332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Борис Алмазов » Ермак » Текст книги (страница 4)
Ермак
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 23:28

Текст книги "Ермак"


Автор книги: Борис Алмазов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 32 страниц)

– Какой обет? – спросил Ермак.

– Да там... – замялся казак. – Станишники бают, дескать, было ему видение, мол, Иоанн Предтеча ему явился и сказал, что Псков падет, а Черкашенин, мол, обетовал взамен Пскова – голову свою...

– Кто это знать может, кому что попритчилось да во сне привиделось? – строго сказал Ермак. – Суесловы!

– Да нет, батя, – засуетился казак. – Черкашенин сам гутарил: мол, Псков отстоится в осаде, а я погибну. Мол, держитесь, казаки, – вы моею головою выкуплены...

– Эх! – крякнул Ермак. – То – бой! Чего людям не скажешь, чтобы дух поднять. Ну-ко, зайдем!

Они завернули в ближайшую церковь. Храм был полон беременных женщин.

– Вона! – хмыкнул казак. – Откель их столько? Понаперлись!

– Нонь Анастасия – ей молятся! – сказала строгая старушка. – Она, матушка, в родах воспомогает.

– А ну-ко, ну-ко... Умели, бабочки, с горки кататься, умейте и саночки возить, – засмеялся казак и вдруг увидел лицо атамана.

Ермак побелел, будто мелом вымазанный. Странно сверкнули его черные глаза. Он прошел к выносной иконе и пал перед нею в земном поклоне. Казаки смущенно отошли к выходу. Они видели, как Ермак долго стоял на коленях, а потом поставил свечи на канун – на поминание усопших.

Поставили свечи и о здравии, о Мише Черкашенине и всех воинах Христовых – казаках, в боевых трудах пребывающих.

Дальше шли молча. Казаки боялись даже переговариваться. Впереди шел, глядя себе под ноги, как-то сразу постаревший атаман.

У громадной избы Разрядного приказа он вдруг снял шапку и, оборотившись на купол Успенского собора, перекрестился:

– Вот как в один день припало... Неспроста это. Неспроста, – и нырнул в дверь.

Казаки протискались к стоявшим поблизости саням, присели на солому.

– Чегой-то он? – спросил казак, тот, что был помоложе.

– А хто знаить? – ответил односум. – Може, у него память сегодня какая-то совершается... Зря он, что ли, на поминание поставил? Надо его родаков спросить. Мы-то ему не кровные. А в сотне человек с полста будуть его рода. Оне должны знать.

– Так они тебе и сказали! Они чуть что – бала-бала по-своему, я и не понимаю ничего.

– А ты разве не коренной казак?

– Коренной. Да я из городовых. У меня и дед, и прадед в Старой Ладоге да в Устюге служили, я на Дону отродясь не бывал. У меня и матушка из Устюга...

– Эх! – сказал казак постарше. – Я и сам-то уж не все понимаю по-нашему. А жалко. Говорят, второй язык – второй ум.

– Где на ем говорить-то? – сказал молодой. – И в Старом-то поле все давно по-русски говорят. Ты хоть одного казака видал, кто бы по-русски не говорил? Хоть он самый коренной-раскоренной!

– Эт верно, – охотно согласился казак постарше. – А ну-ко ты покарауль маленько, а я прикемарю. Чей-то на сон тянеть. На вот, от скуки, – он дал молодому кусок пирога с кашей, – пожуй.

– Во! Откель это?

– Да у стрельчихи, у вдовы, постоем стоим, она меня привечает... – задремывая, сказал есаул.

– То-то тя на сон и клонит, – засмеялся молодой, впиваясь крепкими зубами в пирог.

– Жалко мне ее. Хорошая она. Судьбы, вишь, нет... – И старший всхрапнул. А младший, не торопясь откусывая пирог, принялся разглядывать народ, сновавший у приказных изб.

Двери приказов то и дело хлопали, оттуда вместе с клубами пара выскакивали дьяки в длиннополых кафтанах, с гусиными перьями, заткнутыми за уши и просто воткнутыми в волосы, измазанные чернилами. Тащили свернутые в трубки какие-то бумаги. Проехал боярин, торжественно колыхая брюхо на высокой луке дорогого седла. Вел коня зверовидный детина с бичом в руке. Проехал зарешеченный возок с опричниками на запятках. Оттуда выволокли кого-то в цепях, потащили в Разбойный приказ. У дверей одной из изб, запорошенные снегом, стояли на коленях крестьяне, держа на лбу развернутые свитки прошений. На них никто не обращал внимания, точно их, истуканами стоящих, и не было вовсе.

Тут же совершенно пропитый, с битой рожей и здоровенным синяком под глазом грамотей писал, оперев доску на спину просителю, прошения, макая перо куда-то под лохмотья, за пазуху, где на теле согревалась чернильница.

Проходили не по-русски одетые иностранцы, ради сугрева натянувшие на иноземное платье тулупы...

Казак начал уж было зевать со скуки. Пирог кончился, а завести переглядывания с какой-нибудь девкой или бабенкой было невозможно – не было около приказных изб ни одной женщины, но вдруг он почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд.

Латинский поп в круглой шляпе, невзирая на мороз, рассматривал его.

«Вона! – подумал казак. – Еще сглазит али наворожит , антихрист...»

– Чего уставился! – спросил он, кладя руку на саблю.

Спавший есаул тут же сел на санях, и по тому, как ворохнул плечом, молодой понял, что вытряхнул из рукава в рукавицу нож.

Латинский поп сделал вид, что не понял или не расслышал, и неторопливо прошел мимо.

– Ты чо шумел! – спросил старший.

Да вон энтот уставился, ишо сглазит либо порчу каку понапущает...

– Да ну тя! – сказал старший, заваливаясь уже всерьез на сено. – Порчу! Богу молись да за саблю держись – ничо и не пристанет.

– Куды он поперси? – спросил молодой.

– А че ж ты не спросил? – хмыкнул старший. – Эх, такой сон хороший испортил.

«Спросишь его, – подумал молодой. – Вот ужо в другой раз мне попадется, я его нагайкой порасспрошу». Он не мог объяснить, почему этот латинский поп вызвал в нем такую тревогу. Попытался вспомнить лицо попа – и не смог. «Вона! – подумал он с удивлением. – Безликий какой-то. Как оборотень».

– Чегой-то атаман не ворочается! Замерзнем тута, – проворчал он. Но старший только присвистнул носом в ответ, торопясь досмотреть сладкий сон.

Ермак вошел в огромные сени приказной избы и поморщился от густого запаха паленого сургуча и еще какого-то особого, приказного духа, который возникал, может быть, от холодного пота просителей, липких рук дьяков... Ермак считал этот запах запахом подлости. Ходить по приказам не любил. И гул тут стоял особый: монотонно бубнили писцы, скрипели перья. Что-то гундосил проситель, старый дьяк что-то кричал рывшемуся в бумагах и пергаментных свитках молодому...

«И голоса-то у них какие-то поганые, – подумал атаман, – будто перья не то двери скрипят. Вот тут-то они всякие ковы да каверзы и выдумывают...»

Два дюжих стрельца поднялись Ермаку навстречу у дверей палаты:

– Чего?

– Дьяка Урусова кликни. Бегом! – властно сказал Ермак неохотно пошедшему исполнять стрельцу.

– А ты кто таков? – напыжился второй стрелец, наверное старший по караулу.

– Ермак Тимофеев – служилых казаков атаман.

– А грамота где?

– А грамоты две! – вспыхнул не любивший грубости и чванства атаман. – Вот одна, – и перед носом у стрельца взлетел смуглый крутой кулак. – А не прочтешь – вот вторая, – левая рука атамана легла на рукоять сабли.

Стрелец было открыл рот, чтобы осадить казака, но из двери выскочил дьяк Урусов и кинулся к Ермаку:

– Ермак Тимофеич, благодетель мой! Да что ж ты не предупредишь никогда! Нет чтобы в дом, а не н приказ...

Троекратно расцеловавшись, атаман и дьяк пошли н отдельную хоромину, куда заходили только самые почетные посетители. Мигом атаман был усажен на почетное место. И стрелец, которому пришлось подавать угощение, не мог скрыть удивления при виде того, как неподдельно радуется дьяк приходу этого неизвестного атамана.

– Ходют тут тати разные! – ворчал он. – Басурмане!

– Ты говори да откусывай! – посоветовал ему плешивый старый писарь, который чистил перо, толкая его в жидкую рыжую бороденку. – Услышит дьяк Урусов – он тебе башку-то страховидную как цыпленку отвернет!

– А чего я сказал?! – огрызнулся стрелец.

– А того, что это благодетель дьяков. Он его мальчонкой на Казанском разорении подобрал, да вылечил, да выходил, да в монастырскую школу уму-разуму набираться отдал! И вклад за него сделал! Вот и вырос дьяк Урусов на казацкие деньги, в большие люди атаманским благословением вышел. Ты-то у нас недавно и того не ведаешь, что Урусов атамана Ермака выше отца родного почитает.

– Тоже отца нашел! Да на вид Урусов атамана не моложее, оба уже как старые псы в седину отдают! – не унимался обиженный стрелец.

– Заткнись, дурья башка! – посоветовал старый писарь. – Выпорют тебя за невежество! Право слово, выпорют! А дьяк атамана не намного моложее, при Казанском взятии атаман-то годов пятнадцати был, а Урусов лет семи... Вот и полагай!

– Нечего мне полагать: не велики баре – казаки да татаре!

– А ну пошел во двор! – затопал на него ногами старый писарь. – Скотина чумовая! И на нас-то своею грубостью гнев накличешь... – И сам, взявши поднос с заедками, потащил его в особливый покой, где разговаривали дьяк и атаман.

Вскоре он выскочил обратно и, кликнув двух писарей в помощь, принялся шарить по полкам, где грудами лежали свитки; погнали молодого писаря на полати, где лежали «скаски» за много лет. Раза два выходил сам дьяк Урусов, рылся в одному ему ведомых документах и уносил их в особливую палату. Зверовидный стрелец только диву давался – такого переполоха, вызванного приходом безвестного атамана, он отродясь не видывал, и страшно ему хотелось узнать, что же там, за крепко затворенными дверями, происходит. Раза два он исхитрился и заглянул в на мгновение открытую дверь. Атаман сидел на лавке, а перед ним, как ученик перед наставником, что-то вычитывал из свитков, грудой лежащих перед ними на столе, дьяк.

Но вряд ли сгоравший от любопытства стрелец понял бы, о чем идет речь между седым, изрубленным атаманом и спасенным им когда-то на Казанском пожаре татарчонком.

Дьяк подтвердил, что Государь справлялся об Ермаке и даже поговаривал, что Ермака следовало бы отправить в Пермь, для обороны противу сибирских набегов, но указа писать пока не велел.

– Велел не велел, а ежели решил в Пермь меня послать, не забудет. Государь долгопамятлив!

– Ну и хорошо! – сказал, щуря хитрые татарские глаза, Урусов. – А тебе что, батька, на старости лет неохота в тепле да покое пожить? Хватит казаковать-от!

– Я и хотел... – сказал Ермак. – Вернуться бы на Дон. В свой юрт. Там у нас вся станица вернулась. Городок поставили. Отары у нас, табуны... Отеческие места!

– Да Бог с тобой! – сказал дьяк. – Какой там покой?! Какие табуны! Неровен час – ногаи прорвутся... вот тебе и отеческие места! А они пойдут! Обязательно пойдут. Наши доносят: им большие деньги папа римский на поход прислал.

– Посулил небось, – усумнился Ермак. – Однако они и на посулы падки. Пойдут.

– Знамо, пойдут. Мы уж сейчас потихоньку воинских людей на засечную линию переводим... Под Псковом-то на убыль идет. Застрял Баторий, не сегодня завтра побежит.

– А ну, что там за Пермской острог? Сказывай, – попросил Ермак. – Может, и вправду там служба гожая?

Вот тут-то и кликнул дьяк Урусов писарей, и забегали они, как мыши по амбару, и натащили вскоре ворох бумаг да пергаментных свитков. Но дьяк Урусов, недаром Царем ценился превыше многих, – он со «скасками» только сверялся, а говорил-вычитывал все по памяти, точно в книгу глядел.

– Пермская земля и Велкий Камень, татарами Уралом рекомый, нам давно ведомы! И русские люди за Камнем давно бывали и живали, промышляли зверя, и зимовья там стоят. Почитай, лет с четыреста новгородские мореходы за Камень плавали, в Югру и Мангазею до реки Оби. Того же времени и ход за Камень есть, по реке Печоре. Кузьма! – крикнул он властно. Ермак подивился, как из заморыша-татарчонка вон какой дельный дьяк вырос. Да как он в кулаке весь Разрядный приказ держит. – Кузьма, подай чертеж вот отсюдова. Первый раз дань с тамошних жителей собрал воевода Василий Скряба, – Урусов нахмурился, посчитал и сказал точно: – Сто шестнадцать лет назад! Вот так будет!

– Ловко, – похвалил не то воеводу, не то своего найденыша Ермак.

– А сто десять лет назад воевода Федор Пестрый повоевал всю Пермскую землю и поставил острог Чердынь.

Кузьма притащил чертеж земель, знаемых по Камню и за Камнем, Ермак вгляделся в переплетение линий и букв и единственно, что понял, – за Камнем земли почти незнаемые и списков на них нет.

– Ходили за Камень сто лет назад Федор Курбский да Иван Салтыков Травин; разбили пелымское войско, прошли по Тавде мимо Тюмени в Сибирское Ханство, обошли владения хана Ибака Сибирского, который в те поры с Ордой воевал и нам не препятствовал, и вышли по Иртышу на Обь. Тогда тамошние люди князек Пыткей, Югра, Юмшан в Москву к нам ездили и под цареву руку просилися, потому от татар тамошних большую тяготу терпели. Переговоры шли, но Ибак-хан задурил, решил стать Царем Золотой Орды, его и убили люди хана Мамука. А Тюменский хан Мамук сразу Казань захватил и хоть сидел тамо

недолго, а крамол своих не оставил. Тогда Государь наш Василий Иванович Третий послал воевод князя Семена Курбского, Петра Ушатого да Василия Бражника Заболоцкого с четырьмя тысячами ратников из городов северных.

Урусов выхватил ведомую ему бумагу и прочитал:

– «Тысяча девятьсот человек с Двины, Ваги и Пинеги, тысяча триста четыре человека из Устюга Великого, пятьсот человек с Выми и Вычегды, а также вятичи, двести человек руси да сто человек татар из Казани да из Арска...» Может, и мои там были, – откомментировал Урусов.

– А уж мои-то наверняка! – сказал Ермак. – Мы-то как из Старого поля ушли от Тимир-Аксака, гак к Великому Устюгу прибились, там и бедовали.

Да ведаешь ли, Ермак Тимофеевич, что это за поход был? Это же в темень да мороз ночью непроглядной на лыжах Камень обошли, да пятьдесят восемь князьков покорили, да Югорскую землю подчинили Москве. С тех пор Государь к титулу прибавил: князь Кондинский и Обдорский! Вот они, эти земли, – показал Урусов на чертеже. – Вот земли Югры, а вот – Пелым, а ниже – Ханство Тюменское и Ханство Сибирское, – вот откуда ковы да козни да война идет.

– А я гляжу, – сказал Ермак, – покорить – покорили, а земли незнаемые... Мало кто сюды ходил.

То-то и оно! – вздохнул дьяк. – По титулу-то Государь наш этими землями владеет, а по сути нет... Пришел Кучумка-басурман и все службы пресек. Так-то все ладно было. Когда Исмаил-хан Ногайский Москве в покорность пришел, за ним и Едигер Сибирский послов прислал. И даже наш дворянин Непейцын гуды послом ездил, да пришел Кучумка – Едигера зарезал, как у них водится. И стал на государевы вотчины нападать. А нонь слух идет, на Москву дорогу ищет; А с этой стороны на нас никто еще не нападал. Здесь нужны люди опытные, оборону держать.

– Да я уж понял, – засмеялся Ермак, сверкнув белыми молодыми зубами, – какой ты мне покой определяешь.

– Все ж лучше, чем в голой степи, – сказал Урусов. – Что поделаешь, ежели в мире сем покою полного не бывает.

– А так ты и Государю услужишь, и меня пристроишь, – грустно улыбнулся атаман. – Востер ты стал, найденыш мой дорогой.

– А что поделать, Ермак Тимофеевич, – согласился дьяк. – Я Казанское разорение помню... когда рвалась земля да полыхало все! И про Гирея, когда и тут все горело. Стены вон до сих пор в копоти стоят. Ты-то не случился, а тут такой приступ был – мурза Гиреев в огне задохнулся. Татары посад ограбить не успели – так заполыхало все... На волоске Царство Московское висело. Да и сейчас под ним не больно твердо.

– Многие Царству Московскому гибели хотят – дескать, давит оно всех! Да и Государь Московский не всем по душе... Бегут народы в степь...

– Знаешь что! – сказал дьяк Урусов. – Я так понимаю: бегут в степь от Москвы – пока Москва за спиною. И волю свою отстаивают, пока Москва им волю дает! А навалится какой супостат, так они про волю-то и не вспомнят – только живота да дыхания просить станут.

– Это верно, – согласился Ермак. – Верно.

– Я ведь – татарин! – сказал Урусов. – Я ведь – казанец! Должен вроде бы Москву ненавидеть. А я ей служу! И боле жизни службу свою почитаю. И как человек, которому уже седина в бороду ударила, могу всем ответить. Хорошо Москву хаять – пока Москва есть, а не станет ее, весь мир повалится! Это я, татарин казанский из рода хана Чета, говорю. И к вере православной я не по понуждению пришел! А по размышлении здравом. Ты меня в монастырь семи годов привел, а я крестился осьмнадцати! И никто меня не понуждал. И науке

меня обучали в басурманском моем состоянии. Вот такой мой будет сказ. Не обессудь, Ермак Тимофеевич!

Долго молчали они. Ермак ничего на слова Урусова не возразил, не добавил. А только крякнул, поднимаясь:

– Стало быть, от пермской службы не отказываться?

– Стало быть, так!

– Ну ладно... – сказал, прощаясь, атаман. – Пока зову не было, чего нам поперед зову поспешать.

– Будет желание, будет и зов, – сказал Урусов. – Чего ответишь?

– Там видно будет, – сказал Ермак. – Была бы шея – хомут найдется. Прощай пока. Домашним кланяйся.

– Зашел бы, погостевал, – попросил Урусов. – Мы ведь тебе не чужие.

– Бог даст, на Рождество зайду. Ты бы к Алиму наведался, аль не по чину тебе теперь?

– Какие чины! Времени нет. Как только роздых будет, всенепременно наведаюсь.

Ахнули писцы да дьяки, когда увидели, как нарочитый и прегордый дьяк Урусов атаману казачьему в пояс поклонился, до порога его провожая. Иные, кто помоложе, такое впервой видели, даже перьями скрипеть перестали.

– Кто это? – шептались они между собой.

– Ермак Тимофеев – нашему Урусову навроде отца названого.

– Вона... Татарин, что ли?

– А кто его разберет. Казак, он и есть казак!

И глядели вслед кряжистому широкоплечему атаману в коротком полушубке с кожаной сабельной перевязью через плечо.

Казаки, ждавшие Ермака на улице, встрепенулись, будто и не дремали, будто и не замерзли, будто и не ждали атамана без малого два часа.

– Г1о домам? – спросил с надеждой молодой.

– По домам! – сказал Ермак. – Только по дороге в лавку зайти надоть! Подарок к Рождеству подыскать самому моему другу-товарищу – Якимке!

Они вышли из Кремля, и тут на площади опять попался им польский ксендз, и опять он внимательно посмотрел на казаков.

– Вот гнида латинская, – сказал казак. – Так и зыркает бельмами. Попал бы ты мне под Могилевом, а не то под Псковом, я б тебе пятки на голову завернул...

– Ты чо, он же поп!

– А вот и поглядели бы, какой он поп, а то у их, латынян, нонеча в рясе, а завтря в кирасе!..

Ермак, не слушая их, шагал впереди, крепко ставя валенки на скрипучий снег, чуть набычившись и думая

о своем.

Премудрые иноземцы

Безликий поляк не зря постоянно толокся в приказах. Не то чтобы он пытался вербовать информаторов среди приказных – это было рискованно: опричнина хотя и миновала, но на Москве подозрительность была особая – в любую секунду любой мог крикнуть: «Государево слово и дело!» – и тут же вороньем Налетали опричники. А в Разбойный приказ только попади – там под пытками не только все рассказывали, но и плели с три короба, других оговаривая. Поэтому сам поляк в расспросы под пыткой не верил, л вызнавал разговоры писарей между собой да тех, кто приходил, да кто уходил из приказов... Приказные болтливы и многое говорили такого, из чего, поразмыслив да сопоставив речи, можно было узнать больше, чем от агента. Это была постоянная, скучная, но необходимая работа – черный хлеб шпионажа.

Но бывали и удачи. В тот день, когда поляк встретил в Кремле Ермака, которого хорошо запомнил еще под Могилевом, повстречал он в Разрядном приказе и другого человека. Человек был осанист; судя по тому, как раздавал посулы и подарки, средства имел, а вот дело у него не выгорело.

Государь разрешил воинских людей на службу имати! Вы что Государево слово не слушаете? – крича;! он дьякам. Но те крику не боялись и ласково крикуну отвечали:

Да мы что, мил человек, мы, что ли, против? Мы и сами понимаем, что люди вам позарез нужны, да где их взять? Али ты не ведаешь, что война идет? Али не памятуешь, какими трудами мы летом войско собирали? И сколь набрали – слезы! Мы счас Батория под Псковом держим, а ты, эва хватился: «Воинских людей подавай!»

– Да вы не ведаете ли, что у нас чуть не каждый месяц сибирские людишки солеварни жгут? Через Камень в Строгановы вотчины как к себе домой ходят!

– Не Строгановы, а Государевы! – строго сказал пожилой рыжий дьяк. – Строгановым они в пользование предоставлены, на срок! А ты говори, да не заговаривайся. Строгановы! Мужичье семя!

Крикун сразу потускнел и осекся, когда случившийся при разговоре дьяк Урусов посоветовал горемыке:

– Не туда ты зашел. Государь вам позволил воинских людей на службу наймовать – так?

– Истинно так!

– Так прибирай людишек! Исполняй Государево повеление! Вон их сколь по Москве шатается! Нет, ты волю царскую сполнять не желаешь! Тебе готовое войско подавай! А войск нету – все в деле!

– Дорогой ты мой! – чуть не плача, объяснял строгановский посланец. – Ну насобираю я людишек по Москве, а кто знает, воинские они или нет? Наведу татей да разбойников, а толку от них никакого!

– Рыск! – согласились дьяки, но людей не дали.

С горя строгановский посланец пошел в кружало,

там-то к нему и подсел поляк.

Строгановский приказчик выпил и откровенно признался, что возвращаться к своим купцам ни с чем – боится! Деньги на поездку потратил, а дела не исполнил.

– Я вам помогу! – сказал поляк. – Ведь вам все равно, какие будут это люди. Главное, чтобы были опытные и честные воины. А вот за это я вам поручусь головой.

– Да где ж они? Голубчик ты мой!

– Здесь, в Москве! Опытнейшие и честнейшие люди.

– Да кто ж они?

– В Иноземной слободе – литовцы и поляки, которых в сражениях ранили да в плен взяли, или те кто у Государя на службе был. Идет война с Баторием, и потому их в дело не пускают. Вы понимаете, как войска воспримут присутствие поляков в войне против поляков... Вот их и придерживают. А к вам они поедут, я думаю, охотно. И вы ничем не рискуете – куда они от вас побегут? Им, чтобы в Литву вернуться, нужно будет всю Россию пройти!

От радости строгановский приказчик был готов в ноги упасть.

– Я вам этих людей соберу и предоставлю! – пообещал поляк.

А поедут ли? – сомневался приказчик.

Они люди служивые. Им без службы нельзя, – сказал поляк. – Поедут, куда им деваться!

– Поедут! Куда им деваться! – довольно потирая руки, сказал легат Антонио Поссевино, когда выслушал доклад безликого поляка. – Отлично! Если среди этого сборища авантюристов и несчастных горемык, которые ни на что вообще не годятся, найдется хотя бы десяток выполняющих наш приказ – все крепости на востоке в один прекрасный момент могут открыть ворота тому же Сибирскому хану, когда он пойдет на Москву! Главное – держать с ними надежную и постоянную связь!

Поляк возражать не стал, но подумал, что Поссевино – дипломат и разведка – не его дело.

Связь – самое уязвимое место. Никакой связи быть не должно. Время от времени оттуда должен бежать кто-нибудь из наемников, вот он-то и будет приносить новые известия. Друг друга агенты знать не будут, потому что работать с каждым поляк будет в одиночку... И тут же он подумал, что роль его будет сильно меняться. Настанет день, когда он, возможно, обретет и лицо, и имя...

Словно подтверждая мысли поляка, прелат сказал:

– Я кое-что собрал о Строгановых и о том, что там может быть. Вчера пришла почта. Ну, во-первых, Строгановы...

Прелат уселся за стол и, раскрыв небольшой ларец, извлек оттуда лист, исписанный убористой скорописью. Надев полукруглые голландские очки, прочитал:

«Рода не знатного. Из холмогорских крестьян. В настоящее время фактически правители всего Приуральского края. Имели неограниченные привилегии от Василия Третьего и Ивана Четвертого. В настоящее время льготы кончились, и владетельные Строгановы испытывают многие сложности. Старательно ищут выхода за Урал. Владеют проходом по реке Печоре... Очень богаты». Далее мы опускаем, а вот кое-что специально для вас: «В услужении Строгановым находился Оливер Брюнель, негоциант, уроженец Брюсселя. Несколько лет тому назад он прибыл в Холмогоры, но там был по наветам конкурентов-англичан арестован и как шпион отсидел в Ярославле. Строгановы поручились за него и взяли его из тюрьмы на вотчинную службу. Он дважды был за Камнем. Первый раз сухопутным путем, второй – морем, вдоль берегов Печоры. Строил по приказу Строгановых корабельную верфь в устье Двины. Построил два корабля, силами пленных шведских плотников. Строгановы доверяли ему так, что послали в Антверпен за опытными навигаторами...» Разумеется, он сбежал...

Поссевино снял очки.

– Я не утомил вас, мой друг? Мало ли на свете авантюристов.

– Нет-нет... – поспешил ответить поляк. – Это очень интересно.

Вы не представляете насколько! Этот Брюнель носится с идеей отыскания прохода Северным путем и Китай и Индию. Он имеет успех! Ему ссужают деньги... Но не это нам важно. В своем сообщении он говорит, что оставил в имении Строгановых людей, готовых провести его в Сибирское Ханство. Вы понимаете?

Иными словами, он оставил агентуру?

Я бы не стал называть этих людей так, – сказал Поссевино. – Скорее всего, это промышленники, алчные и предприимчивые. Они далеки от Москвы и от интересов Московского Государя! Для них главное – нажива! Ну как, становится интересно?

– О да.

Посмотрите, какая выстраивается замечательная картина: там уже есть люди, готовые стать проводниками европейцев в Сибирское Ханство. А тут появляется возможность добавить к ним сотню-другую опытных или готовых на все наемников... Это уже кое-что.

Согласен. Но как отыскать тех, кого оставил

Брюнель?

Я думаю, они сами себя объявят, как только гам, в предгорьях, завяжется что-то серьезное... Главное – вывести их на сибирских ханов. Вот вам и проводники до самой Москвы.

– Прошу простить меня, но, ваше преподобие, многочисленные невзгоды и крушения всевозможных планов, даже очень продуманных и стройных, заставляют меня взвесить не только все «за», но и «против»... – прошелестел поляк.

Против может быть только одно, – сказал легат. – Северный морской путь интересует голландцев и англичан. Они рвутся в северные моря. Их стремление настолько очевидно и откровенно, что Царь Иван, совсем недавно собиравшийся в случае восстания народа бежать в Англию, ныне запретил англичанам самостоятельно исследовать проход Северным морем к Оби. Безусловно, этот запрет никого не остановит. И в этом стремлении голландцы и англичане могут преуспеть! Они, и только они, могут составить нам конкуренцию в этом богатейшем краю...

– Похоже, – сказал поляк, – повторяется европейская история. Здесь мы, католики, никак не можем соединить наши усилия с протестантами шведами, а там, в Сибири, нас ждет столкновение с протестантами англичанами и голландцами?

– Я думаю, мы сумеем договориться. Во всяком случае, это вопрос второй или даже третий. Последовательно события, в случае успеха, можно представить себе так: молниеносный набег, как это принято у татар, на южные границы Московии и одновременно восстание черемисов по всему Поволжью. Туда уходят все московские рати. Вслед за этим стремительный удар по Москве из Сибири. Удар в спину, в незащищенную спину! Одновременно возобновление действий на западной границе, и сразу же после взятия Москвы татарами или войсками литовцев и поляков полное уничтожение этого царства схизматов.

Вот тогда возникает необходимость третьего шага – за Урал, в златокипящие края... В это восточное Эльдорадо! Я предвижу, что сей поход станет подобен присоединению Америки к Испании и Португалии. Пусть англичане пытаются пройти в Китай и Индию Ледовитым морем, мы попадем туда раньше путем сухопутным... И этот путь будет коротким и бескровным. Вся кровь прольется, когда русские и татары будут истреблять друг друга. Сибирское Ханство будет абсолютно обескровлено походом на Москву. Там не останется ни одного мужчины, способного носить оружие. А мелкие сибирские народы разбегутся по лесам и либо совершенно одичают, либо растворятся в массе наших колонистов, либо будут истреблены, как непокорные индейцы в Америке... Воины Христа, рыцари истинной католической веры, придут в Сибирь раньше, чем проломятся туда сквозь льды протестантские пираты! Северный океан – не Карибское море!..

– У меня кружится голова, – позволил себе улыбнуться поляк.

– И есть от чего! – поддержал его Поссевино. – Не сочтите меня романтиком или мечтателем. Это старая школа Ватикана, именно она позволяет видеть события в их планетарном масштабе, так сказать, во времени и пространстве... Это будущее, на которое мы будем трудиться.

– Оно стоит того, – подытожил поляк.

– Как вы смотрите на то, мой друг, что мы, не дожидаясь Рождества, хорошо поужинаем?

– Русские держат пост, ваше преосвященство, – напомнил поляк.

– Русские у себя дома – дома положено поститься, – засмеялся легат, – а мы – в походе! И кроме того, солдаты постов не держат, особенно в бою. Я заранее прощаю вам этот грех чревоугодия...

Легат хлопнул в ладоши, и безмолвный слуга-итальянец стал накрывать на стол так, словно дело происходило в Риме, а не в заснеженной и дикой Москве.

Они откупорили бутылку итальянского вина, и Поссевино провозгласил:

– За удачу! За успех! Я уверен, он – близко. Но всяком случае, силы, способной нам помешать, я не вижу!

у К вящей славе Господней! – произнес старый девиз иезуитов поляк.

С утра он горячо взялся за дело. С помощью старенького ксендза, жившего в Иноземной слободе, он отцедил из всей массы теснящихся там иностранцев католиков и, пользуясь приближающимся Рождеством, исповедал всех. Странная это была исповедь. Поляк выспрашивал прежде всего не о грехах, а о воинской профессии, о том, где прежде воевали исповедующиеся, попадали ли когда-нибудь в плен, отмечая про себя, быстро ли они соображают, и прикидывая, на что способны. На масленице он представил приказчику Строгановых двести человек, из которых, с его же помощью, было отобрано восемьдесят, в том числе пятеро присягнувших на кресте и подписавших контракты агентов. Бумаги поляк тут же сжег, но агенты этого не знали, оставаясь в уверенности, что бумаги отправлены в Ватикан, где их ждут полное отпущение всех будущих грехов, щедрая награда, пенсия по выслуге и прочие земные радости.

Великим постом обоз, увозивший иноземцев, тронулся в путь. Антонио Поссевино сам вызвался благословить отъезжающих. На Владимирской дороге он перекрестил без малого сотню саней, отметив про себя, что так и не догадался, кого внедрил его безликий поляк в этот транспорт.

К сожалению, вместе с католиками литовцами и поляками к обозу пристали выисканные где-то строгановским приказчиком пятеро немцев и два шведа, которые откровенно и нагло рассматривали легата своими водянистыми серыми глазами и не думали подходить под благословение. Они, развалясь, лежали в санях и даже не приподнялись, чтобы поприветствовать священнослужителей. А когда фигурка легата стала совсем маленькой, рыжий литейщик из Бремена сказал своим товарищам:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю