Текст книги "Товарищ Богдан (сборник)"
Автор книги: Борис Раевский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)
Коробейник
Ранним весенним утром по лесу шел человек.
Лес уже проснулся. Острые лучи солнца, пронизывая молодые, еще не густые кроны деревьев, сверкали, как блестящие серебряные нити. Казалось, какой-то великан развесил по лесу гигантский елочный «дождь».
Под ногами мягко чмокали влажные прошлогодние листья. Терпко пахло хвоей, мхом, отходящей после зимней спячки землей, прелыми листьями. Дразнящие, хмельные ароматы.
Мужчина, шедший по глухим лесным тропинкам, был одет в высокие сапоги с заправленными в них брюками, простой пиджак и картуз. На груди его, на широком ремне висел легкий деревянный лоток, какие носили в те годы коробейники; в руке путник держал тяжелую, суковатую палку.
Это был Бабушкин. В семь утра он вышел из Покрова – маленького городка, скорее похожего на большую деревню. Путь его лежал в Орехово-Зуево: восемнадцать верст вековыми, дремучими «морозовскими» лесами.
Хотя идти было не близко, Иван Васильевич шагал легко и с удовольствием. Далекий поход радовал его. Около ручья он остановился. Ручеек был маленький, тихий и какой-то неприметный. Бабушкин положил палку, снял лоток, сел на огромный камень, помыл руки в ручье, потом, зачерпывая воду горстью, неторопливо сделал несколько глотков. Вода была холодная, от нее даже заныли зубы.
Вот уже, наверно, двадцатый раз за последние месяцы совершает Иван Васильевич один и тот же путь по лесу: из Покрова в Орехово. Ходил он этими извилистыми тропинками и зимой, когда чистый, голубоватый, хрустящий под ногами снег покрывал дороги, идет и теперь, весной. И всегда вспоминает, как мальчишкой, лет двадцать назад, пас он с дедом коров у себя на родине, в Леденгском, и часто забредал в такие же глухие леса.
Отдохнув у ручья, Бабушкин встал, повесил на грудь лоток и зашагал дальше. В легком деревянном лотке лежало несколько кусков ситца: темно-синий с цветочками, белый в разноцветную крапинку и ярко-красный.
«Заправский коробейник», – подумал Иван Васильевич и, как всегда при этой мысли, улыбнулся.
…Кем только не был за последние год-два Бабушкин, куда не забрасывала судьба его и Прасковью Никитичну!
Но охранка нигде не давала им задерживаться.
Новый город – новая профессия. В Покрове Бабушкин стал выдавать себя за коммивояжера-коробейника.
– Удобная работа, – посмеиваясь, говорил он жене. – Ходи куда хочешь, беседуй с кем хочешь!
Одно только смущало его: коммивояжер – это агент по продаже товаров. Коммивояжеры обычно ходят с маленькими изящными саквояжами, в которых уложены образцы пуговиц, сукон, новых патентованных подтяжек, модных галстуков. А у Бабушкина не было ни изящного чемоданчика, ни образцов товаров. И купить – денег нет.
Помогла Прасковья Никитична, раздобывшая у соседок несколько обрезков ситца.
– Чем не образцы? – грустно усмехаясь, сказала она. – Ходи по селам, предлагай свой товар. Будто работаешь у Морозова или еще у кого из «тузов».
Мысль оказалась удачной. Ведь маленький городок Покров находился недалеко от Орехово-Зуева – центра текстильной промышленности. В этих районах шныряло много агентов крупных текстильщиков.
– Одна беда, Паша, – улыбаясь, сказал Иван Васильевич. – Ассортимент товаров у меня уж больно небогат! Ну, да ничего! Мой товар такой, – никого уламывать не придется: сами расхватают, только покажи!
И действительно, товар у Бабушкина был отменный. С легким лотком на груди он приходил в фабричные поселки и сразу направлялся к знакомым ткачам.
– Принес? – нетерпеливо спрашивали «покупатели».
– Принес, – отвечал Иван Васильевич и вынимал из лотка завернутые в куски ситца пачки нелегальной литературы.
Но однажды коммивояжер чуть не провалился.
На перекрестке к нему пристал какой-то подвыпивший подозрительный субъект.
– Чем торгуешь, дядя? – схватил он Бабушкина за руку.
– А вот ситчики, самые лучшие ситчики, набивные, расписные, яркие, девицам да молодухам подарки, – привычной скороговоркой разбитного коммивояжера ответил Бабушкин.
– Покажь!
Бабушкин вынул кусок ситца – темно-синего с цветочками, – расправил его на ладони и поднес к лицу незнакомца.
– Колер облезлый. – сказал тот. – А ну, покажь другой!
Бабушкин порылся у себя в лотке, вынул другой кусок – ярко-алый – и показал назойливому покупателю.
– Слишком здорово в глаз шибает, – сказал тот, по-прежнему крепко держа рукой Бабушкина. – Покажь еще!
«Что делать? Надо как-то отвязаться от этого типа», – подумал Бабушкин.
В лотке лежало еще два образца ситца, но в них были завернуты нелегальные брошюры.
– Больше образцов нет. Все распродал, – грубо сказал Иван Васильевич и, резко стряхнув с себя руку незнакомца, быстро повернул за угол.
После этого случая Бабушкин решил, что носить подпольные листовки в лотке рискованно.
…Шагая по извилистой лесной тропинке, Бабушкин усмехнулся, вспомнив, как утром Прасковья Никитична, снаряжая его в путь-дорогу, закладывала ему под рубаху аккуратные пачки литературы.
– Как компрессом обложила, – сокрушенно пошутила она.
Иван Васильевич поправил на спине сбившиеся брошюрки и зашагал дальше. Глуховатым голосом он запел песню, полюбившуюся ему еще в петербургской тюрьме:
Появилася нелепость:
От Петра до наших дней
В Петропавловскую крепость
Возят мертвых лишь царей…
Эх, дождусь ли дней иных,
Чтоб в Петропавловскую крепость
Повезли царей живых?!
Лес был безлюден, и Ивану Васильевичу нравилось вслух распевать эту запрещенную песню.
Отмахав верст двенадцать, Бабушкин снова сделал привал – последний перед Ореховом, возле маленького, глухого лесного озерца. Вплотную к воде спускались старые ели, а сама вода казалась густой и черной, как нефть. Озеро было сплошь покрыто большими, круглыми, как тарелки, мокрыми листьями и длинными, извивающимися, как змеи, стеблями. Бабушкин хотел лечь, но земля была еще влажная. Сев на старый замшелый пень, Иван Васильевич с интересом рассматривал огромный муравейник, построенный рядом.
Когда-то, в детстве, он любил, кинув щепку в муравьиный город, наблюдать, как обеспокоенные мураши, облепив ее со всех сторон, дружно стараются отодвинуть. Он и сейчас по старой привычке отыскал взглядом обломок ветки, но передумал и не бросил его в муравейник.
На душе у Бабушкина было радостно. Он знал, что на окраине Орехово-Зуева, в тесной квартирке ткача Климентия Лапина с Никольской мануфактуры, усевшись вокруг пузатого самовара, задернув занавески на окнах, его ждут друзья – ткачи, красковары, отбельщики, мюльщики, прядильщики. Каждое воскресенье приходил к Лапину товарищ Богдан – Бабушкин – и вел здесь кружок.
Особенно радостно было сегодня Ивану Васильевичу потому, что на груди у него, под рубахой, вместе с пачками нелегальных листовок лежал свежий номер «Искры». Бабушкин получил его от Грача в Москве, в привокзальном трактире.
«Замечательный человек! – вспомнив Грача, подумал Бабушкин. – Жандармы ищут его по всей России, а он сидит в самой Москве и, как всегда, нисколечко не унывает. Находчив до дерзости!»
Вот и тогда, в трактире, Иван Васильевич очень удивился, когда увидел за столиком рядом с Грачом постового полицейского. И вдобавок около обоих – стопки с водкой. А ведь Грач, кажется, непьющий?!
Бабушкин, едва переступив порог, хотел сразу покинуть трактир, но Грач, смешно растопырив руки, уже кричал:
– А! Дружок пожаловал! Садись, садись! Угощу!
Бабушкин присел рядом с постовым.
– Ну, служба! Ты шагай! А то у тебя с поста будку стащат, – громко, на весь трактир, возвестил Грач, оглушительно хохоча и приятельски похлопывая постового по плечу. – А мы тут с дружком покалякаем. У нас, брат, дела государственной важности! – ловко подделываясь под пьяного, заплетающимся языком воскликнул Грач.
Так и выпроводил постового.
«Артист! Истинный артист!» – снова с восхищением подумал о Граче Иван Васильевич.
…Отдохнув, он встал с пня и зашагал дальше, в Орехово. На ходу он мысленно представлял себе, как этот спрятанный у него на груди тонкий папиросный листок «Искры», напечатанный убористым шрифтом, путешествовал из Германии.
Вот опытные революционеры в чемоданах с двойным дном, специально придуманных Владимиром Ильичем, везут «Искру» из Мюнхена по железной дороге. На границе жандармы обыскивают их, но ничего не могут найти. И вот «Искра» уже в Смоленске, а оттуда – идет во все концы России.
Иван Васильевич радовался: значит, организованный им смоленский «пересыльный пункт» действует исправно.
…Когда Бабушкин, закончив свой путь по лесу, пришел к Лапину, все были уже в сборе.
– «Искру» принес?
– А статья Ульянова есть? – нетерпеливо спрашивали ткачи.
– Постойте, постойте, дайте же ему отдохнуть с дороги, – сказал Климентий Лапин, усаживая гостя за стол и наливая ему чай.
Бабушкин закусил и приступил к чтению газеты. Сразу стало тихо.
Особенно нравилось рабочим, что в «Искре» часто писали о них самих, об иваново-вознесенских, орехово-зуевских ткачах. Вот и в этом, четвертом номере газеты описывалась больница для рабочих, устроенная фабрикантом-миллионером Саввой Морозовым.
«Чаю и сахару больным не полагается, – писалось в заметке. – А есть только кипяток и тот только до шести часов вечера. Пища очень скверная. К ужину подают кислые щи или другую такую же похлебку. Кормят больных по нескольку (4–5) человек из одной посуды зараз».
Дальше рассказывалось про одного больного:
«Это был молодой человек в длинной грязной рубахе, в коротких грязных кальсонах и разных чулках (один белый, другой красный)… Молодой человек жадным, измученным взглядом смотрел на меня и, наконец, произнес: „Ради Христа, дай кусочек хлебца, я чуть не умираю с голода…“»
– Главное – все в точку описано! Будто Ильич специально из-за границы приезжал нашу больницу смотреть! – воскликнул ткач Сергей Сельдяков. – Я недавно сам в этой «морилке» лежал. Там и лечат-то одной водой!
Бабушкин улыбнулся.
– Эту заметку я писал, – сказал он. – А вообще, друзья, путь в «Искру» никому не заказан. Владимир Ильич просил передать вам: пишите! Ведь это наша газета, рабочая!
– Оно и впрямь, о многом следует пропечатать, и – главное дело – о нашей жизни треклятой! – воскликнул хмурый, чахоточный ткач, стукнув кулаком по столу. – В аду, кажись, легче, чем у нас в цеху!
Бабушкин на минуту представил себе низкий, длинный, плоский, похожий на папиросный коробок ткацкий цех с его неимоверной духотой, пылью и испарениями. Вспомнил, как ткачи работают полуголые, обливаясь потом, и подумал: «Да, ад; самый доподлинный ад кромешный!»
– Пропечатать бы, к примеру, как на наших фабриках высыхают дети, – откашлявшись, продолжал ткач. – У людей глаза бы на лоб повылазили!
– Есть у нас сушильное отделение, – повернувшись к Бабушкину, глухо сказал он. – И на всей-то фабрике, что в твоей Африке, а в сушильне – ну, прямо мочи нет – баня, парилка. Градусов, наверно, пятьдесят.
Взрослые там не работают. Возле сушильных барабанов одни мальчонки ворошатся. Малолетки. Голые, в чем мать родила. Лица тощие, глаза провалились, дышат хрипло, со свистом. И возле каждого – котел с холодной водой.
Пройдет с четверть часа – мальчишка зачерпнет кружку, выпьет и на макушку польет. Минут через двадцать еще кружку проглотит и снова окатит голову. И так без конца.
Однажды, значится, заявился туда какой-то важный господин с тросточкой. И с ним сам фабрикант.
«А куда потом деваются эти детишки? – спросил господин с тросточкой, видя, что в цеху копошатся мальчонки все лет по двенадцати – тринадцати, не старше. – Меняют профессию?» – «Нет, высыхают», – ответил фабрикант. «Как так?» – «А так! Высыхают – и все тут. Испаряются…»
Ткач замолчал и долго, надсадно кашлял.
– То есть… помирают? – спросил Бабушкин.
– Выходит, так, – хмуро ответил ткач. – Вот об этом Ильичу бы прописать…
…Поздно вечером, когда занятие кружка закончилось, Бабушкин роздал нелегальные листовки и брошюры.
– Больно уж ты начиняешь себя здорово! Не человек, а ходячая библиотека! – покачал головой Лапин. – Столько взрывчатки на себе носишь – того и гляди, взлетишь на воздух!
– Вы бы в самом деле поосторожнее, товарищ Богдан, – сказал Сергей Сельдяков. – Ведь какой-нибудь «хожалый» [18]18
Хожалый– хозяйский надсмотрщик, шпик.
[Закрыть]ткнет кулаком в бок – вся «библиотека» и высыплется! У них, иродов, завелось такое обыкновение: увидят – рубаха топорщится, – сразу кулаком в бок… Проверочка!
– Вот ведь какие некультурные привычки у шпиков! – засмеялся Бабушкин. – Да что поделаешь?
– Может, лучше прямо в руках нести? Завернуть в тряпочку – и все? – посоветовал мюльщик Иван Ерошин.
– Нет, не годится, – решительно отрезал Бабушкин. – У нас недавно такой случай был: заметил городовой, что рабочий-красковар под мышкой книгу несет, – прямо на улице вырвал и спрашивает:
– Это у тебя зачем?
– Читать!
– А зачем эту читаешь, а не «Житие святых»?
А у красковара, между прочим, под мышкой было не что иное, как «Капитал» Маркса. Хорошо еще, городовой дурак попался. Красковар и говорит:
– Мне, ваше благородие, эта книга позарез нужна. Хочу разузнать, как капитал заиметь.
– Вот оно что, – говорит городовой. – Ну, заимеешь – не забудь косушку мне поставить!
И отпустил.
Ткачи засмеялись.
– Да, в руках книги у нас не очень-то понесешь, – согласился Ерошин. – Что же придумать?
– А знаете, друзья, – засмеялся Бабушкин, – мелькнула у меня забавная мыслишка. Давайте-ка отучим хожалых тыкать нам кулаками в бока. Кто тут у вас самый вредный? Федька Косой?
– Он! Такая гнида липучая. Пройти не дает! – воскликнул Сельдяков.
– Вот его и отучим!
Хозяин квартиры, Климентий Лапин, тщательно спрятал всю нелегальную литературу под половицу, пошел к соседям и вскоре принес целую пачку книг. Ткачи быстро рассовали их за рубахи.
– Кладите так, чтобы оттопыривалось побольше, – посмеиваясь, советовал Иван Васильевич. – Ну, теперь – на улицу. И главное – действуйте смелее.
Трое рабочих во главе с Бабушкиным направились к трактиру «Райская жизнь».
– Федька Косой каждый вечер тут околачивается. – шепнул Бабушкину Сергей Сельдяков.
Действительно, около трактира ткачи увидели щупленького человека, который прохаживался, что-то насвистывая, засунув руки в карманы. Едва ткачи поравнялись с ним, Федька Косой повернул голову, внимательно оглядел их оттопырившиеся бока и пошел за рабочими. Те нарочно свернули в темный переулок.
– Вы, товарищ Богдан, отойдите в сторонку, – шепнул Бабушкину Сельдяков. – Я это дело сам справлю. Не сомневайтесь.
Он потряс в воздухе кулаком:
– Полпуда чистого веса!
В переулке Федька Косой догнал ткачей и шагнул им наперерез.
– Откуда, любезные? – спросил он и тут же игриво ткнул Сельдякова кулаком в бок, где выпячивалась под рубахой толстая книга.
– А, ты драться! Нажрался водки и буянишь! – громко, на весь переулок, крикнул Сельдяков и с размаху ударил шпика тяжелым, как кувалда, кулаком по уху.
– Караул! Убивают! – заорал Федька.
– Не цепляйся к честным людям, пьянчуга чертов! – еще громче закричал Ерошин и тоже сильно стукнул шпика по голове.
– Прохвост! – тихо добавил Сельдяков и так двинул Косого, что тот полетел в грязь.
По переулку уже разлился заливистый свисток городового. Он бежал к ткачам, на ходу придерживая руками развевающиеся полы шинели и длинную шашку. Но ткачи и не думали удирать.
– Задержите его, ваше благородие, – негодующе обратился к городовому Сельдяков, подняв Косого и тряся его за шиворот. – Дерется!
– Точно, – подтвердили ткачи. – Ни с того ни с сего – кулаком в бок!
Федька Косой, держась одной рукой за грудь, а второй – за багрово-красное ухо, подмигнул заплывшим глазом городовому.
– Они запрещенные книги таскают. Смутьяны! – взвизгнул он. – Хватайте их – и в участок!
– Где книги? – удивился городовой.
– А вот! – Федька, торжествуя, подскочил к Сельдякову и ухватил у него сквозь рубаху книгу.
– Выкладай! – приказал городовой.
– Да господи, да нате, – возмутился Сельдяков, вытаскивая из-за пазухи тяжелую потрепанную книгу в кожаном переплете с медными застежками. – «Житие святых» почитать не дадут. Веру православную оскорбляют!
Федька так и замер.
– И взаправду – божественная книга! – растерянно сказал городовой, вертя в руках «Житие святых». – А ты, коли выпил, – сердито повернулся он к Косому, – иди-ка домой да хлебни огуречного рассольцу. Оченно помогает.
…Бабушкин, стоя в конце переулка, от души смеялся, наблюдая эту сценку.
– Вы через недельку снова проделайте такую операцию, – посоветовал он друзьям. – Отучим этого прохвоста от кулаков. Он своим собратьям расскажет – утихомирятся малость. А я в воскресенье опять приду.
И «коммивояжер» с лотком и палкой двинулся в обратный путь из Орехова в Покров.
Солидарность
Хозяин Иваново-Вознесенского чугунолитейного завода господин Калашников был взбешен. Он получил срочный заказ, а тут, как назло, рабочие забастовали. Калашникову грозили крупные убытки.
«Уволить мастера, что ли? Этот рыжий черт в самом деле столько зубов рабочим повыкрошил, что тут и немой закричит!» – сидя у себя в кабинете, размышлял Калашников.
Был он огромный, здоровенный. Широкой, сильной, чуть сутулой спиной, короткой бычьей шеей напоминал циркового борца-тяжеловеса. Сам заводчик шутя говорил, что природа на него не поскупилась: столько мяса и костей затратила – на двоих могло хватить.
Перед Калашниковым на столе лежал листок с требованиями бастующих: уволить мастера из литейного цеха, отменить штрафы и сверхурочные работы, выдать пособия пострадавшим при авариях на заводе. И еще девять пунктов.
Рядом лежала другая бумажка, отпечатанная на гектографе. Прокламация. Еще утром ее принес управляющий, сорвав со стены цеха.
«Из-за таких бумажонок и вспыхивают волнения, – сердился Калашников, перечитывая прокламацию. – Поймать бы этого сочинителя – да в Сибирь!»
А «сочинитель»– Иван Васильевич Бабушкин – в это время готовил новую листовку. Он призывал литейщиков не сдаваться, не выходить на работу, пока хозяин не удовлетворит их требования.
«Что же все-таки делать? – растерянно думал заводчик. – Может, пойти на уступки? Хоть частично…»
Но тут же яростно ударил кулаком по столу, так что подскочили тяжелые бронзовые чернильницы.
«Нет! Только раз уступи этим скотам – они и совсем тебе на голову сядут!»
Калашников был упрям.
«Ничего, поболтаются денька два-три по домам, животы от голода вспухнут – сами придут проситься на завод!» – решил он.
Однако рабочие держались стойко. Прошло и три, и четыре дня, а стачка не прекращалась.
Тогда разозленный Калашников вызвал к себе рыжего мастера-литейщика и приказал ему:
– Поезжай в Шую. Вот деньги. Набери рабочих и привези сюда. Главное – быстро. И не скупись на обещания. Из-за твоих кулаков сыр-бор разгорелся, ты и туши.
– Будет исполнено! – ответил мастер, осторожно втягивая ноздрями воздух. От хозяина вкусно пахло дорогими ароматными сигарами.
В тот же день мастер уехал. Назавтра он вернулся.
– Ничего не вышло, – виновато доложил он хозяину. – Я по всему городу объявил, что ивановские литейщики бастуют и нам срочно требуются рабочие. Будет оплачен проезд. Условия очень выгодные. И хоть бы одна собака пришла…
– Болван! – закричал Калашников. – Зачем же ты сказал о стачке?! Не знаешь, что нынче эти самые… «товарищи-пролетарии»… друг за друга зубами держатся?
Он прогнал мастера и тотчас позвал к себе управляющего: умного, хитрого старичка с короткой аккуратной бородкой и очками в золотой оправе.
– Поезжайте сейчас же сами в Москву, – сердито приказал заводчик. – В Шуе идиот мастер все испортил. Завербуйте литейщиков. Обещайте им большие заработки. Ни в коем случае не говорите о стачке!
– Слушаюсь! – ответил управляющий и поехал в Москву.
Поручение он выполнил блестяще. В Москве было много безработных литейщиков, и управляющий, посулив им золотые горы, уже на следующее утро привез в Иваново-Вознесенск большую группу рабочих.
– Вот за это люблю! – обрадовался Калашников, растроганно пожимая своими огромными руками сухонькую руку управляющего. – Сейчас же направить всех в цеха!
– Смею заметить. – осторожно сказал управляющий, теребя кончик бородки. – Москвичи-мастеровые не знают о стачке. Покамест не знают. Но ведь сегодня же они, конечно, все поймут. И тогда…
– И тогда они останутся и будут продолжать работу! – громко расхохотался Калашников. – Тут, милый мой, простой расчет. Сюда вы их привезли на чьи деньги? На мои! А если они зашебуршат и захотят обратно, – не думаете ли вы, что я побегу на вокзал заказывать для них специальный вагон?! А эта голытьба вся вместе на один билет не наскребет!.
Утром, увидев москвичей, иваново-вознесенские литейщики не на шутку встревожились.
– Все пропало! – воскликнул один из рабочих.
– Вот бестия Калашников! Перехитрил нас! – горько поддержал его другой литейщик.
Бабушкин и его друзья-подпольщики в первый момент тоже растерялись. Что теперь предпринять?
Бабушкин предложил:
– Давайте к концу смены соберем бастующих у заводских ворот. Потолкуем с москвичами. Они же – свои, рабочие. Уговорим их ехать обратно.
Вечером у заводских ворот собралась толпа иваново-вознесенских литейщиков.
Было душно, пыльно. Рабочие и их жены стояли молча, неподвижно на истоптанной песчаной площадке у ворот. Сбоку была трава, но никто не садился.
Когда проревел гудок и москвичи один за другим вышли за ворота, их кольцом окружили бастующие.
Голодные, озлобленные иваново-вознесенцы грозно наседали на приезжих.
– Ишь ироды, – визгливо кричала сухопарая женщина с впалой грудью и огромными красными руками, жена одного из рабочих. – У меня четверо детей не жрамши! А вы на чужой хлеб позарились!
Бабушкин стоял тут же в толпе. Кое-где уже вздымались кулаки. Иван Васильевич понимал: еще минута – и начнется драка.
– Товарищи! – звонко выкрикнул он, вскочив на каменную тумбу. – Спокойно, товарищи!
Толпа немного поутихла.
– Все мы – рабочие, – продолжал Иван Васильевич. – И должны стоять плечом к плечу. Москвичи не хотели предавать нас. Их обманули. Не сказали, что у нас стачка. Так я говорю, товарищи? – обратился он к москвичам.
– Знамо, так!
– Мы не иуды! – послышались крики из группы приезжих.
– А раз так, товарищи, – крикнул Иван Васильевич, – мы просим вас: возвращайтесь обратно, не срывайте стачку, не мешайте нам отстаивать свои права!
– Правильно!
– Вертайтесь до дому!
– Езжайте в Москву! – закричали иваново-вознесенцы.
– Да, господи, – плачущим голосом взмолился один из москвичей, рябой парень с девичьими голубыми глазами. – Мы хоть зараз… С радостью. Да как вернешься? Денег-то на «чугунку» нету!
Толпа сразу замолчала. В самом деле, вот переплет! Что же придумать? Лица в толпе вытянулись, озабоченно нахмурились.
– Товарищи, – снова закричал Иван Васильевич. – Выход есть! В единстве – наша сила! Вспомните, товарищи, как стойко и сплоченно держались обуховцы [19]19
В мае 1901 года на Обуховском военном заводе в Петербурге вспыхнула стачка. Начальство вызвало войска. Безоружные рабочие построили баррикады, булыжниками и кусками железа отбивались от солдат. Это событие вошло в историю под названием «Обуховская оборона».
[Закрыть]. На жизнь и на смерть! Москвичи согласны помочь нам, а мы поможем им! Товарищи, соберемте деньги им на билеты!
– Да где ты соберешь-то?! – раздраженно закричала костлявая женщина. – Дома – шаром покати. Крысы и те от голодухи очумели – так и рыщут по комнате среди бела дня.
– Ничего, – перебил старик литейщик в мешковатом брезентовом плаще, негнущемся, словно он из фанеры. – Сами без хлеба, оно точно. Но для такого дела последние гроши отдадим. Верно я говорю, товарищи?
– Верно! Правильно! – закричали вокруг.
– Ну то-то же! – сказал старик.
Горбоносый, с черными косматыми бровями и острым взглядом больших круглых глаз, он походил на старого степного ястреба.
– Я, значится, часы жертвую, – строго сказал старик и, отодвинув борт негнущегося плаща, достал из пиджака большие, луковицей, часы.
– Серебряные.
– Я самовар заложу! Пропади он пропадом! – воскликнул парень с красным лицом, обожженным вечно пышущими жаром печами.
– А я жинку уговорю шаль продать! Знатная шаль! – закричал другой рабочий.
– Надо торопиться, товарищи, – сказал Бабушкин. – Вечерний поезд на Москву уходит через два с половиной часа. Вы, – обратился он к москвичам, – захватите свои пожитки и идите на станцию. А мы, товарищи, пошли по домам. Через два часа встретимся на вокзале. Тащите, кто сколько может!
Вскоре на вокзале собралась огромная толпа. Тут были и иваново-вознесенцы, и москвичи. Местный старик литейщик в широком, как колокол, коротком пальто, положил на скамейку в привокзальном садике свой картуз. Все подходили и бросали туда деньги.
Несколько полицейских стояло тут же. Калашников узнал о сговоре рабочих и вызвал полицию. Но она ничего не могла сделать. Москвичи ведь не подписали с заводчиком никакого контракта и теперь вольны были поступать, как хотят.
В толпе шныряли агенты заводчика. Тут же был сам управляющий.
– Братцы, – ласково говорил он москвичам, хватая то одного из них, то другого за лацканы пиджака. – Заработок увеличу. Не уезжайте.
Литейщики только отмахивались от него.
Тогда управляющий стал хитрить.
– Вы ведь целый день уже проработали, – внушал он москвичам. – А платы не получили. Разве вам не обидно: свои, кровные, пропадут!
– Подавись нашими грошами! – закричал рябой парень.
Когда подсчитали собранные деньги, оказалось – не хватает.
Шестеро москвичей осталось без билетов.
– А мы и так доедем… зайцами, – подмигнул рябой парень.
– Нет, товарищи, – вмешался Иван Васильевич. – Полиция только и ждет случая, чтобы придраться. Вы сегодня у нас переночуете, а завтра мы вам соберем на билеты.
Когда поезд с москвичами отошел от перрона, радостно возбужденные иваново-вознесенцы разошлись по домам. Рабочие захватили с собой шестерых москвичей. А назавтра собрали еще денег и отправили их в Москву.
…Об этом случае Бабушкин сообщил Владимиру Ильичу в Мюнхен.
– Отличный пример пролетарской солидарности, – сказал Владимир Ильич. – Пусть все рабочие узнают о дружбе иваново-вознесенцев и москвичей.
И в шестом номере «Искры» в июле 1901 года была помещена краткая корреспонденция Бабушкина о стачке на заводе Калашникова.
