Текст книги "Берега Ахерона (СИ)"
Автор книги: Борис Усенский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)
На подходе к гостинице услышали беспорядочную стрельбу. Горожане закрывали лавки, захлопывали ставни на окнах и прятались в домах.
– Забирайте вещи и уходите в порт! – крикнул один из собутыльников Дроздова, на ходу застегивая портупею, – Банда Селим-паши ворвалась в город!
– Ну и мать его! – ругнулся Александр и поспешил в номер.
Морозов остановился возле стойки и поманил пальцем хозяина, который затравленно пересчитывал деньги и шептал проклятия в адрес революционеров.
– Шайтаны, сущие шайтаны в городе, эфенди! – застонал турок, – О, Аллах! Может быть, созвать почтенных людей Эрегли и поднести дары Кемаль-паше? Должен принять, даже султаны берут, а генералы и подавно.
– Именно, почтеннейший! – согласился Андрей, набивая табаком трубку, – И не скупитесь!
– Вразуми меня, пророк! – поднял руки к небу содержатель гостиницы, – Кемаль-паша достоин места падишаха, ибо на нем печать Аллаха!
Морозов оставил хозяина предаваться мрачным размышлениям и поднялся в номер, где Александр воевал со снаряжением. Вещей немного и Дроздов, не без злорадства, бросил другу его поклажу.
– За мной, быстро! – приказал Александр и, размахивая киркой, выбежал из комнаты.
В холле, если так можно назвать это помещение, никого не было, разве что под стойкой слышалась какая-то возня. Дроздов увидел полупустую бутылку бренди, молча осушил ее, посмотрел на закрытые ставнями окна и амбарный замок на входной двери.
– Хозяин! Толстячок! – зарычал подполковник, – Если не откроешь дверь, я такой джихад устрою, что ку-клукс-клан позавидует!
Мышиная возня перешла во всхлипывание, а после двух выстрелов в потолок в рев осла, которому под хвост сунули верблюжью колючку.
– Эфенди! – закричал из-под стойки хозяин, – Ночью я выведу вас из города!
Дроздов двумя лихими ударами сбил засов вместе с замком, но дверь не открывалась даже после удара ногой.
– Шайтаны! – донеслось из-под стойки.
Морозов выстрелом из револьвера погасил причитания, переведя их в едва слышный шепот. Александр разнес дверь в щепки и выбежал на улицу. За соседним домом рванула ручная бомба, а пулеметная очередь подавила жалкие попытки сопротивления местной полиции. Возле духана тоже стреляли. Хозяин заведения валялся у входа, сжимая в руке допотопную дедовскую саблю.
Французы забаррикадировались в духане и, ругаясь после каждого выстрела, держали кемалистов на расстоянии. Бандиты хлопотали возле двух кольев и нетерпеливо смотрели на дом, ожидая, когда пламя выкурит проклятых гяуров из норы.
– Мы в цейтноте, Саша, – прошептал Морозов, – Для людей колья готовят! Средневековье какое-то.
– Предлагаешь составить лягушатникам компанию? – ухмыльнулся подполковник, – Кому суждено сидеть на колу, тот не будет расстрелян!
– Циник, – буркнул Андрей, – Спасем? Духан скоро обвалится к чертям собачьим!
– Твои два справа! – приказал Дроздов, – Я займусь землекопной командой!
Выстрелы в спину привели разбойников в полное замешательство, когда пятеро рухнули на землю и отправились в Рай или к шайтану шайтанов, но то уже забота Аллаха. Остальные принялись палить по укрытию врангелевцев, подставили спину французам и поплатились за невнимательность. Французы выбежали из горящего духана. С минуту откашливались, протирали слезившиеся от дыма глаза, сбивали огонь с одежды и призывали на помощь Святого Дениса. Бандиты потянулись за оружием, но Дроздов хладнокровно пристрелил пленных и мрачно кивнул на столбы.
– Мсье! Если не хотите сидеть на этих колышках, то уходите по тропе за духаном.
Французы испуганно переглянулись и торопливо убежали на задний двор. На этот раз тропа охранялась пулеметным расчетом во главе с сержантом. «Американцы» мрачно показали отмеченные пропуска и, не дожидаясь каких-либо возражений, направились к маяку. В наступавших сумерках строение напоминало рукоять гигантского меча, пробившего каменную плоть по самый эфес, и теперь только камни сверкали в навершии новоявленного Эскалибура.
– На площадке маяка кто-то есть! – сообщил Морозов, – Сигналы кемалистам наверное!
– Спятил? У Кемаля нет флота, арестован союзничками. Ну, сигналы! И хрен с ними!
Часового возле башни не оказалось, а массивная дверь слетела с петель и лежала на земле, словно щит легионера-великана. Из проема разило горячей гнилью, которая растеклась по стенам ржавыми потеками, сочившимися фиолетовым сиянием.
– Ни хрена себе? – удивился Дроздов, – Это все от паскудного бренди! Что скажешь, приват-чернокнижник?
– У доктора Энкосса о таком не упоминается, – огрызнулся Морозов, – Разве что у Аполлония Тианского…
– Хватит! – перебил друга Александр, – Понюхай эту гадость, полижи, превратись в козленочка, но не будь ослом!
– Пей и молчи! – прошипел экс приват-доцент и протянул бутылку виски, – Закуска в моем вещмешке!
Андрей отдал револьвер, забрал кирку и опасливо подошел к дверному проему. Взглянул вверх и остановился, снова увидев мерцающий огонек, несильно так мерцавший, словно для избранных.
И сколько тут стоять? Смелее капитан, смелее! Одевай перстень для самоуспокоения и кинжальчик в зубах совсем не помешает, на всякий случай. Андрей опасливо переступил порог и отметил, что ржавые пятна исчезли. Темнота над колодцем недовольно сгустилась и потянула лохматые щупальца к лицу смельчака, посмевшего потревожить проклятие гераклеотов, презревших олимпийское сонмище богов. Андрей вдруг понял что боится, боится так, как никогда в жизни. Вот тебе, батенька, и демонология с драконографией. Ах ты нежить паскудная! Морозов сделал шаг вперед, и тень нырнула в колодец. Надсадный вой разорвал тишину каменной башни, заставил упасть на колени и выронить кирку. Невидимый лязгающий страж танцевал в такт вою, стучал металлом, зубодробительно скрипел штукатуркой.
– Омниа Дий, Ган, Алион, Партенон…, – скорее подумал, чем сказал Андрей.
Ответом был мерзенький смешок, и к лязгающему присоединился шуршащий страж. Он тихо скребся внизу, опутывал тело холодной липкой лентой, фамильярно ласкал ноги, заставлял цепенеть мышцы. С трудом, разжав ладонь, Андрей потянулся к рукояти кинжала и вскрикнул от боли. Старинное серебро горело огнем, жгло пальцы, разжижало кровь. Удар в пустоту и Шуршащий взвыл, ослабил хватку, забился в конвульсиях, шипя, словно сотня гадов. Еще удар и сталь словно закричала от боли, а затем разлетелась на сотни осколков. Лязгающий настойчиво зазвенел камнем, словно нож точил, тщательно выводя режущую кромку лезвия, цокал языком, предвкушая удовольствие, и мурлыкал песенку без слов.
Андрей потянулся за киркой, но рукоять рассыпалась в прах, едва пальцы коснулись дерева. Страж перестал точить, нечленораздельно буркнул и снова зашуршал бруском. Нетерпеливый народ эти герои! Вечно хотят всего и сразу. Если надо лязгать, то не от безделья, а ради высокого искусства. Попробуйте с первого раза отрубить голову затупленным оружием! Не так просто дарить смерть, каждому свою, персональную и в высшей степени, неповторимую.
Хайре Партенон! – прохрипел Морозов, – Заклинаю…
Никакого уважения к старости. Пожалуй, еще парочка заусениц и можно заклинать сколько душе угодно, но там, за Стиксом. Совсем не дают работать! Пора исчезать, а то хуже будет!
– Заклинаю деянием Гелиоса:
Тонкий легчайший огонь, взлетел к небесам и
Низошел на землю, единенье свершая времен.
И слава Вселенская в дланях твоих разрывает,
Мрак, что бежит в подземелья Аида навеки.
Тень над колодцем растворилась в теплом сиянии, сочившемся сквозь камни, вместе со щупальцами. Едва слышный древнегреческий гимн настраивал на торжественный лад и десяток ступеней оказался дорогой, которую охраняли два скелета в изодранной форме. Сокровищ Язона захотелось господам французам, и поплатились за жадность, ибо даже ушедшие боги остаются богами. Пролом в полу темнел рваными краями, словно оскаленная пасть Эрихтония и рожденный землей улыбался, пока не окаменел от старости. Из темноты повеяло теплой гнилью, и Андрей недовольно скривился, словно ему предстояло залезть в полуразложившееся нутро и ковыряться там ради сомнительного удовольствия узнать причину несварения желудка. Достал свечу, чиркнул спичкой и, споткнувшись у входа о трубу, вошел в пещеру. Дрожащий огонек выхватывал камни под ногами, приветствовал безумной пляской теней, а едва слышная флейта играла на нервах до гусиной кожи, до скрипа в зубах, до боли в сердце. Под ногами захрустело, и тошнота подступила к горлу, когда Андрей понял, что топчется на полуистлевших костях последнего жреца Гераклеи. Петля в полтора десятка веков замкнулась в каменной пасти, пожравшей старого иерофанта.
Череп рассыпался под ногами в пыль и в тот же миг грот наполнился звуками гимна, настолько архаичного, что смысл едва угадывался. Древние образы проплывали перед глазами, истощенные, скрученные временем, безобразные в своем бессилии боги. Лишь предвечный Хаос знал, как хотелось жить этому сонмищу олимпийцев и снова играть судьбами смертных.
Андрей принимал облик богов и был един в их множественности: Зевса-Аида-Посейдона, Афины-Гекаты-Артемиды, Деметры-Афродиты-Геры, иных богов, полубогов и героев. Жаждущий знаний, рано или поздно получает требуемое, бредет к свету и падает во мраке, лицом к недосягаемому. Андрей был камнем, податливой глиной в руках мастера на гончарном круге, прахом под ногами и живым человеком; Кроносом пожиравшим других и пищей неумолимого времени.
Каждый становится богом единым, в гордыне
Прах растираем ногами и рассыпаемся пеплом,
На алтаре, именуемом Геей священной,
Сгущаемся мраком и будучи тьмою, свет зажигаем
Подобно титану, рожденному небом безбрежным.
Андрей очнулся от глотка обжигающей жидкости, закашлялся и открыл глаза. Дроздов качал головой и мрачно косился на вещмешок у ног друга.
– Он у меня! – прохрипел Морозов и потянулся за бутылкой, – Ничего не помню!
– Ты, голубь чешуйчатый, вылез из башни с какой-то хреновиной и свалился, как раненый в одно место олень! – сообщил Дроздов, доставая папиросы, – Перекуриваем и под шумок уходим отсюда!
Над Эрегли поднималось зарево пожаров, слышалась беспорядочная стрельба и грохот далекой канонады. С площадки упал сначала один камень, затем несколько кусков черепицы, осколки стекла. Дроздов ругнулся, помог другу отойти в сторону и едва успел схватить мешок с Палладием, как башня, подняв тучу пыли, обрушилась подобно карточному домику.
Глава 19
«Гиперборейский ветер, вестник бед,
Стирает навсегда наш легкий след -
Незримые слова: «Я был… Мы… были…»
Сидя в портовом духане Зонгулдака, Дроздов и Морозов с опаской смотрели на корабли, пришедшие из Керчи и Одессы. Моряки сгружали тюки с продовольствием, ящики с оружием и боеприпасами, сгружали споро, переговариваясь на русско-турецком слэнге и понимали друг друга. Причал оцеплен и, разве что, только мышь могла проскользнуть на шхуну «Святой Никола», мирно покачивавшуюся у пирса. И чем прикажете заниматься, когда время тянется невероятно долго, и ты вынужден томиться от безделья? Конечно пить! И друзья пили: за гибель Большевизии, за эпидемию чумки в Кремле и еще бог весть знает за что. Злость, накопившаяся за долгое время, грозила выплеснуться наружу и смыть в море жаждавших реванша офицеров.
– Сюда бы пару «максимов», чтобы не перегрелись, и стрелять до посинения, пока глаза не зальет кровью! – мечтал Дроздов и отдал другу оружие, – Спрячь, от греха подальше, а то не выдержу.
– Не кипятись, – ответил Морозов, – Думаешь, мне легко? Слышал новость? Яков Александрович решил вернуться в Россию.
Дроздов поперхнулся водкой, выпучил глаза и долго откашливался.
– Предупреждать надо! Слащев в Большевизии? – выдавил из себя подполковник, – Да его на первом суку вздернут! Может он, и в партию вступил?
– Как в дерьмо вступит, но без этого нельзя! Умный человек, а вот…, – замялся Андрей, – Не понимает, что его используют и сгноят в Сибири, черт возьми!
Капитан оглянулся, чтобы лучше рассмотреть человека в элегантном костюме. Незнакомец, поигрывая тросточкой, направлялся в духан.
– По-моему это к нам, – заметил Андрей, – Или за нами.
– Посмотрим, – криво усмехнулся Дроздов и посмотрел в окно.
Незнакомец вошел в заведение, осмотрелся и, решив, что турецкая матросня – компания не из лучших, направился к столику, где коротали время врангелевцы.
– Дрозды улетели на юг, – сообщил по-немецки мужчина и поклонился.
– Еще не осень, – ответил Морозов, – Прошу к столу, сударь! С кем имею честь?
– Штабс-капитан Пташников!
Связной закашлялся, дрожащей рукой достал из бокового кармана пиджака таблетки и проглотил пару штук. Вскоре кашель прекратился и Пташников смог внятно говорить.
– Господа! Вам наилучшие пожелания от их превосходительства, генерала Туркула, – тихо начал штабс-капитан, – Где поручик Мишрис?
– Погиб в перестрелке с бандитами, – буркнул Дроздов, – Я всякой чертовщиной сыт по горло!
– В таком случае, господа, – улыбнулся Пташников, – Дальнейшие указания получите на шхуне «Святой Никола». Знаю только, что маршрут изменен: Зонгулдак – Варна – Одесса, а оттуда в Севастополь через Александровск и Симферополь.
– Опять анабазис! – хмыкнул Морозов, – У меня нет слов, только руками развожу.
Андрей тоскливо посмотрел в чашку с водкой, затем на друга и закрыл глаза. Так и сидел, глядя сквозь приоткрытые ресницы на штабс-капитана, которого не помнил ни в Симферополе, ни в Галлиполи. Пытался увидеть ауру связного, но не смог при всем желании и это настораживало. Не то чтобы ауры не было совсем, она была и черной вуалью скрывала лицо Пташникова.
– Вот помню, господа! Когда я работал в русском археологическом институте, – начал Пташников, – Довелось копать в Конии, бывшей столице Иконийского султаната, а до этого византийском владении.
Славные были деньки. Профессор Кулаковский был весьма в настроении, ибо нам удалось выломать из стены одного дома интересную надпись времен Константина Великого. Находка произвела фурор и породила много споров, причем не только среди археологов. К чему это я? Господин Колтышев просил молчать при любых обстоятельствах и во всем полагаться на известного вам проводника. Если выйдете на игумна Викентия, то о гераклейской эпопее ни слова.
– Ну и страсти, – зевнул Дроздов, – Лучше расскажите каково сейчас в Галлиполи, скука наверное.
– Как обычно, – вяло ответил связной и сделал пару глотков чая, – Прошел слух о скорой эвакуации, но толком ничего не известно. Кутепов следит за каждым нашим шагом, мечет громы и молнии.
– Хорошо, что не икру! – буркнул Дроздов, – Генерал генералом, а присмотришься – форменный фельдфебель. Вечно орет, как верблюд за колючкой.
– Мне пора! Честь имею, господа!
Пташников, не говоря больше ни слова, вышел из духана и растворился в многоголосой толпе. Дымя трубами, суда вскоре вышли из порта и направились в сторону Большевизии, а офицеры облегченно вздохнули. Шхуна мирно покачивалась на волнах, почти касаясь пирса облезлым бортом. Шкипер сидел у грот-мачты на узорчатом хорасанском коврике, пил чай и наслаждался трубкой, набитой ароматным голландским табаком. Морской волк лениво посмотрел как два господина, всячески чертыхаясь, перебрались на палубу, и поставил чайничек на небольшую жаровню.
– Дрозды улетели на юг, – отдышавшись, сообщил подполковник.
– Зимой улетели, весной летят обратно, – ответил шкипер и зевнул, – Еще не осень! Пока бедный Никанор ждал этих дроздов, крысы в трюме совсем отощали и почти сгрызли шпангоуты.
Грек говорил по-русски с сильным акцентом, но вполне разборчиво.
– Кали мера! – продолжил Никанор, – Это вам!
Два серых конверта успокоили вечно подозрительного Дроздова, а пиала с чаем и вовсе развеяла остатки сомнений.
– Нас предупредил господин Пташников, но из-за большевичков… Несколько заждались, – вздохнул Морозов, – Офицер который прибыл на этой шхуне.
Никанор озабоченно покачал головой, неторопливо разжег погасшую трубку и набожно перекрестился.
– Третий день в Зонгулдаке и кроме груза вина на судне никого не было, хвост катрана мне в глотку. К вечеру, перед закрытием порта идем в Варну!
Морозов не стал возражать, лишь достал папиросину и без наслаждения закурил, чтобы убить время. Дроздов молча изучал послание, нервно сопел и периодически чесал затылок.
– Все правильно! – вздохнул Александр, – Господин Пташников абсолютно прав: будем доставать правое ухо левой пяткой. Цирк! Крокодил кусающий свой хвост! Смертельный номер!
Никанор продолжал сосредоточенно курить, развлекаясь кольцами дыма, которые пускал действительно мастерски.
– Э-э, уважаемый! – обратился Морозов к шкиперу, – Мы так и будем сидеть на палубе?
– Свежий воздух еще никому не вредил и потом, моя шхуна возит товар, а не пассажиров, – последовал ответ, – Если поискать место… Времена сложные, торговля совсем плохая, а три потерянных дня…
– Чего эта каналья хочет? – спросил по-немецки Дроздов, – Если денег – дай в морду!
– По-моему он требует платы за места в каюте.
Дроздов посмотрел на Никанора и улыбнулся, хищно так, но в отличии от любимых крокодилов слезы не пустил, а совершенно по-царски швырнул сотню франков к ногам вымогателя.
– Тц…Тц…Тц… Твоя мать! – начал хозяин судна, но сразу осекся увидев лица собеседников, – Якши! Вторая дверь справа от лестницы!
В каюте друзья плюхнулись в гамаки и почти сразу заснули, отключившись от всего окружающего. Мир, оставив после себя густую тьму, перестал существовать, был ничем, качавшейся на волнах пустотой, тикающим безвременьем.
Часть вторая СМОГ НАД КЛИМАТАМИ
Глава 1
Утреннее солнце осветило убогие дома городских окраин, блеснуло в крестах соборов, окрасило в розовые тона некогда фешенебельный центр города. Былой лоск почти исчез в заколоченных парадных, безграмотных надписях и сбитых, в припадке тупой ярости, имперских гербах. Морской ветерок поднимал буруны пыли, пытался сорвать прилипшую к мостовой бумагу, словно дворник, выметавший серые плевки на тротуарах. Солнце поднялось еще выше, посмотрело на вывеску бывшего «Гранд-отеля» и словно испугавшись часового, нырнуло в белоснежное облако, от греха подальше.
Здешние «товарищи» могли обвинить во всех смертных грехах и запрятать до вечера в подвал, а там… Да что там: или расстреляют или утопят, выбор невелик. С этих соратников тамбовских волков станется, особенно с Розалии Самойловны, которая третьего дня заметила вопиющую несуразность: по мнению товарища Землячки, Солнце должно светить только над страной Советов, а капитализму суждено гнить в темноте и холоде. Это юмор такой у старой марксистки, но подобные шутки вызывали лишь презрение на устах Гелиоса.
Дремавший в кресле человек очнулся, протер красные от бессонницы глаза и тупо уставился на ворох бумаг, сваленных в совершеннейшем беспорядке не только на столе, но и на стульях и даже на полу. В коридоре слышались торопливые шаги, в машбюро стучали машинки, во дворе, дополняя утреннюю какофонию, чихал «ГАЗ-А». Такое способно поднять даже мертвых. Если бы! Именно покойники то и нервировали Иосифа Фишмана, оперуполномоченного Севастопольского чека. Какую надо иметь наглость, чтобы умереть, но так и не сказать ничего о белогвардейской сволочи. Как прикажете смотреть в отечески грустные глаза товарища Пятакова? Еще повезло, что Кун и Землячка уехали в Симферополь, а то… Даже страшно подумать! В Москве недовольны работой комиссии, говорят, переусердствовали, а как тут не переусердствовать, если враг за каждым углом. Хорошо товарищу Фрунзе быть великодушным, интиллигентишка хренов, добавил работы чекистам, а теперь чекисты же и виноваты.
Фишман достал папиросину, отхлебнул холодного чая и с наслаждением закурил. Взгляд скользнул и остановился на обтрепанной папке с корявой надписью: «Дело о саботаже на судоремонтном заводе». Инженеры тоже сволочи! Воспитаем своих, а старых саботажников к стенке! Именно там место всякой интиллигентской гнили!
– Часовой! – громко позвал Фишман.
В дверь просунулось обветренное лицо мужчины лет сорока.
– Звали, Иосиф Яковлевич? Тут такая катавасья, сущая анахвема! В Арпаде опять расстреляли сельских активистов!
– Поликарпыч! Приведи эту контру, Гросснера! – зевнул Иосиф, – И попроси сообразить горячего чая, да покрепче!
Оставшись один, оперуполномоченный достал листок серой бумаги с протоколом допроса и погрузился в чтение. Контра, этот Гросснер, форменная контра, приказавшая ставить на корпуса гнилые заклепки. Хорошо, что вовремя сознательные товарищи заметили.
Дверь открылась, и Поликарпович втолкнул в кабинет маленького, сгорбленного и от того казавшегося еще меньше, человека. Гросснер уверенно поправил треснувшее пенсне и подслеповато посмотрел на следователя.
– Садитесь, Иван Леопольдович, – указал Фишман на стул, примостившийся возле окна.
– Вы так любезны, милостивый государь! Однако я уже сижу в бывшем гостиничном подвале, смею заметить.
– Здесь нет милостивых государей, гражданин Гросснер! Я тебя выведу на чистую воду, контра!
– Молодой человек, я с Вами на брудершафт не пил! О, боже! Йося, позор своих родителей! Я же тебя знаю с рождения…
– Заткнись, гад! – подпрыгнул Фишман, – Продолжим Иван Леопольдович! Рассказывай, контра, как гробил пролетарский флот!
– Я уже сотый раз повторяю, молодой человек, что неучи, работающие на заводе, не могут отличить болта от заклепки. Я не собираюсь стоять над каждым. Если мастер, до октября 1917-го, был подсобным Путиловского завода – это не значит, что он может производить ремонтные работы.
– Саботажник! – стукнул кулаком по столу Фишман, – Все помнят как ты сношался с врангелевцами.
– Позвольте, позвольте! – поправил пенсне инженер, – Ничем подобным никогда… У меня жена и двое детей!
– К словам придираешься, гнида! – раздраженно буркнул Иосиф.
Дверь, неожиданно распахнулась и, в кабинет вкатился изрядно оплывший жирком человек в полувоенном френче. Фишман вскочил, торопливо погасил папиросу, подбежал и угодливо пожал холеную руку.
– Как успехи, Иосиф Яковлевич! – поинтересовался вошедший и хмуро посмотрел на Гросснера.
– Товарищ Пятаков! Дело о саботаже…, – начал Фишман, но был прерван.
– Гражданин Гросснер! Вот мандат на освобождение. Прошу извинить за представленные неудобства.
Опешивший Фишман на какое-то время лишился дара речи. Часовой увел счастливого инженера, оставив оперуполномоченного беседовать с товарищем Пятаковым.
– Учишь, учишь вас! – развел руки комиссар, – Вот и с Гросснером поспешили! Скоро на завод приедут военспецы из Одессы и тогда можно арестовать старого саботажника. Я понимаю, что этому, интиллигентишке грозил самосуд со стороны некоторых рабочих, но ведь есть активисты, партячейка наконец! Почему не установили рабочий контроль?
– Я учту ошибки! – едва сдерживаясь, ответил Фишман, – Но ведь столько недобитой контры!
– Не ошибается, Иосиф, только тот, кто ничего не делает. Я отметил Вас в отчете ВЦИК и рекомендовал на обучение в высшую партшколу. Не подведите меня. До вечера вы свободны! Умойтесь, побрейтесь, в конце концов! И чтобы я не видел Вас в таком занюханом виде! Вы чекист, а не портовая шпана!
Пятаков вежливо пожал руку «духовному сыну» и величественно выплыл из кабинета. Оставшись один, Фишман подошел к зеркалу, оставшемуся от прежних времен, потрогал трехдневную щетину, критически осмотрел грязный ворот рубахи и пригладил взъерошенную шевелюру.
– Мда-а, – пробормотал Иосиф, – Зато у меня маузер начищен!
На столе, под лампой, стоял небольшой фотопортрет Августа Бебеля и Фишман внимательно присмотрелся к внешности своего кумира. Прав! Трижды прав товарищ Пятаков! С другой стороны: побреюсь, надушусь, и буду вонять, как недобитая контра. Иосиф безнадежно махнул рукой своему отражению в зеркале, набросил кожанку и вышел из кабинета. На улице было хорошо, намного лучше, чем в бывшей гостинице. Свежий воздух опьянил, да настолько, что голова пошла кругом. Иосиф остановился, сделал несколько вздохов полной грудью, закурил и неспешно побрел в сторону караимского кладбища.
Фешенебельные особняки оборвались как-то сразу, уступив место лачугам мастеровых, теснившихся на склоне холма. Фишман хмуро посмотрел на ограду кладбища, клочок моря, сверкавший позолотой Владимирский собор, и злобно плюнул под ноги. Вот еще одно кубло контрреволюции во главе с архимандритом Викентием! Растрезвонились, святоши! Пусть, недолго осталось!
На пустыре несколько чумазых пацанов гоняли пустую консервную банку, путались в ногах, падали и, отряхнув пыль, снова начинали толкаться. Жестянка отлетела прямо в ноги Иосифа и тот, нехотя ударил, да так ловко, что попал под самую перекладину ворот. Мальчишки притихли, с уважением посмотрели на дядю Йосю, а через минуту снова загрохотали в пыли.
Дом встретил молчанием, гулкой пустотой и какой-то затхлостью. Иосиф бросил на стул кожанку, спрятал под подушку оружие и плюхнувшись на кровать, принялся жевать краюху черствого хлеба с солью. Не получил паек и в желудке, до сих пор, сплошной штурм Перекопа. Не успел Фишман заснуть, как в дверь постучали, настойчиво, требовательно, без старорежимного скрябания, а так что сыпалась штукатурка. Иосиф чертыхнулся, схватил «маузер» и, опрокинув табурет, бросился в прихожую. Позавчера в Карасубазаре так отделали уполномоченного, что бедняга только к вечеру умер.
– Кто? – полусонно поинтересовался Фишман.
– Иосиф Яковлевич! Это Игнат! Младший командир Яценко! – послышался знакомый голос, – За Вами срочно прислали!
Фишман отодвинул засов и отскочил в сторону. Яценко был один. Чекист вошел в комнату, аккуратно положил на смятую кровать объемный сверток и добродушно улыбнулся.
– Тут это… Паек и новая форма, – почесывая затылок, сообщил Игнат, – Товарищ Пятаков просил напомнить о разговоре и срочно прибыть на совещание. Товарищ Кун вернулся из Симферополя. И еще, совсем забыл!
Красноармеец достал из кармана кусок мыла и передал Фишману. Оперуполномоченный вздохнул, мрачно посмотрел на средство гигиены, и поставил чайник на примус. Повозился немного с огнем, но Поликарпович покачал головой, прочистил иглу, и яркое пламя загудело под днищем чайника.
– Что за спешка? Я валюсь с ног как…, – вздохнул Иосиф и махнул рукой, – Опять банды?
Чайник засвистел, дыхнул из носика паром и Фишман, громко отфыркиваясь, стал мыться. Поликарпович осмотрел бритву, скептически покачал головой, снял кожаный ремень и, подправил лезвие.
– Хорошая сталь, немецкая, – с уважением заметил бывший рабочий, – Скорее бы все эти рехволюции окончились! Хотите, верьте, хотите, нет, а по ночам завод снится, и руки истосковались по настоящему делу. Я ведь до германской работал на «Гельферих-саде», в Харькове, и был не последним на счету. А теперь пришлось вроде как жандармом стать, прости господи.
– Что-ж не к белякам пошел? – съязвил Фишман, – Хорошо было при царе?
– Работал много, а на паперти не стоял! – вздохнул Игнат Поликарпович, – Братуха мой, реальное закончил, благодаря нашему инженеру и хозяину в технологичку поступил, да сгинул в Сибири после пятого года! Что говорить! Если бы не товарищ Артем, то на Перекопе друг в друга стреляли бы. Такая вот житуха, Яковлевич!
– Жалеешь? – процедил Фишман, одевая форму.
– Чего уж там, – буркнул Яценко, – Пора уже! Товарищ Пятаков просил быстрее.
Фишман посмотрелся в треснутое зеркало, удовлетворенно хмыкнул, и вышел из дома вслед за посыльным.
