Текст книги "Товарищ Богдан (сборник)"
Автор книги: Борис Раевский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)
3. Студент
Массивная железная дверь захлопнулась с лязгом, тяжело, как дверь несгораемого шкафа.
Бабушкин огляделся. В новой камере он был не один. На нарах сидел худощавый, болезненный на вид юноша с огромной лохматой шевелюрой и свалявшейся бородой. Парень раскачивался из стороны в сторону, и губы его шевелились, словно он шептал какие-то заклинания или бормотал наизусть стихотворения. Рядом валялась синяя студенческая тужурка.
На Бабушкина он не обратил никакого внимания, даже не поднял головы.
В камере было грязно, пол не подметен, на нарах разбросаны дырявые, скомканные носки, носовые платки, одеяло сползло на пол.
Бабушкин, ни слова не говоря, снял пиджак, стал подметать.
Лохматый парень по-прежнему сидел на нарах, раскачивался и что-то бормотал.
«Молится? – подумал Бабушкин. – Или больной?»
Попросил у надзирателя ведро воды, тряпку и стал мыть щербатый каменный пол.
Студент поднял взлохмаченную голову, несколько минут удивленно наблюдал за Бабушкиным. Ехидно спросил:
– Выслужиться хотите? Заработать благодарность от начальника тюрьмы?
Иван Васильевич пропустил мимо ушей злую иронию студента.
– Жить надо по-человечески! Всегда и везде, – спокойно ответил он, продолжая мыть пол.
Два дня заключенные почти не говорили друг с другом. Бабушкин недоверчиво приглядывался к лохматому студенту. Не шпик ли, нарочно подсунутый охранкой к нему в камеру? Хотя… Такого чудного вряд ли станут подсаживать.
– Кто вы? – однажды спросил Бабушкин студента. – За что сидите?
– Исай Горовиц, – студент шутливо щелкнул каблуками. – Задержан за участие в манифестации.
– Горовиц? – недоверчиво переспросил Бабушкин. – А у вас сестры нет?
– Как же! Есть! Она сама недавно из тюрьмы.
– А как ее зовут? – все так же недоверчиво продолжал допрашивать Бабушкин.
Он знал подпольщицу Густу Горовиц. Когда-то они вместе работали в Екатеринославе.
– Сестру зовут Густа Сергеевна, – ответил студент.
«Так», – подумал Бабушкин.
Все как-то очень гладко сходилось. Это настораживало. Бабушкин пристально, в упор поглядел в глаза студенту. Стал дотошно расспрашивать: какая из себя Густа, как ходит, как говорит.
– Экзамен! – засмеялся студент. – Пожалуйста! Не возражаю!
Он подробно описал наружность сестры, сказал, что у нее привычка: когда слушает, барабанит ногтями по столу.
– А какое ее любимое словечко? – спросил Бабушкин.
– «Принципиально!» – усмехнулся студент. – У Густы все «принципиально». По-моему, она даже воздухом дышит «принципиально».
Все было правильно. Бабушкин обрадовался.
– Надо передать ей записку.
– А как? Сквозь стену?
Бабушкин не ответил. Постучал кулаком в железную дверь.
– Ну? – заглянул в «глазок» надзиратель. – Чего буянишь?
– Послушай, старина, – сказал Бабушкин. – Хочешь заработать?
– Это смотря как.
– Да очень просто: передай записочку. Вот его сестре.
– Это смотря чего в записочке. Ежели про политику – и не заикайся.
– Какая тут политика?! – воскликнул Бабушкин.
Протянул тюремщику клочок бумаги. Всего несколько слов.
«Мы живы, здоровы. Горовиц. Бабушкин».
– Ну, живы-здоровы – это ладно, – сказал надзиратель.
С тех пор Иван Васильевич стал подолгу беседовать со студентом. Бабушкин узнал, что Горовиц – совсем еще неопытный, «зеленый» новичок, впервые принявший участие в студенческих «беспорядках».
– Хотите бежать? – однажды неожиданно спросил он студента.
– Что вы, что вы! Как отсюда убежишь? Невозможно!
Бабушкин улыбнулся:
– Один умный человек меня учил: нет таких тюрем, из которых нельзя бежать. Нужно лишь желание, настоящее желание!
На всякий случай он не сказал, кто этот умный человек. Прикрыл глаза, и память тотчас вырвала из темноты высокий лоб, чуть прищуренные глаза, острую бородку. Как давно он не видел Николая Петровича! И сколько еще не увидит?!
Да, надо обязательно бежать. И пробраться за границу, к Ленину. Не такое сейчас время, чтоб рассиживать в тюрьмах! У партии каждый человек на счету. Бежать. Непременно!
– Нужно лишь настоящее желание, – повторил Бабушкин.
Он с нетерпением ждал ответа от Густы Горовиц.
Вскоре узникам передали записку. В ней была всего одна фраза:
«Добейтесь разрешения на передачи».
Бабушкин ликовал.
– Строчите нижайшую просьбу начальнику полицейского участка, – весело сказал он студенту. – Я бы сам написал, да у меня здесь родных нет. А впрочем, мне бы все одно не разрешили.
Через два дня Горовицу сообщили распоряжение начальника:
«Дозволяется получение питательных предметов, как-то: колбасы, сала, хлеба; а также подушки, штанов и исподнего. До выдачи заключенному означенных вещей производить тщательный досмотр».
4. Невеста
Спустя несколько дней надзиратель, отворив в двери железную «форточку», через которую узникам передавали пищу, сказал:
– Горовиц! Готовьсь к свиданью! Невеста пожаловала.
– Невеста? – изумленно воскликнул Исай. – Какая?
Бабушкин, крепко стиснув ему локоть, шепнул:
– Молчите.
– Какая! – передразнил надзиратель. – Обнаковенная. Видать, соскучилась.
Форточка со скрежетом захлопнулась.
– Это недоразумение! – сказал Бабушкину студент. – У меня нет никакой невесты. И никогда не было!
– А теперь будет! – усмехнулся Бабушкин.
Он усадил взволнованного студента на табурет.
– Эту девушку, очевидно, направил комитет партии, – сказал Иван Васильевич. – Вероятно, на воле хотят установить с нами прочную, постоянную связь.
– Но почему обязательно «невеста»? – раздраженно воскликнул Исай, вскочив с табурета. – Могла бы эта женщина назваться тетей, сестрой. Ну, на худой конец – племянницей! «Невеста»! Выдумают тоже! Ведь на свидании присутствует надзиратель. А с невестой любезничать надо! Чувства проявлять! Нет, не могу!
– Успокойтесь, Исай, – сказал Бабушкин. – Комитет поступил правильно. Выдать себя за вашу тетю или сестру эта девушка не могла. По паспорту и другим документам тюремщики сразу обнаружили бы обман. А невестой любая девушка может быть. Не придерешься!
– Но как же я буду беседовать с моей горячо любимой «невестой»? Ведь даже имени ее не знаю! – схватился за голову Исай. – Позову: «Таня»! А она вовсе Маня! Надзиратель сразу поймет: дело нечисто.
– Ничего, – успокоил Бабушкин. – Называйте ее почаще «милая», «дорогая», а по имени не зовите…
Исай лег на нары. Пролежал несколько минут. Бабушкин исподтишка наблюдал за ним. Кажется, успокоился. Вот и хорошо!
Но вдруг студент вскочил.
– Все равно не пойду! А если в комнате для свиданий окажутся две женщины? – нервно выкрикнул он. – Одна – ко мне, а другая – еще к кому-нибудь. К какой же мне обратиться? Кошмар! Жених перепутал свою невесту! Нет, не пойду!
– Спокойней, юноша, – сказал Бабушкин. – Надо схитрить. Когда вас введут в комнату, вы так у порога и стойте. Вперед не идите. Если там окажутся две женщины, то ваша «невеста» сообразит и даст вам какой-нибудь знак. Чтоб вы ее с чужой не перепутали. Все будет отлично!
Исай постепенно успокоился.
Вскоре надзиратель провел его в тюремную канцелярию. Исая предупредили: свидание дается на двадцать минут, говорить можно только на личные, семейные темы.
«Хоть бы там оказалась только одна женщина! Только бы одна!» – не слушая тюремщика, мысленно твердил Исай.
– О политике беседовать запрещено, – строго сказал тюремщик и повел Исая в комнату для свиданий.
«Хоть бы одна! Одна!» – на ходу повторял про себя Исай.
Как и договорились с Бабушкиным, он, войдя, стал на пороге.
Комната была большая, почти зал. Посреди, от пола до потолка, – две решетки. Между ними – узкий коридор, по которому неторопливо прогуливался тюремщик.
К счастью, во второй половине комнаты оказалась лишь одна девушка. И, видимо, неглупая и решительная. Когда Исая ввели, она сидела на скамье, отделенная от него двумя решетками. Смущенный студент не успел еще толком разглядеть ее, как девушка вдруг вскрикнула, бросилась к решетке, вцепилась в нее обеими руками:
– Исай, милый, как ты похудел! И оброс весь!..
Это и была «невеста».
– Не волнуйся, я вполне здоров, – пробормотал студент, хотя ему было очень неловко обращаться на ты к незнакомке.
Помня совет Бабушкина, он, правда с запинкой, даже прибавил:
– Дорогая…
Понемногу успокаиваясь, он разглядел «невесту»: невысокая, миловидная, с длинной русой косой. Она тоже волновалась, но это выглядело ничуть не подозрительно: ведь так долго не видала «жениха»!
Между решеток, заложив руки за спину, важно прогуливался тюремщик. Он слышал каждое слово.
«А о чем говорить-то? С невестой?» – подумал Исай.
В самом деле: о чем беседовать с человеком, которого видишь впервые в жизни?
«И молчать неловко, – нервничал Исай. – Вот так жених! Как пень!»
Он заторопился. Как назло, ничего умного не приходило в голову. Эх, была не была! Исай брякнул:
– Как поживает тетя Маша?
Авось невеста сообразит, что ответить!.
Невеста и в самом деле не растерялась. Затараторила быстро-быстро:
– Тетя Маша-то слава богу. У нее ужасные мигрени были. Теперь прошли. Чудесные порошки доктор прописал. А вот с дядей Колей – беда…
– Беда? – переспросил Исай, стараясь голосом передать крайнее волнение.
– Совсем плохо, – махнула рукой невеста и стала рассказывать длиннющую историю о том, как этот мифический дядя Коля полез на крышу своего домика, там ветром кровлю оторвало, ну и свалился, сломал два ребра и ногу. Теперь вот в больнице.
– Ай-яй-яй, – качал головой Исай.
Пока все шло хорошо. Тюремщик, бродя меж решетками, слышал, как они беседуют.
«Про дядю и тетю. Это пожалуйста, это дозволено».
«Умница!» – с нежностью подумал Исай о своей «невесте».
Только одно беспокоило его: в руках у «невесты» ничего не было.
«Так и будем толковать про дядю Колю и тетю Машу? – нахмурился Исай. – А передача где? Почему руки пустые?»
Исай был молод и неопытен. А Бабушкин забыл предупредить его, что в тюрьме нельзя просто из рук в руки передать пакет с продуктами. А вдруг в передаче что-нибудь запретное?
Тюремщики берут передачу на досмотр и, только тщательно проверив, отдают ее заключенному.
Невеста, очевидно, заметила беспокойные взгляды Исая.
– Передачу я принесла, – сказала она. – Тебе скоро вручат. Там много еды, есть даже колбаса. Очень вкусная. Целый круг!
– Спасибо, – обрадовался Исай.
Кормили в тюрьме плоховато, и передача была очень кстати.
– А как моя сестра? – спросил Исай.
– Густа Сергеевна хотела прийти, но должна была срочно уехать, – сказала «невеста».
Заметив на лице Исая тревогу – не арестована ли Густа? – она поспешно добавила:
– Нет, нет, вполне здорова…
Потом опять заговорила о передаче, перечисляла все продукты в ней и опять похвалила колбасу.
«Вот заладила», – подумал Исай, искоса поглядывая на тюремщика.
За три минуты до конца свидания надзиратель сказал:
– Время истекает. Прощайтесь.
Невеста словно только и ждала этого сигнала. Сразу заплакала. И здорово – слезы так и полились.
Исай вернулся в камеру.
– Ну, как невеста? Понравилась? – шутливо спросил Бабушкин, когда захлопнулась дверь за надзирателем.
– Да ничего. Подходящая невеста, – ответил Исай. – И толковая, видать. Прямо актриса. Про дядю Колю художественно изобразила. И слезу вовремя пустила. Только вот в конце. Оплошала… Невесте про любовь положено, а она – про еду да про еду…
5. Передача
Вскоре в камеру принесли передачу: маленькую корзинку, полную продуктов. Там был и пышный пирог с капустой, и толстый розовый кусок сала, и сахар, и яблоки. И целый круг колбасы. А на самом дне корзинки – пара белья.
Тюремщики все тщательно осмотрели. На это они были мастера! Пирог разрезали на несколько кусков: не запечено ли внутри что-нибудь запретное? Сало тоже разрезали пополам. Голову сахара разбили. А в белье все швы прощупали: не зашита ли записочка?
– Ну, Иван Васильевич, сейчас попируем! – радостно потер руки отощавший на жидких тюремных харчах студент.
– Попируем, но не сейчас, – сказал Бабушкин. – Станьте к двери, закройте «глазок».
Исай пожал плечами: это еще к чему? Но послушно подошел к двери и головой заслонил «глазок».
Бабушкин выложил из корзины все продукты на стол. Взял аппетитный румяный кусок пирога и стал ручкой ложки резать его на мелкие клочки. Ножа узникам не дают. Кусочки посыпались на стол. В камере вкусно запахло.
«Интересно! – встревожился Исай. – Как же потом есть?»
Рот у него сразу наполнился слюной.
– Иван Васильевич, вы все будете так? Кромсать? – спросил он.
– Ага.
«Нет, – подумал Исай. – Это не дело».
Шагнул к столу. «Что бы съесть?» Увидел колбасу. Вспомнил, как нахваливала ее невеста. Взял круг и вернулся к двери.
Заслонил «глазок» затылком, а сам стал жевать колбасу. От целого круга.
– Осторожно! – предупредил Бабушкин.
– Что – «осторожно»? – не понял студент.
Какая-такая нужна осторожность, когда ешь колбасу?!
Вдруг как вскрикнет:
– Ой, зуб!..
– Я ж говорил, – Бабушкин забрал у студента колбасный круг, содрал кожуру и переломил. Из разлома торчал острый конец маленькой, тоненькой, как проволока, стальной пилочки.
Через два дня в камеру вновь вошел надзиратель.
– Заботливая у вас невеста, – сказал он Исаю, кладя на нары объемистый сверток.
Теперь Исай уже не хватал ни колбасу, ни печенье. Отошел к двери, заслонил «глазок». Бабушкин снова стал кромсать и крошить продукты. Из буханки хлеба извлек пилочку.
– Английская. – сказал Бабушкин, внимательно осматривая ее.
Исай тоже повертел в руках пилочку. Такая маленькая, такая хрупкая на вид… Неужели Бабушкин намерен двумя такими крохотными пилочками перерезать решетку? Смешно! Вон прутья в ней какие: восемь штук, и каждый в палец толщиной!
На столе теперь вместо продуктов возвышалась лишь гора крошек, кусочков.
– Унылая картина, – Исай печально оглядел это месиво. – Давайте все же закусим.
– Закусим, – согласился Бабушкин. – Но раз уж вы заслонили «глазок», постойте там еще минутку.
Бабушкин сел на нары, снял с ноги сапог, сунул руку в голенище и стал аккуратно отдирать стельку.
Исай расширенными от удивления глазами следил за каждым его движением.
«Сам ведь еще вчера хвастал своими сапогами: добротные, хромовые. А теперь рвет?!»
Стелька поддавалась медленно.
– Давайте помогу?! – шутливо предложил Исай. – Пока вы калечите правый сапог, я изорву левый!
Бабушкин не ответил.
– А может, это какой-нибудь фокус? – не унимался студент.
– Вот именно! – сказал Бабушкин. – Ну, глядите! Опля! – и он, как заправский фокусник, вдруг выдернул из-под стельки еще одну, третью пилку.
– Собственного производства, – сказал Иван Васильевич. – Мастерил на совесть…
– Ничего не понимаю, – втянув голову в плечи, развел руками Исай. – Откуда у вас в сапоге пилка? Вы же говорили, что вас арестовали неожиданно, на собрании. Так вы что – всякий раз, как идете на собрание, запихиваете пилку в сапог?
– Революционер всегда должен быть готов к аресту, – ответил Бабушкин. – Так меня учил один мудрый человек. А как подготовиться к тюрьме? Я думал-думал и решил – очень может Пригодиться пилочка. Сам сработал ее, сам закалил. Но как пронести в камеру? В пиджак зашить? Найдут. В рубаху? Тоже прощупают. Вот я и надумал: оторвал стельку, уложил пилочку и снова стельку приклеил. Так и топал целый год, с пилкой в сапоге.
– И не мешала?
– Нет. Пилочка тоненькая. Улеглась там, под стелькой. Я постепенно про нее и забыл. А когда арестовали, жандармы уж как обыскивали. Да не нашли.
6. Восемь ночей
Ночью Бабушкин и Исай не спали. Отдали лампу надзирателю. Долго лежали в темноте молча, с открытыми глазами.
Постепенно тюрьма затихла.
Тогда Бабушкин бесшумно встал. Постоял так, в одном белье, настороженно вслушиваясь в тишину. Потер пилку кусочком шпика, чтоб не визжала, придвинул табурет к стене; стоя на нем, принялся беззвучно пилить оконную решетку.
Исай – тоже в одном белье – дежурил у двери. Надзиратели – опытные, хитрые. У них войлочные туфли, чтоб неслышно подкрадываться к камерам. Надо быть начеку. Чуть раздавался малейший шорох в коридоре, Исай тихонько кашлял. Оба узника стремительно, но бесшумно залезали под одеяла, притворяясь спящими.
Окошко, как назло, было высоко, под потолком. Восемь вертикальных прутьев. Бабушкин стал пилить первый прут, в самом низу, у подоконника.
Тянуться к окну – трудно. Быстро затекали поднятые вверх руки. Через каждые пять – десять минут – вынужденная передышка.
Пилки были мелкие, маленькие. Такими тонкие ювелирные вещички резать, а не массивные тюремные решетки. И главное – зажать пилку не во что. Приходится держать ее прямо в руках. Бабушкин был опытным слесарем, но все же и у него скоро стали кровоточить пальцы на обеих руках.
Но он пилил. Делал краткие передышки и опять пилил. Смазывал горячую пилку салом и снова пилил.
Исай стоял у двери. Губы его шевелились, словно он шептал молитвы. Его бил озноб. Или это в камере так холодно? В одних носках на каменном полу?
Металлический прут поддавался медленно. Всю ночь трудился Бабушкин: перепилил всего один прут и то не до конца. К утру пилка тихонько хрустнула, и в руках у Ивана Васильевича оказались два обломка.
– Так я и знал! Так я и знал! Так я и знал! – взволнованно метался по камере Исай. – Безнадежно! Одна пилка на один прут. А в решетке-то восемь! Пилок не напасешься!
– Наверно, плохой закал, – сказал Иван Васильевич. – Авось другие лучше.
Уже рассветало. Бабушкин тряпкой тщательно стер железную пыль с решетки. Подмел пол возле окна.
– Безнадежно! – повторил студент. Он теперь лежал под одеялом, но все еще не мог согреться. – Как же мы не учли?! Утром ведь обход. Посмотрят на решетку – а там надпил.
– Не заметят! – сказал Бабушкин.
Взял кусочек хлеба, размял и мякишем, как замазкой, затер надпил.
– Все равно видно. Прут-то черный, а хлеб.
– Подкрасим, – Бабушкин плюнул на ладонь – руки у него были грязные: всю ночь пилил – и грязью замазал мякиш.
Утром, во время очередного обхода, надзиратель ничего не заметил.
«Только бы не стал проверять решетку», – подумал Бабушкин.
Он знал: иногда тюремщики вдруг устраивают «концерт»: ударят по решетке молотком и слушают. Звук должен быть чистый, долгий. А если решетка надпилена – звякнет надтреснуто, глухо.
«Да, риск, – подумал Бабушкин. – Но разве бывает побег без риска?!»
Студенту он не сказал о своих опасениях. Исай и так слишком волновался.
Вторая английская пилка прослужила также лишь одну ночь.
– Так я и знал! Так я и знал! – опять нервно забегал студент. – Две пилки – и на два прута! Безнадежно!
«Да, скверно, – подумал Бабушкин. – Осталась одна пилка на шесть прутьев».
Но студенту он сказал:
– Ну что ж! Понадобится – ваша невеста еще инструментов принесет. Она же у вас деловая.
А сам подумал:
«Пока мы ей сообщим, что нужны пилки, да пока она принесет… Сколько дней потеряем! А если тюремщики в это время устроят проверку?..»
Третья пилка, самодельная, держалась дольше других. Миновала ночь, и вторая, и третья.
Исай, стоя на часах у двери, возбужденно шептал:
– Только бы не сломалась! Миленькая! Голубушка! Только бы выдержала!
А на рассвете, когда Бабушкин кончал работу, Исай хватал у него пилочку, любовно оглядывал ее – и казалось, сейчас даже расцелует.
Наконец, оставалось разрезать последний прут.
Исай не дыша глядел на тоненькую, гибкую пилочку. Неужели выдержит?!
Всю ночь трудился Бабушкин. Пилит, а сам нет-нет да и вспомнит, как четырнадцатилетним пареньком отдала его мать в торпедные мастерские. И как учили его там слесарить. Пригодилось.
Пилка не подвела. Своя, самодельная, оказалась хоть куда.
И вот кончилась восьмая ночь. Все восемь прутьев были перепилены. Теперь в нужный момент отогнуть их кверху – и путь на волю открыт!
7. Побег
Камера находилась в первом этаже. За окном – пустырь, обнесенный плотным забором. Круглые сутки по пустырю, всегда одной и той же протоптанной дорожкой, размеренно, неторопливо шагал часовой. Узники уже выверили весь маршрут его из конца в конец пустыря длится немногим меньше двух минут.
Бабушкин давно обдумал план побега. Надо ночью, в полной темноте, выждав момент, когда часовой уйдет в другой конец пустыря, выпрыгнуть из окна – под ним как раз мусорный ящик, украдкой перебежать пустырь, перелезть через забор. Там должны ждать их с одеждой. Быстро переодеться и добраться до заранее приготовленной квартиры. А там уже будут наготове фальшивые паспорта, деньги. Взять их и покинуть Екатеринослав.
Двадцать третьего июля все было готово к побегу. А с воли почему-то не подавали сигнала. Время тянулось необычайно медленно. Студент нервно расхаживал по камере.
– Так я и знал! Так я и знал! Что-то случилось!
Сидеть в тюрьме никогда не сладко. А с подпиленной решеткой – каждый день превращался в муку. Ведь в любую минуту тюремщики могут обнаружить надпилы. Подготовка к побегу. За это полагалась каторга!
– Бежим сами, – лихорадочно предложил Исай.
– Бежать не фокус! – сказал Бабушкин. – Скрыться – вот задача! А так изловят в тот же день. Надо ждать. Городскому комитету виднее.
Прошел день, ночь. Потом еще день. И еще ночь. Сигнала с воли все не было.
Ночью Бабушкину не спалось. Снова и снова виделось ему: вот он бежит из тюрьмы, вот пробирается за границу, разыскивает Ленина. Как там дела в «Искре»? Бесперебойно ли выходит газета? Это сейчас главное. А второй съезд? Как идет подготовка к нему? Съезд необходим. Считается, что партия уже создана. Но на деле это не совсем так. Надо сплотить наши разрозненные группы.
Утром в камеру вошел новый начальник полицейского участка, маленький, вертлявый, с длинными, до колен, руками, как у обезьяны. Подозрительно оглядев камеру, он, ни слова не говоря, вышел.
У Исая зубы стучали, как в лихорадке.
– Бежать! Немедленно бежать! – взволнованно шептал он, шагая взад-вперед по камере. – Мне про этого Чикина сестра рассказывала. Такого ирода свет не видал! Он был шпиком, а теперь, видите, повышение получил. У него нюх собачий! Бежать! Как только стемнеет, сразу бежать!
– Нет, – сказал Бабушкин. – Подождем вечера. Наверно, будет передача и записка с воли.
Он скатал шарик хлеба и подошел к окну. Тщательно оглядел надпилы на прутьях, плотно заполненные мякишем. Эта «замазка», высохнув, меняла цвет и форму, начинала крошиться, отваливаться.
Бабушкин спичкой выколупал кое-где старый, ссохшийся мякиш, заменил новым.
Наступил вечер. Принесли передачу. Записки опять не было.
– Значит, следующий раз будет, – как можно веселее сказал Бабушкин, хотя и у него на душе кошки скребли.
Студент беспокойно метался по камере.
– Глупо медлить! Надо сейчас же бежать, – возбужденно шептал он. – Иначе все провалится. Чикин что-то подозревает. Переведет нас в другую камеру – и конец!
Бабушкин, не отвечая, лепил из хлеба шахматного коня. Гриву ему спичкой исчертил. И вместо ушей два обломка спичек воткнул. А в основание коня вмуровал камешек: для устойчивости.
– А может, в передаче был записка? – тревожно шептал студент. – И на досмотре обнаружили? А?
Бабушкин расставил на листке бумаги, разграфленном на клетки, маленькие шахматные фигурки.
– Сыграем?
Студент даже остановился от удивления.
– Кто-то из нас сошел с ума – я или вы! – возмущенно воскликнул он. – Тут сердце леденеет! А вы.
Он нервно смешал фигуры и ничком бросился на нары.
– Все будет хорошо! – успокаивал Бабушкин.
Сам он тоже тревожился.
«А вдруг у нас устроят „концерт“?»
Эта мысль преследовала его по целым часам, мешала спать ночью. От нее было никак не отделаться.
Но студенту Бабушкин ни слова не говорил о своей тревоге.
…Прошел еще день и еще один день.
Утром в камере вновь появился Чикин вместе с надзирателем. Начальник участка сам обшарил кары, заглянул даже в парашу. Потом подошел к окну.
«Сейчас заметит надпилы на прутьях, – с ужасом подумал Горовиц. – Вон мякиш отстает…»
Чикин посмотрел на кучерявые облака, закурил папиросу и вновь принялся обыскивать камеру.
– Крысы, стервы, так и рыщут по корпусу. Где же у них лазейки? – насмешливо пояснил он заключенным.
«Надо, чтоб этот прохвост немедленно убрался из камеры! – подумал Бабушкин. – А то каюк! Но как? Как вытурить его?»
– Какие там крысы? – грубо сказал Бабушкин. – Наверно, побега боитесь, пилки ищете! Они вон, под ведром!
Горовиц похолодел.
– Шутник! – пробормотал начальник участка. Он больше не обшаривал камеру и ушел.
Вечером принесли передачу.
– Теперь или никогда! – сказал Горовиц. – Больше я этого не вынесу. Или бежать, или к черту все эти муки! Хуже пытки!
Он лихорадочно ощупал ветчину, кусок сала, быстро разломал баранки. Нигде ничего! Швырнув продукты на стол, студент прижался горящим лицом к холодной каменной стенке камеры.
– Поберегите нервы, юноша, – строго сказал Бабушкин. – Закройте «глазок».
Разложив все продукты на столе, он стал тщательно, неторопливо осматривать их. Баранки раскрошил. Ветчину и сало разрезал на кусочки. Пусто.
Ветчина была завернута в газету, насквозь пропитавшуюся жиром. Бабушкин долго рассматривал ее. Не подчеркнуты ли какие-нибудь слова? Нет ли крошечных дырочек – проколов иголкой – в середине некоторых букв? К сожалению, ничего…
Оставался последний из присланных продуктов – маленькая баночка с вишневым вареньем.
Бабушкин посмотрел баночку на свет, взболтал ее – не плавает ли там что-нибудь кроме вишенок? Нет, только ягоды.
И вдруг Бабушкин вспомнил! Ему когда-то рассказывали, как в Питере передавали в тюрьму особо важные записки.
– Ну, Исай, – радостно сказал Бабушкин. – Смотрите. Сейчас получите записку.
Исай встрепенулся.
Бабушкин слил густой сироп из банки в жестяную миску, которая служила узникам тарелкой. Лил и тщательно наблюдал, чтобы ни одна вишня не проскочила в миску вместе с жидкостью. Когда на дне банки остались только ягоды, Бабушкин стал «снимать пробу». Брал вишенку и клал ее в рот. Зубами нащупывал косточку. Выплюнет косточку, а ягоду проглотит. Потом другую так же обследует: на месте ли косточка?
Бабушкин вспомнил: иногда, чтобы передать в тюрьму записку, делали так: извлекали из какой-нибудь вишни косточку, вместо нее всовывали в ягоду крохотную записку, скомканную, написанную на особой бумаге.
Ну, тюремщики, конечно, не могут все ягоды перещупать, а арестанту торопиться некуда.
Вишню за вишней проверял Бабушкин. Выплевывал косточки, а ягоды глотал.
Студент, как завороженный, смотрел ему в рот.
– Вы, Иван Васильевич, только не торопитесь, – шептал он. – Не торопитесь! А то ненароком проглотите записку.
– Да нет же! – успокаивал Бабушкин. – Если косточка есть, – значит, записки нет. Проще простого!
Бабушкин ел вишни, они все убывали и убывали. Вот уже только на донышке. А записки все нет…
Наконец остались последние четыре вишенки. Тут уж Исай не вытерпел. Подскочил к банке, вытряхнул их на ладонь и пальцами лихорадочно ощупал.
– Так я и знал! – он закусил губу.
Во всех четырех ягодах были косточки.
«Весело», – подумал Иван Васильевич.
Несколько минут он молча расхаживал по камере.
«Но ведь должен. Должен, обязан быть сигнал!»
Он снова взял газету, в которую была завернута ветчина; скрупулезно изучил ее, миллиметр за миллиметром. Никаких знаков!
Потом подошел к окну, поглядел бумагу на свет. Опять ничего!
Иван Васильевич перевернул обрывок газеты на другую сторону, снова посмотрел на свет и вдруг – он даже не поверил глазам! – увидел нанесенные карандашом еле-еле заметные цифры:
29
12
– Сигнал! – воскликнул Бабушкин.
Студент мигом сорвался с нар. Вдвоем они еще раз внимательно оглядели обрывок газеты. Сомнений быть не могло. Городской комитет сообщал: побег назначен на двадцать девятое июля, двенадцать часов ночи.
– Ну вот, значит, завтра в полночь бежим, – сказал Бабушкин.
Всю ночь студент не спал. Шептал что-то про себя, вставал с койки, пил воду из огромной жестяной кружки и вновь ложился, ворочаясь с боку на бок.
Стояла удивительная тишина. Плотная, как вода. Слышно было, как скребется крыса, как шагает караульный за окном, как изредка шлепают по тюремному коридору мягкие туфли надзирателя.
Рассвело. Наступил день. Последний – а может быть, и не последний? – день в тюрьме. Казалось, он никогда не кончится. Минута за минутой тянулись медленно, как тяжелые возы по степной дороге.
Бабушкин, чтобы отвлечь студента, снова предложил сыграть в шахматы. Однако Исаи – сильный шахматист – сегодня играл рассеянно, не замечая даже очевидных угроз. Бабушкин развил атаку на его короля, пожертвовал фигуру и дал мат в три хода.
Когда стемнело, Бабушкин и студент прильнули к окну. На пустыре маячила фигура часового. Он медленно ходил вдоль забора.
Издалека доносились звуки вальса. Справа слышались гулкие ухающие удары «бабы» – вероятно, забивали сваи. С залихватской песней, дружно стуча сапогами, мимо прошли солдаты.
Часов у заключенных не было. Забрали в тюремной канцелярии. Как узнать, когда наступит двенадцать?
– По гудку! – сообразил Бабушкин.
Неподалеку находился спирто-водочный завод. Ночью там заступала новая смена. И всегда ровно в полночь тишину вспарывал пронзительный заводской гудок.
Становилось все темнее и темнее, но заключенным казалось: время не движется.
Студент вздрогнул, когда заскрежетал засов.
– Провал! – Он до боли сжал локоть Бабушкину.
Вошел надзиратель, поставил лампу, подозрительно долго – или это только казалось? – оглядывал камеру и вышел.
Вскоре Бабушкин отдал лампу надзирателю: пусть думает, что они легли спать. А главное, пускай глаза привыкают к темноте.
Чтобы сократить время, Бабушкин шепотом стал рассказывать длинную историю из своего детства.
После смерти отца мать с двумя детьми уехала в Петербург, стала кухаркой, а его оставила в деревне, подпаском у деда. И вот однажды огромный, черный, лоснящийся бык Цыган сорвался с цепи и чуть не поднял на рога девятилетнего пастушонка. Хорошо, что Ваня не растерялся, ловко заманил рассвирепевшего быка в хлев и захлопнул дверь, приперев ее колом. А то бы пиши пропало…
…Вдруг совершенно неожиданно, хотя узники все время ждали его, тишину разорвал визгливый оглушительный рев. Гудок!
Бабушкин решительно отогнул подпиленные прутья решетки.
Часовой по своей обычной дорожке медленно прошел мимо окна налево, до конца пустыря, повернул, прошел направо вдоль всего забора, снова повернул. Его не было видно, только слышались грузные шаги. Когда часовой опять поравнялся с их окном и, повернувшись спиной, стал удаляться, Бабушкин шепнул Исаю:
– Давай!
Тот бесшумно спрыгнул и лег возле мусорного ящика. Переждав несколько мгновений, Бабушкин тоже спрыгнул и лег рядом.
Прислушался. Вдали громко, казалось, на весь двор, гремели сапоги караульного.
Наступил самый напряженный момент. Сейчас невидимый в ночи часовой повернул и по своей обычной тропочке идет к ним. Надо лежать! Беззвучно. Лежать, хотя часовой с каждым шагом все ближе, ближе.
Бабушкин в темноте положил руку на спину студенту. Словно прижимал его еще ниже к земле.
