Текст книги "Серебряный остров"

Автор книги: Борис Лапин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Хотя уже выпал снег, ударил морозец и берега Байкала схватились заберегами – хрупким прибрежным ледком, – катер ходил по летнему расписанию, К обеду Санька был в Сохое. Первым его встретил Гринька, солидно, по-взрослому протянул руку:

– Здорово, Санька! Как успехи?

– У тебя вот как успехи? Двоек, наверное, нахватал без меня?

Гринька пропустил вопрос мимо ушей и торопливо перевел разговор на новые коньки, из чего Санька заключил, что дела у его брата-второклассника не блестящи.

Разливая по тарелкам душистый наваристый борщ, какой умела готовить только она, больше никто, мать сказала, вздохнув:

– Позанимался бы ты с ним, Саня. Две двойки по арифметике заработал. А мы с отцом что можем? Разве поругать. Помочь грамоты не хватает. Что знали, и то забыли.

После обеда Санька прилег почитать книгу, и как провалился в теплое, мягкое, ласковое. Проснулся – за окном уже стемнело. Недавно вернувшийся отец посмотрел на него тревожно:

– Ты не заболел ли случаем? Какой-то вареный.

Подошла мать, пощупала лоб.

– Когда он у нас болел-то? Последний раз – годика не было.

– Почему же приехал в учебный день?

– Да вроде как устал я, Павел Егорович отпустил.

– Ну что ж, со всяким случается. Отдыхай. Что нового в школе?

– Ничего, все по-старому.

– Как Цырен?

– Нормально.

– Нормально! Выходит, не очень-то нормально. Поссорились?

– Так, слегка.

Отец нахмурил брови, ничего больше не сказал. Он не отличался красноречием, Санькин отец. Да и вообще больше доверял глазам, чем словам. Тайга приучила обращать внимание на каждую мелочь, каждую едва уловимую примету и на их основе делать безошибочные выводы. Безошибочные, потому что за ошибки в тайге платят дорогой ценой. Таким же он оставался и среди людей.

Вечером братья Медведевы занялись арифметикой, причем Гринька – без малейшего энтузиазма. Сразу было видно, что арифметику он запустил и не испытывает к ней никакой симпатии. Но Санька терпеливо разбирал с ним одну задачу за другой до тех пор пока у обоих не осипли голоса и не запылали уши. Только убедившись, что Гринька кое-что усвоил, старший брат оставил младшего в покое, дав еще одну задачу, контрольную.

За окнами гулял, насвистывая, ветер, а дома уютно пахло борщом, трещали дрова в печи да монотонно оттикивали ходики, показывая без нескольких минут девять.

– Надо тебе проветриться, Саня, – сказал отец. – Скис ты у меня. Айда-ка завтра на охоту по свежему снежку. Капканы проверим, может, соболишку скрадем. Как ты смотришь?

– Да я с радостью!

– Собери-ка нам, Настя, мешки-то. Вставать чем свет.

Гринька даже ручку выронил прямо на тетрадь:

– Пап, а меня возьмете? Ты же обещал!

– Придет время – возьму. Рановато пока.

– Ничего не рановато! Саньке, значит, можно, а мне нельзя? Я, знаешь, как стреляю…

– Знаю. Только этого охотнику мало – хорошо стрелять.

– А что же еще нужно охотнику?

– Много что! – Отец заглянул в Гринькину тетрадь с недорешенной задачей. – Много что охотнику надо знать и уметь. Вот и задачки решать, между прочим.

– Ну уж и задачки… Скажешь тоже!

– А ты как думал? Чтобы пальнуть в зверя, ума не требуется. Сколько их развелось, любителей стрельбы! А позаботиться о звере, подкормить, подсчитать, сколько можно брать, а сколько на приплод оставить, – таких мало. У нас на роду все только стреляли и метко стреляли, большой за нами долг тайге. Так что надо вам с Санькой побыстрее ума набираться да вести охотничье хозяйство по науке. А тут, брат, без арифметики ни шагу.

Санька засмеялся:

– Хитер ты у нас, папа! Но все верно. В школе даже правило: если у тебя двойки, ни в кружок, ни в спортивную секцию не запишут. Я вот думаю, и коньки-то вы ему зря купили…

Гринька вздохнул и молча склонился над тетрадью. Санька по себе знал: сейчас ему не до арифметики. Так– же в свое время мечтал пойти с отцом на охоту, и лист бумаги казался снежным полем, а буквы и цифры – загадочными звериными следами.

Санька потрепал брата по макушке.

– Ничего, Гринька, держи нос морковкой. Только двойки исправь, а насчет охоты я договорюсь. Ну, на соболя не обещаю, а на белку – точно.

* * *

В промерзшей насквозь тайге было сумеречно и тихо. Угрюмо тянулись ввысь темные шпили елей. Подпирая друг друга плечами, толпились кедры. А по вершинам елей, по кедровым кронам беззвучно ползли низкие тяжелые тучи.

Из чащобы на полянку вышли двое на лыжах, остановились, перевели дух. Один из охотников, тот, что постарше, потеребил закуржавелую бородку, поглядел на небо, проговорил задумчиво:

– Вот-вот заметелит. Жаль след бросать, а придется. Домой пора. – И, прикрыв спичку ладонями» закурил.

И вдруг, встревоженная человеческим голосом, за кустами мелькнула черная тень. Первым заметил ее Санька, осторожно потянул отца за рукав. Охотники подошли поближе. Это был попавший в капкан соболь. Маленький, взъерошенный, он сердито рычал, показывая мелкие зубы, востроносая мордочка казалась обиженной.

– Ага, попался, варнак! Выходит, все-таки догнали мы тебя. Третьего дня наткнулся я тут на лисий след, насторожил на случай два капкана. Да только рыжая плутовка не позарилась на приманку. Зато соболек попался.

К счастью, еще вчера или позавчера свалилась на капкан сухая кедровая ветка, она-то, верно, и смягчила удар.

– Повезло тебе, – склонившись над капканом, сказал Санька. – Лапка-то как, цела?

– Осторожнее, – предупредил отец. – Ему палец в рот не клади, вмиг откусит. Вон какой злющий, разбойник. Э, да ты, оказывается, не разбойник, а разбойница. Да какая крупная! То-то сплоховали мы, за «мужичка» тебя приняли. А ты, выходит, «мамочка». Видал, Санька, осечка вышла. Бывает. С кем не бывает…

– Отпустить ее надо, па.

– Отпустим, чего же не отпустить, раз «мадам». Слышь, отпускаем мы тебя на волю. Только чур не кусаться.

Отец разжал дуги капкана – и соболишка сиганула прочь, учила под засыпанные снегом валежины. Охотники склонились над следом. Санька лишь глянул – и поднял на отца встревоженные глаза.

– Ай, нехорошо! – пощипывая бородку, проговорил отец. – Лапка-то… перебита все-таки. Не помогла и ветка, силен капкан. Как же теперь охотиться будешь, Хромка ты этакая?

Любой охотник знает, как сурова тайга, особенно зимой. Чтобы прокормить себя, маленькому зверьку целыми днями приходится выслеживать, вынюхивать, высматривать добычу, по нескольку часов преследовать ее или сидеть, не шелохнувшись, в засаде. И все равно, когда пообедаешь, а когда только чайку попьешь. С перебитой ногой ни за что не перезимовать соболишке, к больному зверю тайга безжалостна.

Отец поправил ружье на плече, и Санька догадался, о чем он думает. Конечно, добить подраненного зверька ничего не стоит, да и нельзя оставлять, задаром пропадет. А так хоть шкурка будет согревать кого-то в зимнюю стужу и напоминать, что жила-была на свете пушистая соболюшка по имени Хромка. Да и то, не зря же они весь день преследовали зверька, устали, взмокли и проголодались. Так что по всем правилам Хромка должна стать их трофеем.

Охотники переглянулись, но не сказали друг другу ни слова. Санька понял: будь отец один, может, и сделал бы этот выстрел. Но при сыне, которого он мечтал видеть охотником-хозяином, не так-то просто решиться. Судя по всему, право выбора представляется Саньке. Значит, отец проверить его хочет.

Но Санька не спешил принимать решение. Чтобы не ошибиться, постарался вспомнить все по порядку.

…Они еще утром приметили соболиный след, чуть припорошенный кухтой. Зверек был голодный, а значит, на ноги легкий, придется помаяться, прежде чем удастся догнать его. Тогда он приложит приклад к плечу, прицелится – и шкурка ляжет в мешок. А если промахнется, у отца не дрогнет рука.

Намучила-таки их за день Хромка, тогда еще не хромавшая, резвая, быстроногая. След вел с сопки на сопку, из распадка в распадок, через колодины и бурелом, пока не привел на каменистую осыпь, с которой снег кое-где сдуло. Час плутали они по осыпи, чиркая лыжами о камни, а след то появлялся, то вовсе исчезал. Хромка ходила одной ей известными ходами, искала мышей. Вот здесь, где крошечные алые капли остались на снегу, в последний раз пискнула мышь в зубах охотницы. Но больше Хромке ничем не удалось поживиться.

Потом строчка следов спустилась в овражек, заросший ольшанником. Шла Хромка осторожно, крадучись, и вдруг – прыжок, глубокая лунка в снегу и пестрое перышко, оставленное в соболиных зубах вовремя выпорхнувшим из снежной перины рябчиком.

Так и не пообедала Хромка. В тайге все равны. Кому повезет, кто расторопнее да сообразительнее, тот и пообедал. А кто заленился, зазевался – сам обедом стал.

Притомилась Хромка, заскучала, подалась в брусничники. На косогоре торчали из-под снега бурые жесткие листики, пожухлая трава, валялись две-три подгнившие ягодки.

Здесь и устроили охотники привал, костерок развели, чай заварили в котелке, а к чаю набрали из-под снега по горсти мороженой брусники. Хорош чаек зимой в лесу – березовым дымком отдает, согревает, душу веселит. А уж душа в такую минуту во всю ширь распахивается.

– Ты вот, что, сынок, – сказал отец, дуя на парящий чай. – Если чуешь, что виноват, пересиль себя, сделай первый шаг навстречу. А коли прав, стой на своем и никому ни полшага не уступай. Настоящий друг сам свою оплошку поймет. А не поймет, значит не настоящий был…

Знает отец, когда разговор завести. И на охоту не случайно позвал, наверняка не случайно! Разве дома решился бы Санька выложить свою боль? А здесь слово за слово – все рассказал. Отец слушал, молчал, прихлебывал чаек.

– Оно всегда так: обида за обиду цепляется. Оба правы, оба и виноваты. Тут вот что, Саня. Время, конечно, беду поправит, только помочь ему надобно. Исподволь, незаметно втянуть Цырена в общие дела. Не одному, с ребятами вместе. Глядишь, и наладится дружба. А свое гнуть – это и медведь умеет…

Отец засобирался. Санька вспомнил брата, попросил:

– Гриньку-то… пора к тайге приучать. Взял бы ты его хоть раз. А двойки он исправит.

Под усами отца затаилась улыбка.

– Кабы из таких привалов состояла охота, давно бы уж взял. Да только сам видишь, охота – не отдых. Тяжкая работа, вовсе не детская…

Затоптали костер – и дальше. Трудно идти по соболиному следу, строчка теряется, попробуй найди ее. То ли Хромка на дерево вскочила и поверху гуляет, то ли под снег нырнула. Так упаришься за день, так ноги натрудишь, что уж и понять невозможно: ты ли за кем гонишься, или тебя кто преследует, а ты удираешь во весь дух.

Но в этом-то и прелесть охоты, в этом соревновании со зверем в хитрости, выносливости и смекалке. Поэтому соболиная шкурка для охотника не просто добыча – почетный трофей. А если бы зверь смиренно ждал выстрела, если бы не мог на равных потягаться с человеком, убежать на быстрых ногах, спрятаться, обхитрить, любой уважающий себя охотник бросил бы промысел и нашел другую работу, подался бы в лесорубы, например, тоже хорошее дело.

И вот задала им тайга задачу: как же быть с Хромкой? С одной стороны, соболюшка – их законный трофей, уж они намучились за день, чтобы ее выследить. Да и негоже охотнику жалеть зверя, пожалеет – чем детей кормить будет, на что одевать?

А с другой стороны… Вдруг выживет Хромка, принесет соболят, а те вырастут и своих детенышей заведут, а те еще… Целая соболиная армия получается. Как же это – одним выстрелом полтайги опустошить? Задумаешься, прежде чем нажать на спуск…

Санька очнулся от дум, вытер нос рукавицей. Вечерело, метель была уже совсем рядом, вот-вот грянет, а до дому три часа пути. С метелью шутки плохи, собьешься с дороги, заплутаешь – закапывайся в снег. То ли откопаешься потом, то ли нет – бабушка надвое сказала. Он снова глянул на темное неспокойное небо, на отца, ожидающего, что же решит его сын, будущий охотник, и пошел по следу – теперь уже трехпалому следу Хромки. Отец за его спиной одобрительно крякнул.

Они торопились, пот заливал глаза, первые всплески метели швыряли в лицо колючий снег. Скоро заметет, тогда ищи-свищи Хромку по всей тайге. А соболюшка хитрила, то петляла на одном месте, то уходила под валежник – сбивала со следа. Только на трех лапах далеко не убежишь.

Чего уж, кажется, проще – выпустили тебя из капкана, отбеги чуток да устраивайся на ночевку, зализывай рану. Нет, знает Хромка от прабабок и прадедов: с двуногими держи ухо востро, выпустить он тебя выпустил, а потом как пальнет…

Санька не заметил старого трухлявого пня, проскочил мимо и потерял след. Вернулся – отец стоит ухмыляется.

– Тут она, голубушка, под пнем схоронилась, думает, в дупле не достать. Да и то одного из нас обманула.

Уже стемнело, когда Санька прислонил ружье к сосне, снял шапку и вытер лоб обшлагом полушубка.

А отец тем временем освободил мешок, рассовав по карманам кое-какие мелочи, срезал бересты и запалил факел.

– Ну, сынок, теперь не зевай. Держи мешок крепче. Коли нет из дупла другого выхода, считай, Хромка наша.

Он сунул горящую бересту в щель – повалил густой дым. Но, словно не полагаясь на дымокур, начал уговаривать Хромку. По привычке, наверное. В тайге только и поговорить что со зверем.

– Попалась, трехногая! Давай-ка вылазь живо, не тяни, и без того брюхо к спине прилипло, а еще сколько до дому-то… Вылазь, все равно выкурю, небось дым не сладок…

В этот момент мешок у Саньки в руках дернулся и затрепыхал, осталось тесемку затянуть потуже.

– Вот и ладно, – сказал отец, – устало отдуваясь, – вот и хорошо. А теперь домой, пока вовсе метель не накрыла.

Было уже совсем темно. Снежные хвосты хлестали по лицу и со свистом проносились мимо.

* * *

Гринька с матерью заждались, когда ввалились, в дом охотники, с ног до головы запорошенные снегом.

– Тащи-ка, Гринька, ящик, в котором ежа держали. Новый постоялец приехал!

Отец развязал мешок – и в ящик выпрыгнула соболюшка. Обнюхала все вокруг и жалобно зарычала, поджав лапку.

– Хромка ее зовут, лапка перебита, – сказал отец. – Перезимует у нас, а поправится, откормится – снова в тайгу выпустим. Ничего, Хромка, потерпи. Не беда, что в неволе, зато мяса у тебя будет вдоволь, и орешков, и брусники. Скоро привыкнешь, совсем ручная станешь.

Санька подмигнул отцу:

– Вот тебе, Гринька, задача. Выпустим мы по весне Хромку на волю, принесет она троих соболят. Из трех каждый еще по три соболеныша принесет. Ну и так далее. Посчитай-ка, через десять лет, когда ты станешь охотником, сколько будет жить в тайге Хромкиных потомков?

Гринька завел глаза под потолок, старательно зашевелил губами, но скоро сбился, замотал головой.

Отец расхохотался, так понравилась ему Саньки-на задача.

– Не можешь? Эх ты, охотник!

После ужина Санька забрался под одеяло, и веки его мигом сомкнулись. Ноги непривычно гудели, но он чувствовал такую легкость, такое умиротворение, что ссора с Цыреном и все музейные дела показались далекими, почти прошлогодними. «Точно отец говорит, – подумал он засыпая. – Один день зимней охоты – целые каникулы.»

ЭТОТ НЕУГОМОННЫЙ ПЕНСИОНЕР

В тот день и час, когда Санька с отцом наткнулись на след соболя, Цырен соскочил с катера на обледеневший причал и неторопливо зашагал по скользкой тропе вверх, к дому.

С крутого берега перед ним открылся родной Сохой – три десятка изб, прилепившихся террасой к горе, так что с крылечка верхней избы можно любоваться крышей соседа, метеостанция да новый магазин на отлете. Цырен вздохнул, оглядев почерневшие от времени избы, крохотные огороды, ветхие изгороди. Он родился здесь и вырос здесь, но в последнее время невзлюбил свой поселок. И все из-за деда. Дед частенько прихварывал, а в поселке не было врача. Случись что, надо ехать в Горячие Ключи. А болезнь ждать не станет. К тому же в Сохое не было школы-восьмилетки, и Цырену приходилось на неделю, на две оставлять деда одного – тоже тревоги предостаточно. В последнее время старик выглядел бодро, даже на боли в пояснице жаловаться перестал, но порой у него отнимались ноги – шагу ступить не мог. Нет, никак нельзя оставлять такого человека без догляду.

Дед был для Цырена и отцом, и матерью, и малым ребенком.

Отца Цырен совсем не знал. Отец бросил их, уехал неизвестно куда, теперь у него другая семья, и пусть себе, Цырен им не интересовался. Да и отец не интересовался сыном, даже писем не писал, правда, время от времени присылал перевод на имя деда. Но Цырен тех переводов не касался, рад был бы вообще от них отказаться, да пенсия у деда была невелика, и оставалось Цырену лишь терпеливо ждать, пока сам не начнет работать.

Мать его умерла, когда Цырену и пяти лет не исполнилось. Остался он на попечении деда, дед вырастил его и воспитал. Больше у них никого не было. Впрочем, к праздникам получали они посылочки от второй дочери деда, старшей материной сестры. Она жила с мужем на далеком прииске в Якутии, растила шестерых сыновей и, конечно, с такой оравой не могла выбраться навестить старика. В посылочках всегда было одно и то же: кедровые орехи, будто в Сохое своих нет, конфеты да новая рубашка для Цырена. Эти скромные подарки смущали его едва не до слез: почти чужие люди, сами живут не густо с такой семьей, а ведь помнят, заботятся! Он еще не знал, кем будет, но уже твердо решил: никогда не будет таким, как отец.

А каким он будет? Он и сейчас замечал в себе черты, которые не одобрял в других. Ну хорошо, жизнь его сложилась так, что с малых лет пришлось самому заботиться о себе, а потом и о дедушке. Самостоятельность – не такая уж плохая штука. Во всяком случае, в учебе его никто не подгонял. Но эта же самостоятельность оборачивалась то вспыльчивостью, то обидами. Так уж пошло с детства. Еще бы не считал он себя обиженным: у других отец, мать, братья и сестры, а у него…

Со временем Цырен научился глубоко прятать обиду – это породило скрытность характера. Как иногда завидовал он Саньке с его доверчивостью! Даже они, лучшие друзья, ничего не знали о затаенных обидах Цырена. Да и зачем знать, все равно не поможешь, лишние переживания ребятам. Вот и вышло, что не с кем отвести душу, остался среди друзей один одинешенек.

А летом обнаружилась новая скверная черта: оказалось, он любитель покомандовать. Правда, благодаря ему не только спаслись во время шторма, еще и пещеру открыли. Однако Цырен понимал, Рудик и Санька в чем-то правы. Давно уже собирался он начать перевоспитание «этого упрямца Цырена». Но какое тут перевоспитание, когда он в интернате, а дед в Сохое, и неизвестно, что с ним, может, убежал в тайгу и не вернулся. Только и забот, как бы не сорваться из-за пустяка, не нагрубить учителям, не поссориться с ребятами. Много раз уговаривал он деда переехать куда-нибудь, если не в город, то хоть в Горячие Ключи, но дед и слышать не хотел.

– Чего это сорвусь с места, как мальчишка? Здесь у меня дом, здесь жизнь прожита, здесь и в землю лягу. С моими ногами без аршана ни шагу…

Действительно, дед знал аршан, целебный источник, в котором лечил свои больные ноги. Бывало, кое-как, с кряхтеньем, со стонами доберется до источника, опустит ноги в теплую вонючую воду, посидит час и едва не бегом побежал. Цырен в необыкновенные свойства источника не верил, потому что никто больше им не пользовался. Вполне могло быть, что дед вылечивался не от воды, а просто так, от самовнушения. В Горячих же Ключах было несколько знаменитых аршанов, и все деревья возле них обвязаны разноцветными тряпочками в знак благодарности за излечение, как требует древний бурятский обычай. Но в те источники дед не верил, и Цырен понимал будь они хоть расцелебными, не помогут.

Одним словом, Цырен по-настоящему любил деда, заботился о нем, и в этой любви, в этой привязанности не было никакой корысти, просто дед был дед, единственный на свете родной человек. Каждый вечер, засыпая в интернатской комнате, Цырен с улыбкой обращался к нему: «Ну как ты там, Константин Булунович? Гляди же, не вздумай заболеть!»

Однако сегодня привела Цырена в родной дом не совсем бескорыстная забота. Он и вообще не приехал бы на это воскресенье, ездить туда-сюда каждую; неделю накладно, никакого отдыха не получается. Дров он наколол в прошлый раз, продуктов припас, все дела по хозяйству сделал. Но обстоятельства сложились так, что ему спешно понадобилось поговорить с дедом.

Ссора с друзьями и музейные передряги вовсе не дешево дались Цырену. Правда, он умел держать себя в руках и виду не подавал, но кому от этого легче? Неожиданное предательство Саньки поначалу выбило его из колеи. Вот уж действительно нашли интересное дело, на всю зиму хватило бы, едва за него жизнью не поплатились – и так бездумно отдать в чужие, равнодушные руки! Разменять тайну на мелочишку обыкновенных школьных мероприятий! Нет, этого Цырен понять не мог!

Объяснение в каменоломне смягчило Цырена все-таки сделано это не для того, чтобы обойти или обидеть его, просто по наивности. Будто ребят можно увлечь чем-то, во что уже влезли учителя. Уж если объединять класс вокруг музея, спросили бы его, как это сделать. Он бы сообщил о музее под величайшим секретом сегодня одному, завтра другому, послезавтра третьему, и все тридцать в полном восторге собирали бы экспонаты втайне друг от друга и были бы абсолютно счастливы. А Санька все испортил…

Там, в каменоломне, Цырен сказанул с досады, а что ему расхотелось возиться с общественным музеем, но все-таки надеялся, они еще попросят его стать председателем. И если бы на совете попросили, он в конце концов согласился бы. Однако о нем забыли, и избрали Саньку, хотя любому ясно, что из Саньки никогда никакого председателя не выйдет.

Вот когда он обиделся по-настоящему. Значив так? Значит, Цырен вам не нужен? Ну посмотрим! же, что у вас получится! Посмотрим, как вы без меня обойдетесь, а уж я без вас точно обойдусь, будьте спокойненьки. Есть у меня другое дело, настоящая тайна, вы еще локти будете кусать!

В глубине души Цырен сознавал, что причина всему не музейные распри, а потеря друзей, которых он лишился отчасти и по своей вине. Но чем больше прояснялась эта мысль, тем сильнее он заводился: я вам еще докажу, должен доказать! И он снова и снова старался уверить себя, что дело с верблюдами на мази, стоит только сосредоточиться…

Во сне он увидел деда. Будто бы дед, еще не очень старый, сидел на крылечке, чинил сеть и рассказывал, а маленький Цырен примостился рядом:

«Отрар был богатый и культурный город. Со всех окрестных городов стекались в его стены несметные сокровища, съезжались мудрецы и поэты. Можно смело сказать, к тому времени стал Отрар столицей Средней Азии. Осажденный войском Чингисхана полгода сопротивлялся город. Когда мало осталось воинов, на крепостные стены встали женщины, дети, старики. Но слишком неравными были силы. Город пал, враг ворвался на улицы, перебил жителей, разрушил дома и дворцы. Так был стерт с лица земли Отрар, и руины его вскоре занесло песком…

Летописи указывали, что сокровищам Отрара нет цены. Но едва город перестал существовать, все летописи умолкли. Куда же девались сокровища? Если бы их удалось припрятать в подземельях, как считают некоторые исследователи, думаю, хоть одна летопись обмолвилась бы об этом. Древние книги полны отзвуков… Значит, завоеватели захватили все. На восток, в сторону монгольских степей, двинулся по велению Повелителя таинственный караван…

И здесь, внучек, среднеазиатская легенда о сокровищах Отрара, подтвержденная раскопками, сливается с бурятской легендой о верблюдах Чингисхана. Давно смыло время верблюжьи следы на берегах Байкала, но зоркому глазу много ли надо, чтобы восстановить след? Древние книги полны отзвуков, и стоит нанести те отзвуки на карту…»

Дед не закончил свой рассказ – Цырен проснулся. Вскочил с постели и едва не закричал от радости. Спросонья показалось, будто ключ к новой тайне у него в руках. Но утром, рассудив здраво, понял, что в руках у него не ключ, а опять… лишь туманные намеки. Надо же было проснуться на самом интересном месте! О какой же карте говорил дед? Порывшись в памяти, Цырен припомнил, что дед действительно рассказывал ему, маленькому, про какой-то разграбленный город, но чужой непонятный Отрар выветрился из головы. И вот, оказалось, память сохранила все!

Приснись этот сон в иное время, наверное, Цырен остался бы спокоен. Или почти спокоен. Но сейчас, когда он не мог не думать ни о чем другом…

Удивительно, дед больше ни разу не обмолвился об Отраре. И вообще в этот момент все дела и привычки деда показались Цырену… странноватыми, что ли. Если у человека больные ноги, зачем носиться по тайге? Сидел бы себе дома, как другие старики. Значит, он ищет в тайге что-то такое, что позволяет за-быть про боль…

Что!?

Получалось – лекарственные травы и корни. С тех пор, как Цырен помнит себя, дед лишь этим и жил, об этом говорил – травы, травки, травушки. Сколько ни болел, ни одного настоящего аптечного лекарства не принял, только свои, самодельные. «Разве это лекарства? – бывало, размышлял вслух. Одно место лечат, другое калечат. Только бы хворость изгнать, да поскорей, поскорей. А надо не болезнь – человека лечить. Потому как болезнь, допустим, в брюхе сидит, а корни в голове гнездятся, Вот и помочь бы организму корни искоренить. А травки, даже если и не помогут, мимо пройдут, ничего не заденут. Зато попадешь в точку – вылечат без малейшего вреда для всего прочего организма».

Каждый день составлял дед все новые и новые смеси, по-разному готовил корни и травы, сушил, толок, настаивал, заваривал – и непременно испытывал на себе. Наверное, окажись эти травки хоть чуточку повреднее, давно бы не было старика на свете. Но то ли дикорастущие лекарства и правда лечат, то ли «мимо проходят» – ничего, дюжит дед. Да еще по тайге бегает. Хорошо, если только до Пыхтуна, как говорит, а если подальше?

С малых лет окружали Цырена связки душистых трав, пучки цветов, свертки кореньев. А сколько интересного рассказывал о них дед! «Это маралий корень. Марал, благородный пятнистый олень, выкапывает его копытами и ест, чтоб силушки и красоты набраться… А это медвежий, ищет его медведушко по весне, когда совсем отощает, кожа да кости. Изо всех сил ищет, потому как знает: не найдет – зубы выпадут, а без зубов медвежья жизнь гроша ломаного не стоит… Этот называется золотой – от сорока болезней помогает. Во время войны сколько раненых спасли мы этим корнем! Для госпиталя собирали, всю тайгу окрест обшарили. Тогда-то и уходил я вконец свои ноженьки».

Вместе с первыми словами «дом», «хлеб», «Байкал», «работа» Цырен услышал целую россыпь пахучих, терпких, сокровенных слов, которых дед знал сотни: «зверобой», «горицвет», «аир», «бессмертник», «пустырник», «тысячелистник», «пастушья сумка», «кошачья лапка», «заячья капуста», «вороний глаз», «верблюжий хвост»… И еще не понимая толком, что к чему, зачем людям эти невзрачные травки с такими красивыми, звучными именами, Цырен сопровождал деда по его таежным огородам, где росли «горицветы» и «маральи корни».

С восхода чуть не до вечера взбирались дед и внук на бесконечный Пыхтун, высоченную гору, одну из вершин хребта. Вот уж где напыхтишься, пока влезешь наверх. Дед отыскивал знакомую полянку, мерил ее шагами, выдергивал посторонние растения и твердил удовлетворенно: «Нет, не иссякнет на земле одолень-трава! Все болезни одолеет человек, если приникнет к земле, попросит ее: «Лечи!» – и к ее голосу прислушается».

Без тропы, густыми кедрачами спускались вниз, и оплывшие затесы на деревьях приводили их на горную болотину-мочажину. «Погляди, внучек, какая у меня тут деляна. Десять лет выхаживаю». И вдруг останавливался и начинал ворчать – кто-то вытоптал, изрыл, перекопал всю его деляну. «Ах они разбойники, ничего-то от них не упрячешь! Во что плантацию превратили, неучи лесные!» И тут же смеялся, рассматривая следы: «Все сюда повадились, и сохатый, и косуля, и медведь, и кабан. Вот сила! Уж точная, скажу тебе, примета, коли зверь деляну разоряет, не пустая травка».

В Динамитке, глубоком каменистом распадке, где выстрел из ружья гремит как взрыв и перекатывается от скалы к скале целую минуту, дед с особенной бережливостью выхаживал какие-то невзрачные кустики. Жарким летом поливал их водой, принесенной в туесе из неближнего ключа, на зиму укрывал листвой – и каждый раз пояснял: исчезают такие кустики, катастрофически исчезают, может, эти – последние на всей огромной планете. И голос его дрожал, будто речь шла о близком человеке.

Цырен не очень-то верил в чудодейственную силу трав, но дедом гордился. Не всякий столько знает в своей области. Не всякий отважится испытывать на себе сотни растений, среди которых встречаются ядовитые. И не всякий пользуется таким уважением многих и многих людей, знакомых и незнакомых.

Постоянно с ним советовалась врачиха из Горячих Ключей, присылала на консультацию больных с неподдающимися болезнями. Иногда, приложив ухо к груди пациента, дед ворчал: «Ничего у тебя особенного нету. Ступай к доктору, это по его части». Но чаще давал пакетик с травкой и скрупулезно объяснял, как ее заваривать, как пить. В разговорах с больными дед нахваливал траволечение: «Медицина сильна, не спорю. Только должна стать еще сильнее. Во многих странах, в Индии, к примеру, успешно травками лечат. Конечно, много в этом деле позабыто, много напутано. Вот и надобно не отмахиваться, а проверять, испытывать, отыскивать утерянную в веках истину».

Как-то один приезжий спросил: «Чего же вы Константин Булунович, людей-то лечите этим зельем, если не проверено?» Дед раскипятился: «Я, милок непроверенным никого не лечу, кроме себя самого, – А чем лечу, то проверено-перепроверено, во всех справочниках значится, только у врачей пока не в почете».

Дед состоял в переписке с самыми разными я людьми: с другими травниками, с врачами, с академиками, даже с научно-исследовательским институтом, Частенько получал бандероли: пучки трав, книги, журналы. Дед тоже отправлял травы и корни по разным адресам, никогда никому не отказывал. Цырен обычно ни письмами, ни бандеролями деда не интересовался. Но однажды… То письмо, отпечатанное на машинке, лежало раскрытое, и Цырена словно подтолкнул кто: взгляни. Он запомнил почти дословно: «Согласен, этот отрезок берега наиболее вероятен, но там нет ни одной известной пещеры». Вошел дед, и Цырен сделал вид, будто перекладывает письмо, освобождая стол для обеда.

Тогда он не обратил на это особого внимания. Но теперь… Разве пещеры имеют хоть отдаленное отношение к народной медицине? А вот к сокровищам Отрара самое прямое. «Этот отрезок берега…» О каком это отрезке идет речь? Уж не о том ли, где бродит, разыскивая корешки и травы, дед? Может, и вправду существует где-то под боком неизвестная пещера? Та самая?!