Текст книги "Море для смелых"

Автор книги: Борис Изюмский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 24 страниц)

У Лешки горит лицо, взмокли ладони. Валентина Ивановна, успокаивая, кладет руку на ее колено.

Первым просит слова сварщик Зубавин. Выходит к столу, приподнимает лицо со впалыми щеками:

– Я за строгость… Бандитам, хулиганам, как этот, – он кивает в сторону Виктора, – скидок не делать! Тогда и другим неповадно будет. Давайте мы, как рабочий класс, вынесем решение: просить горсовет выслать Нагибова, или Шеремета, – неизвестно, как назвать его, – в дальний район страны.

Прокурор смотрит в зал: «Кто из девушек, сидящих здесь, писал письмо? Не эта ли маленькая, у которой лицо то бледнеет, то покрывается краской? А рядом с ней парнишка с перевязанной шеей – кажется, Панарин, его Валет „поцарапал“. А вон инженер Чаругина… Она приходила к нам от партийного бюро».

Выступающие беспощадно припоминают Виктору бегство со стройки, дружбу с Валетом.

Неожиданно для многих слово берет Потап Лобунец. Протиснувшись из дальнего угла к столу, он мнет в руках фуражку, ерошит волосы.

– Я не оратор, – начинает он.

– Знаем! Давай по прямой! – раздаются добродушные голоса.

– Всех бандитов, нечестных… – И выразительно сжимает кулак.

У Лешки останавливается сердце: «И Потап тоже…»

– Но я скажу, – продолжает Лобунец, – Нагибов для нас не чужой. Он хочет стать на правильный путь, иначе бы не пришел с повинной. Его бандиты к себе тащили – не затащили. – Лобунец обводит светлыми глазами ряды слушающих, задерживается на Панарине; тот одобрительно кивает. – Да неужто у нас нет сил сделать его человеком? Взять под наше слово? Но если подведет… – Потап снова сжимает кулак, – Вышвырнем из общества! А ты, – обращается он к Виктору, – не забывай, что отвечаешь не только за свою честь… По тебе о нас судят…

Лешка питала отвращение к затяжным речам и докладам, но сейчас готова была слушать Потапа бесконечно. «Ну, Потапчик, Потапчик, – мысленно обращалась она к Лобунцу, – скажи еще!»

И Потап сказал:

– А подонкам общества – хорькам и валетам – объявим войну. Пусть земля им пятки жжет! Пусть они нас боятся! После ранения Панарина у нас в дружине вместо тридцати девяти – восемьдесят семь человек. Понятно?

Пожалуй, самое сильное действие на присутствующих оказал выступление маленького седого паркетчика Самсоныча, у которого был в учениках когда-то Иржанов…

– Может, слыхали, – обратился Самсоныч ко всем, – есть в нашем молодом море страшные, понимаешь, подопечки. Среди переплетения коряг, корневищ в береговых отвесах вымывает впадину в большой глубине. Нырнет человек, а его втягивает в эту впадину. Потом с водолазами не найдешь – занесет песком, скроет. Смелый, понимаешь, если потянуло его в подопечку, не растеряется, рванется вверх, к свежему воздуху… Я думаю, Виктор из этой подопечки выбрался…

А Надя Свирь поднялась и с места сказала (Лешка не знала, сердиться на нее или благодарить):

– С Виктором дружит одна девушка. Я уверена, что это она повлияла на него и он сознался во всем… И дальше это чувство поддержит его…

Это заявление особенно понравилось девчатам, и они зашептались все разом.

Теперь ждали, что скажет сам Виктор. Он встал, повернулся лицом к товарищам, силился что-то произнести – и не мог. Синевата бледность покрыла его щеки и лоб. Наконец проговорил:

– Вот посмотрите… – и опустился на скамейку.

Кое-кто из любителей непременных покаянных речей недовольно пробурчал: «Разве ж так осознают?!» – но большинство, конечно, ж нимало, что дело не в речах.

В МОРЕ!

Вера и Лешка пришли на плотину к вечеру.

Заходило солнце, дотлевал в небе притушенный пожар. Отороченный багрянцем, высился арочный мост; медленно брели куда-то оранжевые отары туч.

Вдали уходило в море бесстрашное суденышко.

«Давно ли сидели мы с Верой здесь, – думает Лешка, – а кажется, прошла целая жизнь. И впереди еще одна, еще и еще…»

Лешка вглядывается в открытое море. Суденышко отважно взбирается на волны.

Неподалеку, на плотине, свесив ноги, сидят трое: парень в тельняшке под бушлатом, Явно разыгрывающий «морского волка», второй – в синем берете, а между ними загорелая девчонка лет семнадцати, с осиной талией, в белом свитере. Лешка крепче прижимает себе Веру. Та с напряженным любопытством смотрит на девушку белом свитере. «Тоже скоро выйдет в открытое море. Как поплывет?»– думает она с материнской тревогой.

Зарево на небе затухает. Все дальше уходит суденышко.

Часть вторая
Студентка первого курса

УНИВЕРСИТЕТ

Нырнув под чей-то локоть, Лешка очутилась у длинных разграфленных листов с фамилиями принятых на химический факультет.

Сзади напирали, кто-то взволнованно дышал над ухом. Раскрашенная девица с обнаженными плечами радостно вскрикнула рядом.

– Приняли! – и схватила Лешку за руку, словно призывая радоваться вместе с ней.

Фамилии Юрасовой не было. Набрала двадцать четыре балла из двадцати пяти возможных, а ее нет в списках! Лешка побледнела. Она не разрешит поступить с собой так бессовестно, не на ту напали! Вот эта расфуфыря набрала двадцать и нигде не работала, а ее приняли. Перед экзаменами она болтала, что ее отец «имеет крупные личные заслуги». Лешка еще тогда подумала: «Конкурс-то не отцов».

Юрасова выбралась из толпы и воинственно ринулась в приемную комиссию, к секретарю химического факультета. Временно им был назначен недавно окончивший аспирантуру Игорь Сергеевич Багрянцев, и к нему-то в небольшую комнату, заставленную столами и шкафами, влетела Лешка.

– На каком основании меня нет в списках? – грозно спросила она, назвав свою фамилию.

Багрянцев молча, не торопясь, полистал какие-то бумаги, поднял на Лешку серые спокойные глаза:

– Простите, произошла ошибка… Мы не вывесили последний лист, там и ваша фамилия… Вы напрасно так разволновались…

– Хотела бы я посмотреть на ваше олимпийское спокойствие, если бы подобная ошибка коснулась вас, – выпалила Лешка.

К ее удивлению, этот «чиновник», как заранее мысленно она узко окрестила его, покраснел и смущенно провел рукой по очень светлым, почти льняным, гладко зачесанным волосам.

«Все равно молодой бюрократ, – непримиримо решила Юрасова, выходя из комнаты, – все равно…» Но гнев уже улегся, и ему уступило место чувство изумления и радости: она – студентка! Подумать только – студентка!

Утром 31 августа Лешка стояла в коридоре на третьем этаже университета и все еще никак не могла поверить, что это правда, что она действительно студентка, будет слушать лекции, задавать вопросы профессорам, делать опыты в таинственных лабораториях, сейчас скрытых за дверьми. Какой жалкой детской игрой предстали перед ней опыты с Севкой, в сарайчике, когда произошел взрыв.

Лешка коротко подстрижена, на ней белая капроновая блузка, юбка из черного крепа, на ногах черные лодочки на тонком каблуке. Она остро чувствует эту новизну своей внешности, не привыкла еще к ней, даже немного стесняется ее.

Из открытого окна виден город – осеннее буйство красок. Лешка как будто ощущает даже запах реки, совсем не такой, как у моря, а особый, еще чужой, но уже входящий в ее жизнь.

Итак, она – студентка!

Где-то далеко, за тридевять земель, хотя езды туда поездом немногим более ночи, остались Пятиморск, папа с мамой, Виктор, Вера… А здесь все новое.

Вон толпятся студенты у расписания занятий; выходят из профкома, получив направление в общежитие.

Мимо стайкой прошли старшекурсники. Это ясно из разговоров, видно по их, как кажется Лешке, очень умным лицам. Остановились неподалеку. Курчавый лобастый юноша говорит так, между прочим:

– Для научной работы я взял тему «Синтез аминов антрохинонкарбоновых кислот»… Получил девять не описанных в литературе соединений…

У Лешки дух захватило – вот это кислота! Она мысленно пытается повторить: «Антрохи… Нет, не выходит. Не описанных в литературе! Так это ж вклад в науку».

Лешка смотрит на мудрейших с робким обожанием. Неужели и она когда-нибудь сможет так свободно говорить о столь сложных вещах? Вот до нее опять долетело потрясающее:

– Тетраминодиаквокобальтихлорид…

Ну и ну! Язык можно поломать!

Говорят, кафедру разрешается выбирать только к середине четвертого курса. Почему же надо ждать так долго? Неужели выбор нельзя сделать раньше?

Рядом остановился студент в армейской гимнастерке, тоже первокурсник, Павел Громаков. У него худое, скуластое лицо, глубоко сидящие серьезные глаза.

На письменном экзамене по математике Лешке удалось помочь ему, и позже, разоткровенничавшись, Павел рассказал ей, что недавно демобилизовался из армии, что с женой и двухлетним сыном снимают комнату где-то на окраине города.

В день, когда, стало известно, что наш космический корабль возвратился на Землю, Павел, встретив Лешку в библиотеке, схватил ее за руку и, взъерошенный, счастливый, восторженно восклицал:

– Радость-то какая! А?! Вот радость!

Сейчас у Павла в руках студенческая многотиражка. Лешка успела прочитать заголовок: «Тебе, первокурсник!»

– Можно? – спросила она.

Громаков протянул газету.

Весь номер посвящен им. Стихи и статьи, передовица и фотографии. Оказывается, правду говорили, что на каждое место претендовало четверо, что большинство – производственники.

– Павлик! – неожиданно ласково обратилась Лешка к Громакову. – Я тебя очень, очень прошу: подари мне эту газету. Мне она просто позарез необходима…

Громаков смотрит удивленно:

– Да пожалуйста.

Лешка поспешно засовывает, газету в кожаную коричневую папку. «На всю жизнь сохраню…» – обещает она себе.

В дальнем конце коридора промелькнула худощавая фигура декана факультета профессора Тураева. О нем Лешке уже известно многое. И правда и легенды. Видный химик, философ. Говорят, еще и поэт. Или любит поэзию.

– Пошли в большую аудиторию, – предлагает Павел, – там будет собрание.

Большая химическая аудитория полукруглая, как планетарий. Внизу у кафедры – длинная стойка с цветными банками, за ней, возле шести передвижных досок, дверца с надписью: «Демонстрационный музей», а выше этой надписи выведено белой масляной краской: «Список замечательных открытий».

Лешка оглядывается и узнает кое-кого из новичков. Вон крайний слева – Гарик Кодинец, красавчик в расписной шведке. Вплыл в университет неведомо на каких парусах. Ребята, посмеиваясь, прозвали его директором Бродвея. На вопрос одного из них, кто его отец, о и ответил небрежно: «Инженер по мехам». Газированную воду называет «кальвадос».

Правее Павла Громакова – стриженная под мальчишку коротышка Саша Захарова. Она часто подталкивает на переносицу очки без оправы. Но делает это не так, как Алка Звонарева, а словно бы собирается взять себя за маленький вздернутый нос, да, в последнее мгновение раздумав, проносит руку дальше к очкам. На Саше белая шерстяная кофточка с веселыми зелеными крапинками. Будто цыплята забрались в зеленые чернила и потом прошлись по этой кофточке.

Выше Саши восседает Нелли Прозоровская – та самая, что у списков кричала: «Принята!» У нее соломенного цвета волосы до плеч, то ли как у Брижитт Бардо, то ли как у Жанны д'Арк. Прозоровской девятнадцать лет, но обилие косметики делает ее лицо каким-то несвежим. Вчера в очереди к буфету она успела нашептать Лешке, что переписывается с «потрясающим морячком» и что у нее есть «чудный песик, Косточка, ну прямо лапка». Лешка, подумав, что речь идет действительно о собаке, заинтересованно спросила: «А какой масти?» Но выяснилось, что песик – это какой-то «совершенно роскошный парень», художник! Лешке хотелось спросить: «А почему же Косточка?», но она благоразумно промолчала.

На кафедру поднялся декан их факультета, обвел глазами аудиторию. Волосы – темные, на висках – седина. Стал рассказывать, сколько принято на факультет демобилизованных, сколько – производственников и школьников. Потом о стажировке: теперь она будет длиться целый год. И еще новость: получено первоклассное оборудование для каких-то спектральных исследований и введен предмет «Процессы и аппараты химической промышленности».

– Этот курс вести у вас буду я… – сказал декан.

Он передал слово Игорю Сергеевичу, к которому прибегала Лешка, когда не обнаружила себя в списках.

– Наш секретарь комсомольского бюро факультета, – представил его Тураев.

Багрянцев начал с дел комсомольских, но затем увлеченно заговорил и о науке.

– Вы присмотритесь, что происходит сейчас с ней! – сжав руками кафедру, весь подался он вперед. – Меняются ее вооружение, методы исследования. На могучем древе познаний появляются совершенно новые, обнадеживающие ветви… Некоторые из них едва покрылись листвой. Геохимия… Радиохимия…

Не за горами время, когда появятся топливные элементы, сверхжаростойкие сплавы… Когда человечество научится превращать химическую энергию в электрическую…

Округлое лицо Игоря Сергеевича пылает, весь он – высокий, широкоплечий – словно устремился в полет, забыл, казалось, где он, с кем говорит…

Лешке стало нестерпимо стыдно своего недавнего разговора с ним. «Налетела, надерзила… А он – какой же умница!» – восторженно думает она.

Ей вспомнился кабинет Альзина, гимн химии, и она, девчонка, в огромном кресле зачарованно слушает… У Багрянцева было что-то общее с Григорием Захаровичем. Увлеченность? Даже одержимость?

А Игорь Сергеевич, будто возвратившись из полета на Землю, вдруг улыбается милой, немного извиняющейся улыбкой и сразу становится похожим на стеснительного мальчишку. Пятерней взбивает светлые волосы.

– Но, дорогие химики, в океан науки надо выходить гребцами подготовленными. Плыть часто придется и против волны. Кто замешкается, того она отбросит назад, а то и расшибет…

Он посматривает на декана, словно спрашивает: то ли говорю?

Тураев одобрительно кивает.

РАЗМОЛВКА

После лекций Лешка решила одна пройтись по городу. Она все больше привязывалась к его улицам – зеленым тоннелям, устремляющимся к реке, с удовольствием поддавалась течению людского потока. Миновав площадь с высокими тополями, стерегущими фонтаны, Лешка вошла в длинный коридор каштановой аллеи и начала спускаться к набережной. На дальнем берегу темнела роща. Белоснежные яхты, казалось, припадали парусами к волне. Кончалось лето, катер перевозил к роще редких горожан. На многих уже были плащи и легкие пальто. «Надо укоротить пальто, – деловито подумала Лешка. – Длинные сейчас не в моде».

Идти в общежитие не хотелось, лучше побродить еще с часик, вот так, без цели, а вечером как следует позаниматься в библиотеке.

У речного вокзала играют дети. Пожилой продавец газет в длинной неподпоясанной рубахе, с сумкой почтальона на огромном животе неутомимо выкрикивал:

– Свежий номер «Вечерки»! Прием стран Африки и Азии в ООН! Выступление Фиделя! Герои Римской олимпиады возвращаются домой!

Среди этого оживления, царящего вокруг, Лешке почему-то взгрустнулось. Как плохо, что рядом с ней нет Веры! Интересно, чем закончился приезд в Пятиморск ее кубанского учителя? А что делает сейчас, вот в эту минуту, Виктор?

Она вспомнила вечер на плотине, утлое суденышко, бесстрашно уходившее в море, и сердце ее тоскливо сжалось.

Нехорошо рассталась она с Виктором. А иначе не могла. Как ждала: вот окончит он десятилетку, они вместе поедут учиться дальше. И вдруг за неделю до вступительных экзаменов Виктор заявил:

– Никуда не поедем, давай поженимся. Мы неплохо зарабатываем. Хватит с меня взлетов и падений. Сыт. Хочу пожить год-другой спокойно.

Вот так программа! И все это он высказал самоуверенно, словно подчеркивая: «Ты что же, думаешь всю жизнь мною командовать?»

Вовсе она так не думает, но и не собирается похоронить все мечты, в двадцать лет довольствоваться сытым покоем. Она вспылила:

– Все уже решил за меня? Тогда я поеду одна!

– Как хочешь, а я остаюсь, – мрачно ответил Виктор. – Это решено.

Уж если он сказал «решено», трактором его не сдвинешь. Стась и Потап убеждали, Валентина Ивановна с недоумением спрашивала: «Но почему?» Нет, уперся на своем: «Остаюсь». Вот как нелепо обернулась, казалось бы, прочная дружба. Он и в десятом-то классе учился кое-как, иногда, вместо того чтобы пойти на вечерние занятия, являлся к ней. Она сердилась, требовала показать тетради с задачами и сочинениями, возмущалась, что учится он так, будто делает одолжение ей, прогоняла его.

Самой Лешке чуждо такое отношение к серьезному делу. Ведь заставляла же она себя до ночной смены и после нее идти на консультации к Валентине Ивановне, к Мигуну, напряженно готовиться к экзаменам, как бы это ни было тяжело.

Виктор неглупый парень, память у него великолепная, но неужели он так будет всю жизнь нуждаться то в узде, то в подхлестывании? Сила воли – это прежде всего упорство, способность к длительному испытанию. Вспышка решительности может быть и у безвольного человека. Ну ладно, пусть Виктор не хочет учиться в вузе. Это вовсе не обязательно. Можно быть рабочим и стремиться к знаниям. Но если в наш век интеллекта все сводить, как говорит Виктор, ко «вкалыванию», тогда даже рожденный летать начинает ползать.

Она понимает: какое-то время Виктор ради нее старался быть лучше. Но разве это верно, если весь жизненный фундамент – только такое чувство? Можно ли все сводить только к чувству?

Лешка остановилась возле чугунной ограды набережной. Красавица яхта, ловко проскользнув между другими, пришвартовалась к хлюпающему причалу. На него соскочил с яхты высокий юноша. «Да это же Игорь Сергеевич! – узнала Лешка. – Ну почему у Виктора нет той одержимости, что делает человека прекрасным? – с тоской подумала она. – А может быть, я не вижу этого, потому что не люблю его по-настоящему? А то, что было: привязанность, долг, стремление помочь человеку выкарабкаться из ямы? Нет, нет, – испуганно отогнала она эти мысли, – Сегодня же напишу ему хорошее-прехорошее письмо…»

ПОСВЯЩЕНИЕ В СТУДЕНТЫ

В двух кварталах от основного здания университета, между высокими строениями, расположился химический городок: лаборатории, столовая, библиотека.

За корпусом кафедры физической химии притаилась любезная сердцу каждого студента-химика «зеленая аудитория» – небольшой, совсем домашний сад – место зубрежек, свиданий, обмена шпаргалками и горестями провалов.

…Лешка вошла в здание химфака, и ее сразу охватил какой-то особый запах: сложное сочетание хлора, бензола и, пожалуй, йода. Но все это было выражено не резко, а в намеках, как запах морских водорослей.

С утра сегодня слушали лекцию профессора Гнутова. Ровным бесстрастным голосом он вещал о методе Канниццаро, законе Дюлонга и Пти, и Лешке казалось, что она недостаточно заинтересованно относится к лекции и потому ее клонит ко сну.

В перемену она и Саша Захарова побежали в библиотеку захватить рекомендованный профессором «Курс общей химии» – книжку в три обхвата, которую они теперь по очереди победно таскали под мышкой.

Предстоял практикум в лаборатории.

Собственно, лаборатория их, «первачков», малоинтересна: плитки, склянки да самые примитивные весы и единственный аппарат Киппа для получения газа.

Вот у четвертых и пятых курсов – это лаборатория! Сросшиеся, словно близнецы, стеклянные газометры, лампы Бартеля, вакуумные шкафы с манометрами. А экспериментаторы, колдуя над печами, произносят почти по-германовски заклинания: «Три точки… три точки..»

Лешка выспросила у ребят, какую температуру дает муфельная печь, что означает белый диск электронного потенциометра, разрисованный красными нитями отметок. И пришла в восторг, узнав, что тигельная вакуумная печь дает температуру тысячу шестьсот градусов.

На дверях каждой лаборатории висят инструкции по технике безопасности. Лешке особенно нравились запреты: без особого разрешения не пробовать на вкус какие-либо вещества, не засасывать ртом через пипетки кислоты и щелочи, не пить воду из химической посуды и не разбавлять серную кислоту водой.

Или вот: как применять асбестовые одеяла, если загорятся жидкости?

Опасна ртуть: возможны взрывы при выделении водорода… Кругом опасности!

На химфаке из поколения в поколение передаются страшные истории о недостаточно осторожных и невнимательных химиках.

Да, дело она выбрала не безопаснее, чем было на химкомбинате. И тем лучше!

В лаборатории первого курса на стене висит большой портрет основателя физико-химического анализа Н. Курнакова. «Симпатичный какой, – думает Лешка, в который уже раз поглядывая на высокий лоб старика с седыми усами. – И глаза умные… как у Багрянцева», – делает она неожиданный вывод.

Нет, напрасно она недооценивала эту лабораторию. Здесь тоже интересно.

Цветы на стойках, коллекция солей, темно-оранжевая хромовая смесь в банках, вытяжные шкафы с растворами кислот, белоснежные раковины сливов и аптечка.

А на стене – огромная периодическая система элементов, словно осеняющая аудиторию.

И колбы, мензурки, колбы…

У каждого студента в лаборатории – свое рабочее место, своя посуда в шкафу. Надев синий халат, Лешка взобралась на высокий коричневый табурет, но там ей показалось не очень удобно, и она встала рядом с новой подругой Сашей Захаровой. Задания, которые давал Багрянцев, были очень простые. Юрасова открыла журнал лабораторных работ и, смешивая жидкости, предалась размышлениям об особенностях студентов-химиков.

Неспроста в гимне химиков поется:

 
Мы не чета филологам-пижонам,
Юристов мы презрением клеймим,
И по халатам рваным и прожженным
Мы химиков по виду отличим.
 

Что ни говори, а они исключительный народ. Лаборатория требует чистоты, эксперимент – сосредоточенности, настойчивости, даже некоторой отрешенности от всего окружающего. Хочется иному старшекурснику пойти на танцы, а нельзя – нарушится опыт. Конечно, обо всем этом она знает пока чисто теоретически…

Да, так на чем она остановилась? Что химики – особый народ. Ну что в лаборатории делать какой-нибудь Лялечке с литфака, в нейлоновой блузке, которую мгновенно проест кислота?

Поймав себя на «химчванстве», Лешка почувствовала неловкость: «Нет, я, пожалуй, напрасно придумываю эту исключительность. На каждом факультете есть свои серьезные ребята, такие, как Павел, и есть Кодинцы».

Скептически оглядев свою пробирку, Кодинец пощипал курчавые полубачки:

– Получился какой-то несъедобный компот…

– Давай помогу, – предложила Лешка, но Кодинец беспечно отмахнулся:

– Ладно, сойдет…

Дурачась, начал шепотом декламировать Нелли:

 
Клянусь я фосфором и хлором,
Что ты дороже мне всего.
Полна любовного раствора
Пробирка сердца моего.
 

– Отвяжись, – пробурчала Нелли. У нее что-то тоже не ладилось, и она не знала, как заполнить графу наблюдений.

Павел Громаков, не выдержав, пришикнул на Кодинца:

– Хватит тебе!

– Слушаюсь, товарищ комиссар! – Кодинец состроил кислую мину человека, которого не могут понять. Ну и шалопай, Лешка еще таких не видывала. На лекции Гнутов к нему обратился: «Вы почему, молодой человек, не записываете?» Так он, притворяясь иностранцем, ответил: «Плохо понимайт русски».

К Павлу подошел Игорь Сергеевич, негромко начал что-то объяснять. Лешка ждала, что Багрянцев не минует и ее, и огорчилась, когда он, возвратясь к доске, стал писать формулу и объяснять ее Нельке.

«Задать самой какой-нибудь вопрос? Ну вот еще!»

Павел сказал Саше, но так, что и Лешка услышала:

– Ты знаешь, ему двадцать пять лет, а он уже печатался в журналах академии… А на лице заметила шрамы возле виска и на подбородке? Это у него в руках пробирка разорвалась…

Задребезжал электрический звонок. Игорь Сергеевич, дописан формулу на доске, повернулся к студентам:

– Сегодня, товарищи, в семь часов в актовом зале – традиционный вечер химиков-первокурсников. Приходите!

Новички, конечно, пришли все. Но было много и «органиков», «физхимиков» старших курсов. Каждый из первокурсников постарался одеться праздничнее: что ни говори – первый вечер в университете.

На Нелли Прозоровской платье из блестящей тафты, в волосах высокий гребень. Красуется черной рубашкой, белым галстуком, «атомным» пиджаком в клетку Кодинец, Лешка повесила на шею заветную нитку «жемчуга». На ярко-пламенном платье Саши Захаровой косой, необычный вырез, и вся Саша пламенеет. Крупная завивка несколько огрубляет ее лицо, но тоже придает торжественность.

На сцене – небольшой стол с колбами, пробирками и двумя огромными бутылями, литров по десять каждая.

На одной из них надпись: «NaOH (щелочь)», на другой – «HCL (кислота)».

Все в зале затихли, когда к столу, шаркая, подошел белый как лунь старик в роговых очках, шапочке академика и дребезжащим голосом сказал:

– Новое пополнение славного химфака! Примите приветствие от своих преподавателей!

«Какой знакомый голос, кто бы это?» – гадает Лешка.

– «Новобранцы», – говорит старик, – не бойтесь, смелее и досыта нюхайте химию! Не будьте только «чистыми химиками», а и любите, дружите, отдавайте дань искусству, литературе, всему прекрасному.

«Кто же это? – недоумевает Лешка. – Я уже слышала его голос, он сейчас изменен, а знакомые нотки проскальзывают».

Старик ушел. Его место занял студент старшего курса, тот самый курчавый, лобастый, которого Лешка приметила в коридоре университета в первые дни, накануне занятий.

Глаза у него такие черные, что кажутся частицей черной оправы очков. С этим парнем – его зовут Андреем – связана легенда, которая бродит по университету. Летом группа Андрея выезжала в соседний город на состязания по волейболу. Поезд в дороге остановился, Андрей побежал искупаться в реке и отстал. Добрался один, на платформе с углем. Но как в городе пройти грязному, в трусах, по главной улице, на стадион? Андрей взял в руку небольшую ветку акации и, держа ее перед собой как эстафету, победно промчался по улицам к своим…

…Сейчас на Андрее халат с огромными дырами, выеденными кислотой, с одним полуоборванным, пришпиленным английской булавкой карманом и по крайней мере с двадцатью тесемками на спине.

– Староста первого курса, ко мне! – протянув перед собой, как для благословения, руку, позвал он.

Смущаясь, на сцену поднялся Павел Громаков. Армейская гимнастерка с белеющим подворотничком ладно сидит на нем, сапоги сияют.

Андрей снимает с себя халат и, торжественно надев его на Павла, произносит:

– Ты так же работай и дальше прожигай… халат.

Он достает свиток с сургучными печатями на белых веревочках, похожий на те свитки, что составляли дьяки в приказных избах. Обращаясь к Павлу, строго требует:

– На колени! Повторяй клятву! И да блестит до гроба молибден.

Сделав короткую паузу, громко говорит:

– Начиная жизнь химика, я обещаю…

– Я обещаю… – как эхо, вторит ему Павел.

Требования становятся все труднее и труднее. Громаков, приняв игру, повторяет текст все тише и тише, словно все более пугаясь несоразмерности и невыполнимости обязательств.

– Платить в срок профсоюзные взносы! – совсем тихо повторяет он.

– Не иметь хвостов! – настаивает Андрей.

Павел уныло молчит. В зале хохочут: Нелька – повизгивая, Кодинец – поглядывая по сторонам, словно проверяя, все ли смеются, Лешка смеется так громко, что Саша зажимает ей рот ладонью и испуганно шипит.

– Да покарает меня строгая рука декана, если я что-либо не выполню из этих пунктов…

– Из этих пунктов, – обреченно бормочет Павел.

– А теперь ты должен испытать химию на своей голове. Мы проведем на ней реакцию нейтрализации.

Из-за кулис выскакивают два ассистента Андрея в белых халатах. Андрей держит над головой Павла огромную стеклянную воронку, ассистенты, взобравшись на табуреты, одновременно медленно льют на нее содержимое бутылей.

Каждый в зале, конечно, знает, что при подобном соединении должны получиться вода и соль. Да и как не получиться воде, если в бутылях, кроме нее, ничего нет, а надписи – лишь для игры воображения.

Павел отфыркивается.

– И это еще не все! – не унимается Андрей. – Ты должен до подошв пропитаться химией.

Павел с сожалением оглядывает свою гимнастерку.

– Пей! – протягивает ему неумолимый посвятитель небольшую бутыль с надписью «BaSO ₄». В бутыли – молоко, и, ко всеобщему удовольствию, Павел залпом выпивает предполагаемый «BaSO ₄» под энергичное пение ассистентами гимна химиков.

Пели они на мотив марша авиаторов «Все выше, выше и выше» и старались при этом вовсю.

 
Мы разольем все то, что может литься,
Рассыплем то, чего нельзя разлить.
Умеем жить, работать, веселиться
И вечно будем химию любить!
 

– Иди, химик! – величественно разрешает Андрей Павлу и, обращаясь к залу, объявляет: – А теперь, о мудрые химики, мы проведем смотр талантов нового пополнения под лозунгом «Кто во что горазд».

Оказывается, у Нельки Прозоровской приятный голосок, и она пропела «Подмосковные вечера». Директор Бродвея, лихо отбарабанив на пианино новую вещь какого-то Бинга Кросби, картинно откланялся.

Саша – кто бы подумал об этой тихоне! – неожиданно проявила талант художественного… свиста. Ее даже вызывали на «бис».

«Только я одна бесталанная», – сокрушенно думает Лешка.

Она сидит во втором ряду у прохода, рядом с ней одно место свободно: Саша ушла на сцену.

– Можно? – нагибаясь, тихо спрашивает Игорь Сергеевич, и Лешка, от неожиданности онемев, молча кивает головой.

Он садится:

– Понравилось?

И вдруг Лешка поняла. Вытаращив зеленоватые глаза, спрашивает:

– Это вы… стариком были?

Он беззвучно смеется:

– Сдаюсь, товарищ Юрасова. Разоблачен.

Лешка поражена: запомнил фамилию!

После окончания импровизированного концерта они вместе вышли на улицу. Лешка оглядывается – где же Саша? Но та промелькнула впереди и исчезла.

Южное небо, усеянное звездами, кажется особенно высоким… От реки тянет осенней прохладой. Утомленно светят неоновые рекламы на высоких зданиях. У Лешки так хорошо на душе. Игорь Сергеевич просто, дружески расспрашивает ее: нравится ли химфак, как занимается, откуда приехала. Она охотно отвечает, не чувствуя стеснения.

– Вы поэзию любите? – спрашивает он.

– Да как же ее можно не любить? – удивленно восклицает Лешка. – Очень-преочень!

– Тогда будете химиком, – шутит Багрянцев.

– А какое ваше любимое стихотворение? – осмелев, задает вопрос Лешка. Они подходят к скверу, у входа матовыми ландышами горят фонари. Игорь Сергеевич приостанавливается. Тень от дерева ложится на его лицо.

 
О, я хочу безумно жить:
Все сущее – увековечить,
Безличное – очеловечить,
Несбывшееея – воплотить!
 

«Несбывшееся – воплотить!» – шепчет Лешка и доверчиво, как близкому человеку, признается:

– Я в десятом классе мечтала… выпрямить ось Земли, чтобы везде всегда была весна!

Он смотрит на нее как-то чудно́, ей видны его косоватого разреза глаза. Лешке становится неловко и от этого взгляда и оттого, что разболталась, как девчонка.

– Ну, мне на десятку! – скороговоркой бросает она. – Спокойной ночи! – И вприпрыжку бежит к трамваю.

НОВЫЕ ПОДРУГИ

Когда Лешка вошла в комнату в общежитии, все ее подруги были уже в сборе. Саша Захарова, сидя на кровати и подоткнув под себя одеяло, перелистывала книгу «Техника экспериментальных работ», Нелли Прозоровская перед зеркалом мазала лицо кремом.