Текст книги "Берега Ахерона (СИ)"
Автор книги: Борис Усенский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)
– Заткнись! – прервал пылкую речь их высокоблагородие, – Святой отец считает Маркса и компанию опасными ересиархами и последний раз уповает на то, что раб божий Иосиф примет истинную веру и отречется от лжи!
– Отречемся от старого мира…, – запел Фишман, но запнулся и с ужасом посмотрел на горбуна калившего щипцы.
– До встречи! – грустно улыбнулся офицер и вышел из каземата.
Иосиф с ужасом смотрел, как раскаленные щипцы приближались к лицу. Два крепких стражника держали за руки, а монах нараспев читал молитвы, изгоняя дьявола из языка и прочих частей тела. Комиссар не ощутил боли, лишь противный запах горелого мяса и рот, наполненный кровью, говорили о том, что демон изгнан вместе с куском плоти. На чекиста набросили кусок разрисованной овчины, нахлобучили шутовской колпак и потащили во двор. Следом шел священник с двумя служками и пел очистительные псалмы, заботясь о душе несчастного.
Акт веры, господа, это не жалкие потуги большевиков карать врагов революции. Мужичье, оно и есть мужичье, тупое настолько, что даже убить не могут по-человечески. Не научились комиссарики благородной утонченности казни, являющейся немаловажным воспитательным моментом для окружающих. Учиться! Учиться! И еще раз учиться!
Фишман оказался в руках истинно утонченных палачей, а не собратьев мясников из подвалов чрезвычайной комиссии. Еретика привязали к столбу на площадке перед часовней и аккуратно, с песнопениями, обложили вязанками с хворостом так, чтобы жертвенный огонь не погас. Горбун облил несчастного прогорклым маслом, бегло осмотрел костер и показал монахам, что все готово. Опять священная молитва и пламя сначала лениво, словно нехотя, охватило хворост, а затем лизнуло ноги.
– Нет! – закричал Иосиф и средневековая дикость исчезла, уступив место палате госпиталя.
Рядом с кроватью сидел начальник Севастопольского ЧК и беседовал с хорошенькой медсестрой о всякой всячине, не имевшей никакого отношения ни к медицине, ни к борьбе с контрреволюцией.
Глава 6
«Я режиссер, и мне же здесь играть.
А, впрочем, роль знакома до копейки.
С тобою в паре нам крутить опять
Трагедию на счет судьбы-индейки».
На проходной судоремонтного завода командированных специалистов встретил Гросснер и тут же начал жаловаться на нелегкую жизнь инженера. Оно и понятно. Беспорядок, царивший на заводе, мог привести в состояние озверения кого угодно, даже такого человека, как Иван Леопольдович.
– Бардак! – бушевал главный инженер, – Содом и Гоморра! В голове одни партсобрания, а великолепный крейсер решили разрезать на металл! Боже мой! До чего я дожил? Почему бросили работу? Что-что? Опять! Пойдемте в заводоуправление и там поговорим! Мне телефонируют из Москвы, что надо работать быстрее, а потом сами же срывают работу указанием, что надо провести митинг в поддержку голодающих Поволжья!
Заводоуправлением называлось приземистое здание бывшей гауптвахты. Матрос, дремавший в дежурке, лениво приподнял голову и, увидев сухопутных командиров, продолжил сон. Дроздов за такое непотребство, хотел провести воспитательную работу, но передумал и правильно передумал. Нечего учить краснопузых уму разуму! Научили! Так научили, что теперь сами вынуждены идти с сумой по миру.
Иван Леопольдович открыл двери невзрачного кабинета, половину которого занимал кульман немецкого производства и массивный стол, заваленный чертежами.
– Присаживайтесь! – сказал главный инженер, – Бросьте чертежи в корзину и располагайтесь!
– Нам в Одессе сказали, что мы должны определить суда, которые следует списывать в первую очередь! – начал Морозов, – Мои жалкие попытки убедить тамошних товарищей в моей некомпетентности ничего, кроме головной боли, не дали! Я, конечно, могу с важным видом ходить по заводу, но… Сами понимаете! Мы, полагаясь на Ваш опыт и знания, подпишем любые бумаги относительно кораблей и попытаемся создать нормальные условия для работы инженеров в этом гадючнике.
– Почему нет? – улыбнулся Гросснер, – Здесь все делают вид, что работают, но только у Вас хватило смелости признаться в своем невежестве! Вот что! Я подготовлю пакет первоочередных бумаг, и сразу будет видна кипучая деятельность! Господа-товарищи верят только бумагам! Не будем их разочаровывать.
– Согласен! – вставил свое слово Дроздов, – Пора бы перекусить! Вы как на это смотрите, господа?
– Я удивляюсь желудкам пролетариев! – хихикнул Гросснер и снял запотевшее пенсне, – Они питаются в нашей столовой и до сих пор живы! Я понимаю, что сейчас не до разносолов, но продукты надо готовить, а не издеваться над ними. Можем пообедать у меня дома! Рабочие, я очень надеюсь, не успеют напортачить, и в порыве пролетарского негодования не станут бить физиономии, обезображенные интеллектом.
Дежурный уже не дремал, а нагло спал и Дроздов не выдержал такого вопиющего безобразия. Он тихо забрал карабин, заговорщицки подмигнул и вынул затвор. Потом аккуратно поставил оружие на место и поспешил выйти.
– И как это понимать? – поинтересовался Гросснер, – Пришлют другого остолопа, и ничего не изменится!
– Зато если что-то пропадет, винить будут не Вас и не Вас обвинят в саботаже, а пролетария, что само по себе приятно! Оно даже не поинтересовалось документами, а случись что, отгрызет себе это самое, и поверят ему! Вот так-то! – заметил Дроздов, а на проходной сдал затвор начальнику караула.
Город встретил привычным шумом и Гросснер долго пытался поймать извозчика. Помог Дроздов, который просто остановил пролетку посреди улицы и таки убедил возницу в своей правоте. Ох, и расшалился сегодня подполковник, а это не к добру. Инженер жил на Приморском бульваре в доме, очень знакомом настолько, что Морозов даже закрыл глаза, боясь увидеть ее. Сколько лет прошло, а ничего не забылось. Где теперь та смешливая гимназистка? Из-за нее едва не выгнали из гимназии и, едва не женился в девятнадцать лет.
– Прошу! – сказал Иван Леопольдович, приглашая в комнату, – Аня! Аннушка! У нас гости!
Дроздов снял фуражку, причесался и подошел к окну. Почти летняя жара. Нагретая мостовая подобно жаровне нагревала воздух и, в легком мареве, бравый подполковник увидел ее.
– Андрэ! Я мигом! – бросил Дроздов и выбежал из прихожей, – Это она!
– Позвольте, а обед…
– Иван Леопольдович! – рассмеялся Морозов, – Мой друг уже изволил в кого-то влюбиться! Понимаете, одичал-с да и контузия сказывается!
– Разрешите Вас представить! Моя супруга, Анна Генриховна!
– Андрей? – прошептала женщина и прислонилась к стене, – Боже! С ума можно сойти!
– Что с тобой, моя кошечка? Вы знакомы? – удивился Гросснер, – Мне что-нибудь объяснят в этом доме?
– Иван Леопольдович! Это мой друг детства, о котором я Вам много рассказывала! Мне сказали, что он погиб, а тут вижу живого и здорового! Господа! Обед в гостиной! Прошу! – устало произнесла хозяйка и ушла в свою комнату.
– Кто бы мог подумать! – вздохнул Гросснер, – Анюта такая впечатлительная! Вы уж извините ее!
– Я все понимаю, – согласился Морозов и, в душе, выругал и Колтышева, и Туркула и даже Врангеля, хотя от случайностей никто не застрахован.
Обед оказался вкусным, особенно в это голодное время вкусным, и Андрей отдал должное мастерству хозяйки. Он выпил рюмку водки и покачал головой. Раньше и водка была вкуснее и воздух слаще и… Опять расхандрился, зануда!
– Не расскажете мне, что стало с семьей Ани? – смущаясь, спросил капитан, – А то, знаете ли, как уехал в девятьсот четвертом в Харьков, так больше и не виделись.
– Ничего хорошего, скажу я Вам, милостивый государь…
Выбежав, Александр остановился и помахал рукой гречанке. Надо полагать, она его не заметила и, как показалось, повернула на Большую Морскую. Дроздов тормознул извозчика и потребовал ехать в сторону Херсонесского монастыря. Почему туда он не задумывался, просто сказал и все. Возле караимского кладбища опять мелькнул знакомый силуэт и растворился на фоне сверкавшего купола Владимирского собора. Последние домишки пригорода остались позади и вскоре показались разрушенные временем стены. Его здесь никто не ждал, разве что замшелые камни и святые отцы в черных рясах, ходившие по ним словно стая воронов, а ворон птица умная и стая шакалов в кожанках им не родня.
– Езжай, любезный! – отпустил извозчика Дроздов, – Обратно сам доберусь!
Александр прошел мимо разрушенных городских ворот, остановился и посмотрел на монастырскую гостиницу. Тихо. Прошел мимо монастырской стены к морю и тоскливо посмотрел на каменные ребра былого величия. Склеп. Гниющие останки утраченных святынь и призрачные тени превратились в кучи отбросов. И здесь пролетарии приложили свою мозолистую немытую лапу.
Мраморная крошка хрустела под ногами и, Дроздову казалось, что это толченые кости, выброшенные в бессильной злобе из могил. И все-таки город жил, жил своей неповторимой жизнью, боролся с кем – то невидимым и, побеждая, проигрывал.
Дроздов присел на обломок колонны и закурил, любуясь, как закатное солнце окрасило серые камни алыми мазками. Красиво и страшно, потому как впереди только кровь и дорога, ведущая в небытие. Дожился, бравый подполковник, докатился до ручки, и теперь на привидения потянуло.
– Александрос? – раздался рядом знакомый голос.
Дроздов от неожиданности вздрогнул и осмотрелся по сторонам. Никого. Проклятая немецкая мина! Надо будет показаться врачу, а то совсем плохой стал. Инкубчики, суккубчики! Господа большевички закрыли бордели, даже забыться негде! Оно и понятно, за расстрелами о бабах думать некогда, разве что как о пикантной мишени.
– Александрос! – опять раздался призыв и Дроздов в сердцах сплюнул.
– Не в хлеву находишься, сын мой! – прошелестел другой голос, скрипучий и до безобразия нудный.
Опять никого! Да что же это такое! Бедный Арвидас. Он наверное спятил подобным образом. Там тоже была женщина и тоже гречанка.
– Александрос! Не уходи! – взмолилась невидимая Гикия, – Я скоро…
Только этого не хватало! Похоже, собор открыт и все тихо. Никто и не узнает, что «красный» командир грехи замаливал, думал о душе, а не о мировой революции. Незаметно стемнело, и собор пропал, словно его и не было. Пропал не только собор, но и сам Севастополь стал призраком, легкой дымкой в ночи, кошмарным сном уставшего разума. А Херсонес? Сон стал призрачной явью, призрачной и неповторимой реальностью.
Александр остановился возле дома, обнесенного прочной стеной, постучал в ворота, требовательно постучал, как положено лохаргу, а не последнему метеку.
– Остановись, сын мой! – настойчиво потребовал кто-то, – Демоница смущает твою душу! Вот так ты воздаешь тому, кто лишь о спасении души радеет! Опомнись, нечестивец! Это тебе говорит епископ Иоанн! Не уподобляйся тем, кто безумством ввергнул душу в тенета греха и не внял промыслу божьему!
Дроздов еще раз ударил в ворота, и настырный голос исчез, растворился в пении цикад и недовольном рычании цепных псов за стеной. Ворота открыл мускулистый человек в набедренной повязке, поклонился и, знаком, приказал следовать за собой. Дроздов, удивляясь себе самому, принимал все как должное и прошел в дом.
Четыре юных рабыни встретили дорогого гостя и провели в комнату для омовений. Это было неповторимое блаженство, и Александр чуть не заснул. Не заснул? А может пора проснуться? Просыпаться вновь не хотелось. Нет в Совдепии такой божественности, и не будет уже никогда.
Александра одели в мягкую тогу, украсили голову венком и провели в роскошный атрий, где на ложе загадочно улыбалась Гикия, неповторимая, словно волшебный сон. Они были не одни. Общество разделял чернобородый мужчина, который лакомился оливками и слушал грустную мелодию флейты.
– Мудрый лохарг, раздели наш симпосий нешумный,
И расскажи, где ходил и что видел, в надежде,
Видеть меня, покорившую сердце героя,
– приветствовала Гикия дорогого гостя, протягивая к нему кратер с искрящимся напитком, – Невзгоды пусть убегут, и останется вечность,
Скрасить которую, нам не дано, потому что,
Каждый желает богам быть подобным и сверху,
Падает в Тартар, в объятья Коцита за дерзость!
– Даже так? – смутился Дроздов, но глоток чудесного зелья вернул, утраченный было, кураж, – Меня вызывают на дузль? И кто Ваш защитник, сударыня?
– Ты успокойся, мой друг, и послушай, не так ли?
Все из-за женщин деремся и войны, беды несут,
И становятся прахом народы, лишь по желанию,
Томных красавиц с сердцем, холодного гада,
– возразил чернобородый к явному неудовольствию Гикии.
– О, Диофант! Не достойно героя, который
Милостью высшей отмечен, бросить упреки,
Той, что спасла Херсонес от бесчестья,
Что делать, кто и с царицей в объятьях,
Иным же, равный союз все-ж милее, так
Хайре, славный лохарг и любимец Арея,
– подняла кратер черноволосая красавица и показала Александру на ложе.
От выпитого вина слегка зашумело в голове, и Дроздов с сожалением понял, что дуэли не будет. С одной стороны правильно, но куда дикому варвару понять этих благородных эллинов. По знаку хозяйки симпосия флейтистов сменили танцовщицы, каждая из которых могла усладить сердце самого разборчивого казановы. Неожиданно танцовщицы исчезли в серебристом сиянии и, в атрий вошла почтенная матрона. Небрежно кивнула Диофанту и посмотрела на гостя. Александр поклонился и почувствовал себя неловко в тоге, и дурацким венком на голове.
– Хайре, базилисса! – испуганно произнесла Гикия и виновато опустила голову.
Диофант улыбнулся только уголками губ, сделал бывшей архонтессе одним им понятный знак, и она облегченно вздохнула. Царица покачала головой, погрозила пальцем Диофанту и презрительно посмотрела на Гикию. Дева ни в коем разе не считала служанку соперницей себе, но променять госпожу на рабыню? Ревность? Ни в коем разе! Это удел смертных.
– Сроки исполнены, в круге священном желаю,
Слиться со светом предвечным, Палладий
Надо скорей поместить на алтарь и тогда уж
Многие час проклянут, что под небом родились!
Вижу желанье лохарга и скоро, он обретет
Что желает и вечность, героя уделом,
В мире подлунном, станет наградой!
Диофант поклонился владычице Херсонеса и вместе с ней стал тенью, размытой, почти неосязаемой, а потом и вовсе исчез, будто его и не было. Атрий, словно по волшебству, неуловимо изменился и стал одной из спален гинекея. Гикия вытерла заплаканные глаза и обняла своего избранника. Вечность вечностью, но против такой награды Александр ничуть не возражал. Он потерял счет часам и минутам, но все хорошее когда-нибудь должно окончиться. Пусть так, но если царица не врет впереди целая вечность, и торопиться совсем некуда.
Едва Дроздов вышел из гостеприимного дома архонтессы, как все растворилось в предрассветной дымке и только собачий лай на окраине Севастополя, да утренняя прохлада говорили о реальности. Тем не менее, на развалинах подполковник был не один, а как вышел за границу древних стен, так и вовсе стало страшно. Он ощущал запах гниющего болота, слышал шипение потревоженных гадов, но стоило обернуться и все прекращалось. Александр ускорил шаг и, незримый враг, бежал следом, ничуть не отставая до тех пор, пока первые лучи солнца не прогнали прочь назойливую тварь.
Глава 7
Вынужденный отдых в госпитале продлился не долго, ибо враги не дремали и революции требовались защитники. Врач качал головой, протестовал против своеволия, жаловался товарищу Пятакову, но через неделю больной таки покинул больницу. Врач только удивлялся одержимости чекиста. И это с ампутированной рукой и странными незаживающими ожогами на теле. Раненый так и не смог рассказать ничего вразумительного о травмах, кроме как о пытках в застенках инквизиции и казни на костре во имя революции.
Иосиф сидел у себя в кабинете и перебирал бумаги. Работать одной рукой было непривычно и неудобно, хотя бы потому, что нельзя одновременно курить и писать. Порой закрывал глаза и видел ухмылявшуюся физиономию фон Кернвальда, отомстившего сполна за топку бронепоезда и не только за нее. Полуреальный акт веры заронил полезную мысль. Настольной книгой оперуполномоченного стало потрепанное издание «Молота ведьм». Изучая этот фолиант, Иосиф лишний раз убеждался в несовершенстве пролетарских методов борьбы с врагами революции.
– Поликарпыч! – позвал Иосиф.
– Что случилось, товарищ Фишман! – отозвался помощник, – Сейчас!
Стук пишущей машинки резко оборвался и в кабинет вошел младший командир Яценко. Бывший рабочий хмуро посмотрел на командира, листавшего толстую книгу с картинками. Помещался совсем Иосиф Яковлевич на этой пакости, и хранит ее рядом с книгами Ильича.
– Опять эту срамотищу читаете? И не противно? – покачал головой Игнат, – Куча дел! Банда Ахмеда снова вырезала активистов, а Вы смотрите, как нужно ненормальных баб поджаривать!
– Ты ничего не понимаешь! – стукнул кулаком по столу Фишман, – Надо уметь развязывать языки, а главное верить в свою правоту. Помнишь, делали на той неделе обыск? Именно там я взял книгу и сразу понял, что в ней наша сила! Эх, переписать бы ее по-новому, да не умею! Убрать к чертовой матери поповщину, и тогда… Ладно! Пригласи ко мне гражданина Галдина.
– Есть! – вздохнул Яценко и вышел в коридор.
Фишман отложил в сторону книгу, отметил закладкой страницу и достал чистый лист бумаги. Закурил, обдумывая рапорт о неудавшейся операции под Сюйренью, виновником провала которой был Гаманенко. Конечно Гаманенко! Больше некому!
– Разрешите, товарищ оперуполномоченный! – сказал посетитель, переминаясь с ноги на ногу, – Я тут должен кое-что сообщить!
– Присаживайтесь! – буркнул Фишман, довольный тем, что с каждым днем сознательных граждан становилось все больше и больше, – Я внимательно слушаю Вас!
– Так вот! При белых я был личным шофером генерала Туркула, а на самом деле, собирал сведения для товарища Фрунзе и проводил агитацию среди обманутых граждан! Надо сказать, что Туркул до сих пор считает меня своим. Вы понимаете, что я ответственный работник и мне не нужно, чтобы меня порочили перед партией и народом.
– И кто же этим занимается? – улыбнулся Фишман, – Агенты Черного Барона? Они представились?
– Не знаю даже как сказать! – продолжил Галдин, – Ко мне сегодня утром пришел красноармеец. Явно не местный, искал квартиру. Я сказал, что койки не сдаю. Тогда он показал мою и Туркула фотографию и попросил передать записочку некоей Анне Генриховне Гросснер, проживающей с мужем на Приморском бульваре.
– Вот ты и попался, старая контра! – подумал Фишман, а вслух, – Записка при Вас?
– Вот, посмотрите! – протянул Галдин обрывок серой бумаги, – Что-то не по-нашенски!
– Когда надо передать записку? Мы должны вывести белую контру на чистую воду! – заявил Фишман, встал из-за стола, и прошелся по кабинету, – Вы передадите записку из рук в руки, и ни о чем не беспокойтесь. Наши товарищи сделают все остальное.
– Около восьми вечера я должен быть на Приморском, – пробормотал Галдин, – Боже, когда это закончится?
– Скоро Мировая революция и тогда будем спокойно жить, и работать! – успокоил посетителя Фишман, – А сегодня, без четверти восемь покажитесь на Графской пристани и ровно в восемь идите к дому, где живут Гросснеры. Передайте письмо и сразу уходите!
Фишман, тщательно выводя буквы, снял копию с послания, улыбнулся, пожал руку сознательному гражданину и отметил пропуск на выход. После ухода бывшего белогвардейца, пусть и по необходимости, но белогвардейца, Фишман опять раскрыл «Молот ведьм» и удовлетворенно хмыкнул. В его представлении Анна Генриховна была самой настоящей ведьмой, а ведьм следовало пытать и пытать так, чтобы не повторяться, а добровольное признание лишь усугубляет вину.
– Игнат!
– Что опять за спешка! Бумаг чертова прорва, а когда их печатать? – возмущался младший командир, – Без машинистки уже никак!
– Позови товарища Алксниса! Очень срочно! – не обращая внимания на причитания помощника, приказал Иосиф.
И снова изучение книги. Фишман уже жалел, что минули те времена, когда во имя святой цели можно было не стесняться в средствах. Почему есть классификации ведьм, а классификация контрреволюционеров отсутствует? Сжечь пару сотен контриков для проформы и сразу станет легче жить.
– Что читаем, Иосиф? – поинтересовался худющий и высокий как жердь литовец, входя в кабинет, – Ого! Хотя перевод и паршивый! Знаешь, я ведь учился на историко-филологическом, и подобной пакости начитался по самое не хочу. Что там у тебя стряслось?
– Перевести можешь?
– Посмотрим. Так! Однако, скажу я тебе! Обычное любовное послание, а вот тут кое что-о! Ровно в полдень на нашем месте! – зевнул Алкснис, – Ну ладно, занимайся дедукцией, а у меня работы до чертовой матери!
– Чем заниматься? – переспросил Фишман, но литовец уже вышел.
И снова книга. Иосифу очень понравился вопросник дознавателя, четкий, логичный и не оставлявший обвиненному ни малейшей лазейки к оправданию. Конечно, акт веры с предварительным удушением можно считать малодушием, но сам факт интересен тем, что за чистосердечное раскаяние надо платить и платить хорошо.
Чекист закрыл глаза и представил сотни и сотни костров, на которых корчились белые гады. Приятно, черт побери! А на трибуне стоит товарищ Ленин и вместе с пролетариатом поет «Интернационал» и чем ярче пламя, тем сильнее льется песня. И от этого гимна контру сгибает сильнее, чем от огня.
– Иосиф Яковлевич! Товарищ Фишман! – вторгся посторонний голос и прервал призрачный триумф, логичный ответ за «кровавое воскресение» 1905 года.
– А! Что случилось, Поликарпыч? – очнулся Иосиф и нервно закурил.
– Вас срочно вызывает товарищ Андрианов! – сообщил Игнат и опять покосился на книгу, – Тьфу, белиберда сраная! Уберите тую мерзость с глаз, бо в печку кину!
– Я тебе кину! – ударил кулаком по столу Фишман, – Тупица! Поучись с мое, а потом вякай!
Иосиф аккуратно запер книгу в ящик стола, вышел из кабинета и по длинному коридору направился в кабинет начальства. По дороге с кем-то здоровался, отвечал невпопад на вопросы коллег, а сам размышлял о проблемах «красной» инквизиции и «белых» еретиков.
– К Вам можно, Валентин Маркелович? – спросил Фишман, заглядывая в кабинет.
– Заходи, Иосиф! – ответил начальник, отложил в сторону папку и зевнул, – Поговорить надо! Посидим, покурим, чайком побалуемся и побеседуем о всякой всячине!
Фишман боязливо присел возле стола, достал папиросу и нервно размял табак.
– Что же произошло под Сюйренью? Я внимательно слушал бред, который ты нес в госпитале и ничего не понял! Призраки, ожившие рыцари и прочий бред, напомнили мне дешевый авантюрный роман. Кто такой Кернвальд? – говорил Андрианов, разливая по чашкам ароматный чай, – Тебе пришлось ампутировать руку, а ты все причитал о потерянных ногах! Уже хотели вызывать из Бахчисарая психиатра, но ты во-время очнулся.
– Я, Валентин Маркелович, мало что помню! – вздохнул Фишман, – Вышел на переговоры с Ахмедом, выстрел и больше ничего не помню. Отрядом командовал Гаманенко. А Кернвальд? Странно, что я о нем вспомнил. Мы учились в гимназии. Он был на несколько лет старше и постоянно издевался, называя меня «жидовской мордой». Потом встретились на фронте, и я его приказал спалить в топке бронепоезда, который мы отбили у шкуровцев.
– Так, так, так! Добрая душа у тебя, Иосиф, а главное отзывчивая, почти человеколюбивая! – улыбнулся Андрианов, – Ты материалы последнего пленума ЦК читал?
– Просмотрел, но подробно не читал, – промямлил Фишман, – А что?
– Вот именно, товарищ! – поднял вверх палец Валентин Маркелович, – В то время, как весь пролетариат добивает белую контру, изучает материалы партии и правительства, некоторые почитывают мракобесные книжонки! Враг не дремлет, а ты теряешь бдительность! Партбилет лежит непосильным грузом?
– Меня не поняли! – вяло возразил Фишман, – Там очень интересная методология допроса, после которого уже не отвертеться, а костры, как метод воспитания…
– Заткнись, идиот! – грюкнул кулаком по столу Андрианов, – Нас и так обвиняют во всех грехах! Вот костров нам только и не хватало! При мне кинешь в печку поповскую писанину, а сегодня вечером будешь на политзанятиях заниматься настоящим делом!
– Буду, товарищ Андрианов! Но не на политзанятиях! – закуривая очередную папиросу, ответил Иосиф, – Мне удалось найти доказательства связи мерзавца Гросснера с белым подпольем. Нам сообщили, что его жена является связной! Сегодня вечером попробуем вывести эту суку на чистую воду!
– А если будет молчать? И потом Гросснера заменить некем! Ясно? Поэтому пока никого не арестовывать! Разрешаю на политзанятиях не присутствовать, но материалы пленума проработать и показать мне конспект! – согласился Андрианов, – Сознательность и политграмота – прежде всего! Идите!
Фишман вышел от Андрианова в полном смятении, обиженный тем, что начальство так и не поняло всей глубины самой идеи «красной» инквизиции. Время было обеденное. Оперуполномоченный спустился в столовую на второй этаж и пристроился в хвосте длиннющей очереди. Коллеги сдержанно здоровались, сочувственно смотрели на пустой рукав, и отворачивались в сторону. Разговаривали как раз о пресловутом пленуме, словно других тем в жизни больше не существовало.
– Вам помочь, Иосиф Яковлевич? – спросила девушка, стоявшая в очереди рядом.
Иосиф посмотрел на поднос, понял, что с одной рукой не управится и, согласно кивнул. Заняли столик в глубине зала. Его спасительница, расставляя тарелки, улыбнулась и присела рядом.
– Спасибо, – выдавил из себя Фишман и принялся ковырять ложкой жиденький супчик без мяса, – Как Вас зовут, что-то не могу вспомнить?
– Марина! – рассмеялась девушка, – Я здесь недавно работаю машинисткой. Просто, видела, как Вас отвозили в госпиталь и просто…
– Не надо меня жалеть! – отрезал Иосиф, – Обойдусь, как-нибудь.
Марина не обиделась, подавила улыбку и продолжала с интересом рассматривать человека, бывшего по ее мнению местной знаменитостью. Девушка, для себя, решила, что Иосиф достаточно красив, хотя и бледен как покойник и поднялась из-за стола. Фишман доел без аппетита, посмотрел вслед Марине и неторопливо направился к выходу.
– Иосиф! Подожди! – окликнули сзади.
– А, это ты Ваня, – обернулся Фишман, узнав давнего знакомого, – Как дела? Давно не виделись.
– Мои, ни шатко, ни валко, а ты, я вижу, умудрился потерять клешню? Слышал, не сладко было под Сюйренью? – ответил Иван, – Просто чоновцы завтра идут против Ахмеда и, сам понимаешь, не хочется ошибиться.
– А ты не ошибайся! – отрезал Иосиф, – Не помню! Меня ранили, и я потерял сознание. Извини, у меня дела!
Совершенно выбитый из колеи, Фишман поднялся к себе в кабинет и растерялся, обнаружив там странного и, совершенно незнакомого, посетителя. Он сидел возле окна и с интересом листал «Молот ведьм», комментируя текст латинскими изречениями. Добро бы Кернвальд! Он хоть и призрак, но призрак знакомый, а этот сущее угробище, скелет обтянутый желтой пергаментной кожей.
– Кто ты такой? Почем опиум для народа? – промямлил Иосиф, – Иг…
Слова сами застряли в горле. Чекист бочком, бочком пробрался к столу и вооружился револьвером. Оружие выпало из рук и с глухим стуком упало на стол, когда Иосиф увидел под капюшоном до боли знакомое лицо, свое собственное лицо. Беззвучный смех в ушах и плоть осыпалась, оставив только скалящийся череп. Иосиф закрыл руками уши, зажмурил глаза, но ледяная речь не знала преград. Каждое слово подобно пуле пробивало, но не тело, а саму душу. Власть, ему предлагали власть над людьми, а за это… Так, сущую ерунду, поповские бредни и чепуху, не стоящую выеденного яйца.
Череп стучал зубами, улыбался, слушая признание чекиста, а тот повторял за за невидимым суфлером страшные слова: «Сим обещаю Великому Духу Люцифугу, Князю Демонов, что буду передавать ему души белой контры, дабы поступал с ними, как ему заблагорассудится, взамен же Люцифуг обещает мне власть на протяжении всей моей естественной жизни и скорую победу Мировой Революции. Если не смогу я предоставить души белой контры, то заменю их или моя душа отойдет к нему. К сему руку приложил Иосиф Яковлевич Фишман».
Страшилище спрятало договор, подписанный кровью, и растворилось в воздухе, словно его и не было. Точно! Не было его, а все приснилось от усталости и дурацкого воображения. Иосиф мрачно посмотрел на ящик стола с запертой в нем книгой и, позевывая, стал читать передовицу «Правды». Игнат, увидев начальство за столь праведным занятием, расплылся в улыбке и поставил на стол чашку «карабинского» чая.
– Иосиф Яковлевич! Вам пора с товарищами к Графской, – напомнил Яценко, – Хотя бы прикорнули и то дело, правда, бормотали во сне.
– Во сне? – удивился Фишман, – Я, что дрыхнул на работе?
– После обеда часика четыре таки покемарили! – кивнул помощник, – Да ничего страшного. Сказал, что вышли по делу, и собрал пару бумаг на подпись.
– Мда! И сколько натикало? – опешил Иосиф и посмотрел на часы, – Половина восьмого? Ну, ни хрена себе!
Почти летний вечер встретил чекиста жарой, криками чаек и противными воплями уличных торговцев. Фишман купил у самой крикливой тетки пачку папирос и устроился в скверике напротив дома, в котором жили Гросснеры. Хорошо. И все-таки что произошло в кабинете? Не черти же, в самом деле, сожрали четыре с лишним часа, и не подавились при этом, контры рогатые!
– Ну почему же сразу контры? Скорее пролетариат, угнетаемый деспотией херувимов и серафимов! – послышался рядом насмешливый голос, – Чем ты лучше чертей? Как и они выискиваешь грешников, судишь за прегрешения и убиваешь в зависимости от желания чертей более высокого ранга.
Иосиф покосился. Рядом, на лавочке, философствовал фон Кернвальд, не обращая ни малейшего внимания на испуганного чекиста. Фишман боязливо осмотрелся по сторонам, но прохожих мало интересовал человек, отдыхавший в парке.
– Йося, ты что, веришь во всю ту чепуху о светлом будущем? И чем все это отличается от религии? – философствовал бывший офицер, либо его светлый образ, – Все уже придумано до вас и вы способны лишь опорочить красивую добрую сказку для детей!
– В топке было не до умствований? – съязвил чекист, – Мы, таких как ты, даже в Аду найдем, и тогда за все ответите, сволочи!
Влюбленная парочка испуганно поднялась с соседней скамейки и удалилась в сторону моря, то и дело, оглядываясь на ненормального разговаривавшего сам с собой.
– Мне тебя жаль, Иосиф! – грустно улыбнулся фон Кернвальд, – Очень скоро моя топка покажется тебе приятной парилкой, по сравнению с тем, что тебя ожидает! Честь имею…
Призрак исчез также неожиданно, как и появился, растаял, словно туман, под солнцем. Иосиф очнулся от легких похлопываний по щекам. Открыл глаза и увидел мичмана, начальника патруля в сопровождении благообразного старичка с врачебным чемоданчиком в руках.
