Текст книги "Товарищ Богдан (сборник)"
Автор книги: Борис Раевский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)
– Извольте.
Бабушкин клал в чемоданчик еще пачку бумаги и уходил, опять бормоча, что нелинованная куда выгоднее линованной, и теперь-то ему на полгода за глаза хватит.
На улице он останавливался, вынимал из кармана «Екатеринославские ведомости», долго читал, то и дело бросая быстрые взгляды поверх газеты: нет ли слежки?
Все было спокойно. Бабушкин шел в третий магазин, покупал еще стопку бумаги и отправлялся к Матюхе.
На следующий день после работы он снова бродил по магазинам, но уже в другом конце города, и покупал теперь не бумагу, а краску.
То же самое чуть не каждый вечер проделывали и другие подпольщики. Приходилось приобретать бумагу и краску небольшими порциями в разных магазинах и тайком доставлять к Матюхе. Дело это было нудное, утомительное, но иначе – того и гляди навлечешь подозрение полиции.
Но самое трудное было впереди. Где устроить типографию? Как Скрыть ее от жандармов?
Можно надежно спрятать листовку, книгу, даже человека. Но типографию? Ведь она сама выдает себя охранке: и шумом машин, и тем, что в нее постоянно должны доставлять бумагу, краску, рукописи, а оттуда уносить готовую продукцию.
Поэтому-то обычно подпольные типографии существовали очень недолго. Выпустят одну-две листовки – и попались.
А еще чаще – и печатать не начнут, а охранка уже тут как тут.
Бабушкин знал даже такой случай, когда группа революционеров, едва построив печатный станок, вынуждена была сразу зарыть его в огороде, так как жандармы пронюхали о нем. Два года пролежал станок в земле, и революционерам так и не удалось извлечь его: охранка пристально следила за кружком. И только когда эта подпольная группа была разгромлена, полиция выкопала из земли заржавевший печатный станок.
После долгих поисков Бабушкин все же нашел удобное место для типографии: в деревне Шляховке, недалеко от Брянского завода.
Место очень подходящее: и не в самом городе, и в то же время – рядом с городом.
Прасковья Никитична с мужем долго бродила по деревне, придирчиво подбирая домик для покупки. Иван Васильевич входил в избу и заводил неторопливую «мужскую» беседу с хозяином: об урожае, о ценах на рынке, – а Прасковья Никитична сразу просила баб показать ей сад, огород, баньку.
И всегда особенно интересовалась подполом. Глубокий ли, сухой, не промерзает ли зимой, не осыпается ли земля?
«Хозяйственная молодуха, – думали владельцы дома. – Верно, собирается в подполе картошку, да капусту, да всякие соленья на зиму припасти».
Они, конечно, и не догадывались, что подпол интересовал Прасковью Никитичну гораздо больше самой избы. И вовсе не потому, что она хотела держать там овощи, маринады, варенья да соленья. Именно в подполе намеревался Бабушкин устроить типографию.
Наконец домик купили.
В субботу подписали «купчую». Прасковья Никитична нарочно пригласила присутствовать урядника – молодцеватого, с длинными усами и громким, хриплым голосом. Пусть видит – в домике все «чисто», люди въезжают степенные, богобоязненные.
Передав хозяину деньги, выделенные городским комитетом партии, Бабушкин троекратно расцеловался с ним.
– Мы здесь ладно жили, худа не знали и тебе того желаю, – сказал бывший хозяин.
Еще раз пересчитав кредитки, он завернул их в красную тряпицу и сунул глубоко за голенище.
Бабы заголосили, словно в доме был покойник. Прасковья Никитична тоже всхлипывала, вытирая глаза концом шали. Потом выскочила в сени, принесла полуштоф. Разлила водку по стаканам, поднесла бывшему хозяину дома, и мужу, и уряднику…
В воскресенье утром к опустевшему домику подъехала телега с вещами и мебелью. Прасковья Никитична сидела на возу, придерживая рукой зеркало. Иван Васильевич шагал рядом. Из соседних домов прибежали ребятишки, потом подошли и взрослые.
– Давай-кось подмогу, соседушка, – сказал Ивану Васильевичу молодой мужик в щеголеватых сапогах.
Вдвоем они взяли сундук и потащили его в дом.
– Одначе чижолый, – крякнул мужик, поставив сундук в горницу.
– Да, весит, – согласился Бабушкин. – Жинка туда и муку, и крупу – все запасы загрузила.
Они вышли к возу и взяли по корзине.
– А тута, пожалуй, посуда всякая, железяки, – сказал мужик. – Прямо руку оттянуло.
– Посуда, – подтвердил Иван Васильевич. – И еще головка от швейной машинки.
Не объяснять же, что в сундуках и корзинах лежит разобранный печатный станок?!
На очередном заседании городского комитета партии Бабушкин доложил: типография готова.
– Но приходить туда, – сказал он, – могут только четверо «наборщиков» и «печатников». Всем остальным – обижайтесь не обижайтесь – вход строго запрещен.
Для пущей верности Иван Васильевич даже не назвал адреса типографии. Подпольщики не обиделись, они знали – только так можно уберечь типографию от глаз шпиков и жандармов.
Приближалось Первое мая.
– Давайте для начала выпустим первомайский листок, – предложил Бабушкин.
Он вынул из кармана текст прокламации и прочитал. Городской комитет партии одобрил его.
Той же ночью в глубоком подполье маленького деревенского домика началась упорная, тайная работа.
Подпол был темный, тесный, душный, и главное – низкий. Выпрямишься – стукнешься головой о потолок. Приходилось работать согнувшись, сразу заныла шея и спина. Воздуха и так не хватало, а от трех керосиновых ламп, поставленных в разных углах подпола, от острого запаха краски, клея и плесени нечем было дышать. По сырым стенам бесшумно скатывались мутные струйки воды.
Бабушкин сам набрал первый листок. Делал он это гораздо хуже старика наборщика, которого видел в типографии. Свинцовые буквы плохо слушались его, выскакивали из узловатых пальцев. Старик наборщик на ощупь чувствовал, какая буква у него в руке, а Бабушкину приходилось разглядывать каждую литеру, тем более что шрифт старый, да и освещен подпол тускло. Когда набор был почти готов, Иван Васильевич неосторожным движением рассыпал его на пол. Пришлось начать все сызнова.
Но постепенно работа наладилась.
Матюха самодельным валиком накатывал краску на шрифт. Старый друг Бабушкина еще по Питеру, рабочий Петр Морозов, пожилой, приземистый, накладывал бумагу. Морозов недавно приехал из Сольвычегодска, куда его выслала столичная полиция, и теперь поселился в Екатеринославе.
Бабушкин, навалясь грудью на легкий валик, обтянутый холщовым полотенцем, прокатывал его по раме. Морозов снимал готовые листки и развешивал их для просушки на нитки, натянутые из угла в угол по всему подполу. Потом он убирал высохшие листки, считал их и складывал в стопки.
– Вот теперь мы – настоящие подпольщики, – шутил Бабушкин, смахивая пот со лба. – Под пол зарылись, как кроты.
По тихой деревенской улице возле типографии всю ночь ходила Прасковья Никитична в пальто и шерстяном платке. Она то присаживалась на завалинке дома, то стояла, прислонясь к забору, то доходила до ближайшего угла, внимательно оглядывала все вокруг и снова поворачивала к маленькому домику.
Ей казалось: она видит, как за бревенчатыми стенами домика одна за другой печатаются листовки. Завтра они разлетятся по городу, их уже ждут тысячи рабочих.
Прасковье Никитичне хотелось запеть: радость переполняла ее. Но она не пела. Жена Бабушкина несла караул, и если бы она запела, в типографии немедленно прекратилась бы работа: тревога!
Бабушкин и его друзья, скинув пиджаки, закатав рукава рубах, трудились всю ночь в тесном, сыром подполе, где с потолка то и дело срывались крупные капли воды. Они очень устали, но все же к рассвету три тысячи свеженьких, еще пахнущих краской первомайских листков лежали стопками на табуретках и во всех углах подпола.
Прокламации звали рабочих к сплочению, усилению борьбы с капиталистами. Листки получились красивые. По краям в виде рамки был крупно набран лозунг:
«8 часов работы! 8 часов отдыха! 8 часов сна!»
Внизу чернела внушительная подпись:
«Екатеринославский комитет РСДРП».
…Между тем ротмистр Кременецкий тоже не терял времени даром. Частые стачки и волнения на заводах лишили его покоя. Ротмистр поставил на ноги всю жандармерию, полицию, но и этого ему показалось мало. В Петербург полетела тревожная телеграмма.
Вскоре на екатеринославском вокзале высадилась большая группа людей: кто в шляпе, кто в фуражке, некоторые в пальто, другие в плащах, в чиновничьих шинелях, а один верзила в косоворотке и брюках «навыпуск» напоминал мастерового. Но было что-то общее в этих разных людях: все они приехали без багажа, с маленькими баульчиками и чемоданчиками и все старались держаться незаметно, не привлекая внимания пассажиров.
«Наверно, завербованные на прокладку трамвая!» – подумала торговка пирогами на вокзальной площади.
Но она ошиблась. Это прибыл в Екатеринослав со специальным заданием – «искоренить крамолу» – особый «летучий отряд филеров». Петербургская охранка не поскупилась: она послала на помощь своему собрату отборных столичных шпиков.
Ранней весной, холодными ночами, по улицам обычно тихого, сонного Екатеринослава теперь «прогуливалось» столько жандармов, полицейских и шпиков, что трактирщики даже не закрывали своих заведений. Надо же чем-нибудь согреться господам полицейским!
…На рассвете, закончив печатание листовок, подпольщики поодиночке покинули типографию.
Утро было тихое, но холодное. На деревьях – ни листочек не шелохнется. После лихорадочной ночной работы в душном, пропахшем керосином и краской подполе такое свежее утро бодрило и радовало. Каждый из подпольщиков под рубашкой, под пальто был обложен пачками прокламаций: теперь, если жандармы и обнаружат типографию, изъять листки им все равно не удастся!
Бабушкин договорился с товарищами: вечером все явятся в трактир «Днепр», чтобы ночью одновременно во всем городе расклеить боевые листки.
И вот наступил вечер. Все собрались в «Днепре» – маленьком трактире, втиснутом в сводчатый полуподвал на окраине города. Заняли два столика, заказали пиво. Матюха нарочно горланил пьяным голосом частушки, заглушая граммофон. Потом, без всякого перерыва, затянул «Среди долины ровныя…»
Только Петр Морозов запаздывал. Это было не похоже на старого, испытанного революционера, привыкшего к точности. Подпольщики тревожились. Прошло полчаса, час…
Морозов не приходил.
«Арестован, – решил Бабушкин и с горечью подумал: – Вот не везет Петру: только-только из ссылки и опять – в тюрьму!»
Но он был уверен: Морозов, конечно, не выдаст жандармам ни типографии, ни товарищей. И Бабушкин распорядился – начать расклейку прокламаций. Время не ждало. Однако Иван Васильевич предупредил друзей: теперь, когда Морозов, вероятно, схвачен полицией, нужна особая осмотрительность. Филеры, очевидно, настороже. Малейшая ошибка поведет к провалу.
– Понятно, – сказали товарищи и группами по трое, с пачками листовок и баночками клея, тихо разошлись по ночному городу.
Начался дождь. Крупные, похожие на град, капли прыгали по камням.
Матюха повел свою «тройку» в центр города. Сегодня они двигались особенно осторожно. Идущий впереди украдкой быстро мазал стену клеем и шел дальше. На углу он останавливался и внимательно оглядывал улицу. Идущий вторым пришлепывал к стене листовку и разглаживал ее. Матюха, идущий последним, в это время стоял на другом конце улицы, чтобы в случае опасности свистом или пением предупредить друзей. «Разукрасив» одну улицу и убедившись, что все в порядке, подпольщики такой же цепочкой переходили на соседнюю.
Как ни странно, именно сегодня улицы, притом в центре, где всегда шныряло много шпиков и полицейских, были удивительно пустынны. Казалось, жандармы и полицейские словно исчезли. А весь отряд петербургских филеров будто бы срочно отозвали обратно в столицу.
Подпольщики быстро закончили свое дело и, удивленные и даже слегка обеспокоенные такой странной тишиной, разошлись по домам.
И только через несколько недель все разъяснилось.
Оказывается, Петра Морозова, который жил в окрестностях Екатеринослава, на вокзале схватили жандармы. При нем обнаружили пачку листовок. Филеры обрадовались. «Преступник» был немедленно доставлен к Кременецкому.
Молодой ротмистр, возбужденно потирая руки, радостно бегал по кабинету. Наконец-то! Наконец-то ему повезло!
– Где достал листовки? – стараясь ошеломить пожилого, сутулого, похожего на деревенского мужика Морозова, свирепо заорал Кременецкий.
Морозов сделал вид, что он и в самом деле страшно испугался.
– Помилуйте, ваше благородие, – дрожащим голосом забормотал он. – Чтоб мне провалиться! Вот как перед богом, всю правду доложу.
– Ну, говори же, говори! – нетерпеливо закричал Кременецкий.
– Как на духу, – бормотал Морозов. – Подсел, значится, ко мне на вокзале какой-то смутьян. И речи крамольные завел. Потом сунул мне эти самые листовки, велел, значится, раздать друзьям, а самому сегодня ночью прийти на собрание.
– Какое собрание? Где?
– Тайное собрание, – испуганно продолжал Морозов. – Возле железнодорожного моста… Там, в лесочке, знаете? Как на духу, истинную правду говорю, господин начальник, а уж вы меня выпустите, Христа ради.
Кременецкий решил: настал удобный момент провести «ликвидацию» подпольщиков.
«Этот Морозов, конечно, врет, что получил листовки неизвестно от кого, – подумал Кременецкий. – Сам он бунтовщик и подпольщик. Просто жила слаба: стар уже. Струсил и выдает всех, лишь бы свою шкуру спасти. Наконец-то мне повезло!»
По приказу Кременецкого переодетые городовые с вечера расположились в леске. Некоторые из них держали в руках удочки, будто направлялись на рыбалку; другие – по двое, по трое – сидели на пеньках вокруг разложенных на газете закусок и бутылок водки. Филеры залегли в кустах и под видом подгулявших парней катались на лодках по реке.
Ротмистр Кременецкий лично руководил этой важной операцией. Он надел простые домотканые штаны, напялил армяк, подпоясался широким красным кушаком и в таком виде с вечера бродил у моста. Как назло, зарядил дождь. Уже через час ротмистр вымок до нитки.
На ближайшем хуторе, по распоряжению Кременецкого, на всякий случай сидели два шпика с лошадьми. Ротмистр стянул с одного из них сухое платье, переоделся и снова вышел «на охоту».
Однако подпольщики все еще не показывались.
«Наверное, дождя испугались, – лязгая зубами на холодном ветру, думал Кременецкий. – Ничего, подожду еще, дождь кончится, и они придут».
…До самого рассвета, дважды меняя мокрое платье, ругаясь на чем свет стоит, но все еще не теряя надежду накрыть смутьянов, бродил Кременецкий возле моста. И только ранним утром он снял засаду и на пролетке помчался в жандармское управление.
– Немедленно доставить из тюрьмы Морозова! – заорал он дежурному. – Ну и пропишу я сейчас этому скоту!.
Между тем жандармы, полицейские, филеры, насквозь промокшие и продрогшие, возвращались из лесу, с реки. И, словно дразня их, в первых лучах солнца, на заборах, на стенах домов, на деревьях и столбах белели листовки. Хоть они подмокли на дожде, но все так же четко чернели лозунги:
«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»
«8 часов работы! 8 часов отдыха! 8 часов сна!»
Возле каждой листовки толпились рабочие: они направлялись на заводы, к станкам. До гудка оставалось немного времени, все спешили прочитать свежие прокламации.
– Знатно сделано! – переговаривались рабочие. – И листок толковый, и напечатано хорошо!
– Молодцы ребята! – говорили другие. – Смотри-ка ты, настоящую типографию завели!
Полицейские срывали прокламации со стен и спешили к Кременецкому. Вскоре у него на столе уже лежала груда мокрых бумажек.
– Перестаньте таскать эту пакость! – наконец, не выдержав, в бешенстве заорал ротмистр. – У меня и так их уже достаточно! – Он яростно ткнул рукой в толстую пачку, отнятую у Морозова.
Когда Петра Морозова ввели в кабинет Кременецкого, ротмистр, сидя за столом, обхватив голову руками, встретил его истошным воем:
– Обману-ул, сук-кин сын!.
– Как обманул? – смиренно спросил Морозов.
– «Как обманул»?! – сердито передразнил его Кременецкий. – Где же твое собрание? Около моста, в лесочке.
– А разве не было? – притворно изумился Морозов.
– Вот именно не было. Я сам всю ночь под дождем, как пес шелудивый, мок…
– А может, отменили собрание?
– Я вот самого тебя отменю, сволочь! – заорал ротмистр и с размаху ударил Морозова по лицу.
Тот упал.
– В тюрьме сгною! – неистовствовал Кременецкий, пиная Морозова сапогами.
– Убрать эту падаль, – приказал он жандармам. – И немедленно устроить обыск во всех типографиях. Сличите шрифты! Выясните, где печаталось это безобразие!
Но обыски ничего не дали. Бабушкин оказался хитрее Кременецкого.
В те вечера, когда типография не работала, Прасковья Никитична приглашала к себе домой соседок: то лузгали семечки, перемывая косточки ближним, то вязали, то песни пели. Прасковья Никитична устраивала у себя эти «посиделки» нарочно: если какой-нибудь дошлый шпик теперь поинтересуется насчет ее дома, – все бабы в один голос заявят, что ничего крамольного здесь не водится.
А когда около бревенчатого деревенского домика все же стал подозрительно часто «прогуливаться» какой-то «дьякон», Бабушкин немедленно перевел нелегальную типографию в другое помещение.
У Ивана Васильевича зародилась новая смелая мысль. Подпольная типография работала бесперебойно. Это хорошо. Но листовки листовками, а Бабушкин уже строил планы издания боевой газеты.
«Выезжаю завтра. Встречай…»
Поздно вечером возвращался Бабушкин с рабочего собрания.
Шагал он медленно. Устал за день.
Уже три года прожил Бабушкин здесь, в Екатеринославе. Привык постепенно к этому южному городу. А вначале, когда выслали сюда из Питера, – каким все казалось странным, даже чудным.
Бабушкин свернул. Вон уже виден его дом. Иван Васильевич ускорил шаги. Пашенька, конечно, заждалась. И ведь как скверно получается! Каждый день хочет он прийти пораньше. Сходить с Пашей в сад или просто хоть побродить вдвоем по берегу Днепра. И никогда не выходит. Все что-нибудь да помешает. Да, невесело, наверно, быть его женой. Женой подпольщика.
Вспомнил Бабушкин, как в первые дни после женитьбы пугалась Паша каждого стука на крыльце – все чудилось ей, что это жандармские с подковками сапоги громыхают. Потом помаленьку привыкла, освоилась.
Освоилась, да не совсем. Как-то призналась Бабушкину – очень хотелось бы ей иметь свое жилище, детей. Жить спокойно и незатейливо, как все вокруг живут.
Но видно – не судьба.
Приблизившись к дому, Бабушкин замедлил шаги.
Опять на лавочке, неподалеку от их крыльца, сидел тот парень. Да, тот самый… Лет двадцати, в желтой косоворотке, щеголевато подпоясанной шелковым шнурком с кистями на конце, и в фуражке с лаковым козырьком.
Который раз уже встречал его Бабушкин!
Парень то дремал на скамейке, то подолгу глядел в газету так настойчиво, будто пытался выучить ее наизусть. А несколько раз сидел он с гармошкой. И что-то наигрывал. Тихо. Словно только для себя самого. И слушал, прикрыв глаза, склонив ухо к самой гармошке.
Что за парень? Просто живет здесь, по-соседству? Или…
«Проверим», – решил Бабушкин.
Он вошел в дом, жена сразу стала хлопотливо накрывать на стол.
– Я сейчас, Пашенька, – виновато сказал Бабушкин. – Через пяток минут.
Пошарил глазами вокруг. Ага, из-под кровати торчит чемодан! Годится.
С большим коричневым чемоданом вышел на улицу.
Парень все еще сидел на скамейке.
Бабушкин быстро прошагал мимо него, будто очень торопился доставить чемодан туда, где его с нетерпением ждут.
Дремавший парень сразу встрепенулся, приоткрыл глаза, настороженно следя за Бабушкиным из-под низко надвинутой фуражки.
Иван Васильевич стремительно прошел до перекрестка, свернул за угол и сразу остановился.
Дальше все случилось, как он и предполагал.
Вскоре из-за угла выскочил парень и с разгона налетел на Бабушкина, который нарочно выставил вперед кулак.
– Простите-с. Кажется, я это… обеспокоил вас? – замялся парень, потирая живот, ушибленный о твердый, как булыжник, кулак Бабушкина.
– Пустяки! – усмехнулся Бабушкин. – Кажется, наоборот, я вас зашиб невзначай?!
Бабушкин вернулся домой. Задвинул под кровать чемодан и сел за стол.
Ужинал.
Паша молча сидела рядом. Нет, она не спрашивала, зачем это муж вдруг схватил чемодан и куда-то помчался. Захочет – сам расскажет. А не скажет – значит, нельзя.
А Бабушкин ел и думал:
«Сигнал! Значит, пора мне сматывать удочки».
Он уже давно чувствовал: с каждым днем охранка все пристальней следит за ним. И теперь – этот парень.
– Знаешь, Пашенька, – сказал Бабушкин, поужинав. – А не надоел тебе этот паршивый Екатеринослав?
Жена широко открыла глаза. Была она маленькая, худенькая. А глаза огромные, как блюдца.
– Вот новость! – сказала она. – Еще вчера ты вроде бы нахваливал наш город? И красавец он, и Днепр… А сегодня – уж так прямо и паршивый?
– Да, Пашенька. Сегодня я разобрался – грязный, вонючий, пыльный городишко. Что в нем хорошего?
Бабушкин засмеялся и обнял жену.
– А вот знаешь, есть такой град Смоленск. Вот это да! Великолепный городище! И вишни там – ого! – Бабушкин подмигнул жене.
Паша усмехнулась. Муж знал, что она больше всего на свете любит вишни.
Дальше разговор продолжался уже в другом, вовсе не шутливом духе. Бабушкин помрачнел и сказал:
– Надо ехать, Паша.
Жена кивнула.
Нет, не хотелось ей вот так, вдруг, покидать город, где прошла вся ее юность, где познакомилась с Бабушкиным… Но раз надо…
На следующее утро Бабушкин сходил за извозчиком. Сам погрузил в пролетку два чемодана.
Жена уехала на вокзал.
Провожать ее Бабушкин не поехал, хотя и очень хотелось. Но – нельзя. Пусть шпик, если наблюдает за ним, не тревожится. Он – тут. Вот сидит, как нарочно, у окошка. А то шпик помчится за женой на вокзал, выяснит, что уехала она в Смоленск. Нет, придется обойтись без проводов.
Бабушкин сидел дома, у окна, а сам думал: интересно, кто заменил того парня в желтой косоворотке с шелковым поясом-шнурком?
Может быть, эта вот торговка семечками? Чего она расселась тут, возле его дома? Ишь, бойкое место нашла! Да тут у нее за весь день даже на гривенник не купят!
А может, вот тот точильщик ножей? Он, кажется, уже третий раз за утро проходит туда-обратно по улице.
Чутье не обманывало Бабушкина. Ротмистр Кременецкий – начальник екатеринославского жандармского управления – уже давно напал на его след. Хитрый и опытный ротмистр выжидал. Он знал: главное – не торопиться. Этот поднадзорный никуда не денется. А следя за ним, узнаешь и всех его друзей-товарищей. И в нужный момент не составит труда схватить сразу всех.
«Куда же податься? – беспокойно думал Бабушкин. – Где теперь Владимир Ильич? Надо бы связаться с ним…»
Иван Васильевич прикрыл глаза. И сразу память четко вырвала из темноты. Вот Ульянов. Бодрый, оживленный. Глаза его улыбаются. И весь он – как сгусток энергии. Таким Бабушкин видел его последний раз. В Питере, лет пять назад, перед арестом. Как раз недавно кончилась стачка на фабрике Торнтона. Ткачи послушались Ильича, действовали дружно, напористо и заставили хозяев-англичан пойти на уступки.
«Наверно, Владимира Ильича уже нет в Сибири, – подумал Бабушкин. – Его трехлетняя ссылка как раз недавно должна была кончиться. Но где же он теперь?»
Иван Васильевич беспокойно расхаживал по комнате. Да, ждать дольше невозможно. Вчера вот опять увязался шпик. И нахально, почти не таясь, таскался за ним по городу.
«Завтра утром еду в Смоленск, – решил Бабушкин. – А там уж погляжу».
Надев пальто и шляпу, он зашагал на почтамт. Надо перед отъездом проверить, нет ли писем для него.
Подойдя к окошку «до востребования», Бабушкин протянул паспорт.
– Пожалуйста, господин Вязьмин, – сказал почтовый чиновник, выложив конверт на широкий барьер. – Только что прибыло..
Бабушкин и бровью не повел, когда его назвали Вязьминым. Скрываясь от полиции, он сменил уже две фамилии.
Тут же, на почтамте, Иван Васильевич сел на скамью и, прежде чем вскрыть конверт, внимательно оглядел его.
«Кажется, какой-то любопытный уже просмотрел мою корреспонденцию», – усмехнулся он.
То место на конверте, где желтела полоска клея, было чуточку повреждено. Будто кто-то осторожно вскрыл его, а потом опять старательно заклеил.
Развернув письмо, Иван Васильевич стал читать:
«Дорогой Афанасий Прокофьич! Должен сообщить тебе пренеприятное известие: наша дражайшая тетя Поля вывалилась из окна с четвертого этажа и сразу отдала богу душу».
Иван Васильевич не стал читать дальше. Смерть дражайшей тетушки, казалось, нисколько не взволновала его.
Сунув письмо в карман, он пошел домой.
Запершись в комнате, Бабушкин задернул занавеску на окне и, хотя было еще совсем светло, зажег свечу. Потом вынул из кармана письмо, расправил его и стал осторожно подогревать над острым язычком пламени.
Бумага пожелтела, покоробилась, кое-где появились бурые пятна-ожоги. И вдруг между строчек письма четко выступила новая строчка:
«Прошу немедленно приехать. Николай Петрович».
Иван Васильевич чуть не вскрикнул от радости. «Николай Петрович» – это же Ильич! Старое подпольное имя Ульянова. Значит, Ильич на свободе. Ждет его, зовет!
Бабушкин еще раз внимательно оглядел конверт. Штамп пункта отправления – Псков. Вот где теперь Ильич! Значит, прощай, Екатеринослав. Он едет в Псков. И сейчас же!
Иван Васильевич хотел уже сжечь письмо, но подумал:
«А куда же явиться во Пскове? Как разыскать там Ильича?»
Бабушкин в раздумье стал вертеть письмо и так, и этак; снова внимательно перечитал его. Наверно, где-то указан псковский адрес Николая Петровича. Но где?
Он опять прогрел весь лист над свечой. Делал это аккуратно, неторопливо. Ни одной новой строчки не проявилось.
«Ну, ничего. Невелик город – Псков, – утешил себя Бабушкин. – Разыщу».
И тут у него мелькнула догадка. Конверт! Может быть, на конверте написан молоком нужный адрес? Иван Васильевич быстро «подрумянил» конверт над свечой. Так и есть! В углу проступили три слова – адрес.
Бабушкин несколько раз шепотом повторил его. Проверил: твердо ли запомнил? Потом разорвал письмо на длинные полоски и сжег на свечке.
Быстро упаковал самое необходимое в маленький чемоданчик. Оглядел комнату: нет ли чего запретного?
В углу, возле кровати, стояла на полу маленькая корзинка. С такими ходят по грибы. Бабушкин обычно хранил в этой корзинке все «бумажное». И хотя помнил, что корзинка пуста, на всякий случай еще раз заглянул в нее. Да, пусто.
Простой стол, железная кровать, две табуретки, тиски, привинченные к прибитой в углу толстой доске, заменявшей ему верстак, – все это Бабушкин решил бросить.
Если тащить мебель с собой, жандармы, конечно, поймут, что он уезжает, и непременно задержат.
«Хорошо хоть жена кое-что увезла в Смоленск, – подумал Бабушкин. – Белье да одежду. А то пропало бы все ни за грош».
Он вышел на улицу, насвистывая что-то веселенькое, помахивая маленьким чемоданчиком. Казалось, он идет то ли в баню, то ли к знакомым.
Иван Васильевич не поехал прямо на вокзал. Неторопливо прошел в центр города и остановился на проспекте, у витрины мехового магазина, словно изучая лежащие за стеклом бобровые, соболиные, каракулевые шкурки.
Краем глаза он быстро окинул проспект. Так и есть! Неподалеку, возле парикмахерской, тоже остановился низенький человек в черном пальто и котелке. Он, как и Бабушкин, делал вид, что внимательно разглядывает рисунки модных причесок на витрине. Лицо у него было маленькое, плоское. Взгляд, когда он отводил глаза от витрины, упорно скользил мимо Бабушкина, словно тот совершенно не интересовал его.
«Шпик. И притом не из ловких», – понял Бабушкин.
Маршрут пришлось изменить. Идти на вокзал невозможно – шпик увяжется следом.
«Вот обида! Неужели как раз сегодня, в последний мой екатеринославский день, и схватят?» – хмурился Иван Васильевич, неторопливо шагая по проспекту.
Надо было что-то изобрести, как-то отделаться от шпика. Но как?
Бабушкин гулял долго; в голову лезли всякие способы побега, но он отвергал их один за другим. Все рискованно, а хотелось действовать наверняка. Уж очень досадно попасться в последний день.
Вдруг в глаза бросилась вывеска: «Почта, телеграф».
«Ага! Кажется, придумал!»
Иван Васильевич быстро взбежал на две ступеньки, толкнул деревянную дверь и прошел на телеграф. Взял бланк, сел к столику, задумчиво поглаживая кончиком деревянной ручки усы. Краем глаза заметил: шпик тоже вошел на почту.
На бланке, в графе «кому», Бабушкин написал фамилию жены, но не настоящую, а «Вязьмина». Над графой «куда» слегка задумался. Жена находилась в Смоленске, но Иван Васильевич не собирался посылать телеграмму туда. Обмакнув перо, он решительно написал: «Минск». Какую бы улицу придумать? Написал: «Губернаторская, 6». Губернаторские-то уж, наверно, в каждом городе есть!
Дальше перо скользило без задержки:
«Выезжаю завтра. Встречай. Вагон восьмой. Целую».
Денег у Бабушкина было мало, жалко тратить на всякие там «целую», тем более что поцелуи не дойдут до жены, да что поделаешь!
Бабушкин помахал бланком, чтобы просохли чернила, и протянул его в окошечко, где сидел сутулый, пожилой чиновник. Заплатил за телеграмму, взял чемоданчик и, не глядя по сторонам, вышел на улицу.
Медленно проходя по тротуару мимо окон почты, заглянул внутрь помещения. Ну, конечно! Шпик что-то торопливо доказывал сутулому чиновнику.
«Интересуется, что я в телеграмме написал, – усмехнулся Бабушкин. – Пусть почитает. Для него и написано. Авось до завтра успокоится…»
Свернув за угол, он крикнул извозчика и умчался на вокзал.
Той же ночью дом на Третьей Чечелевке был окружен цепью городовых. Высокий, щеголеватый пристав в сопровождении двух полицейских подошел к двери и постучал. Никто не ответил. Пристав постучал вторично. Снова тишина. Полицейские хотели уже выломать дверь, когда из соседней квартиры высунулась заспанная хозяйка дома.
– Где постоялец? – грозно набросился на нее пристав.
– Слесарь-то? – переспросила хозяйка. – А кто его ведает, батюшка! Дома он нонича чегой-то не ночует.
Пристав нахмурился. Сердито подумал:
«Как же так? Жене телеграфировал в Минск: „Выезжаю завтра. Встречай“. Неужто обманул?»
Еле сдерживая злость, крикнул:
– Обыскать квартиру!
Полицейские потребовали у хозяйки ключ и вошли в комнату Бабушкина.
По беспорядку в комнате, отсутствию одежды опытный глаз пристава сразу почуял: «птичка улетела».
– Проворонили! – зло крикнул он и опустился на табурет. Но тотчас вскочил и выругался: спиною он больно ударился о тиски.
Пристав понимал: искать что-нибудь после отъезда «Вязьмина» глупо и смешно, но нельзя же просто так повернуться и уйти несолоно хлебавши!
Обыск начался.
А в это время Бабушкин, подложив под голову коричневый чемоданчик, лежал на верхней полке.
В вагоне было очень тесно. Пассажиры дремали лежа и сидя. Болтались головы, торчали, свисая с полки, длинные голые ноги. Кто-то стонал и хрипел, словно его душили.
