я ему. – Пока, честно говоря, сплошная непруха.

Он кивнул, взглянув на меня так, что это почему-то вызвало у меня раздражение.

– Знаете, может, вам стоит немножко притушить это ваше сияние, убавить накал на ватт-другой, – сказал он. – По-моему, именно от этого людям вокруг вас не слишком уютно.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю