Текст книги "Последнее гранатовое дерево"

Автор книги: Бахтияр Али

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

14

Слишком краткой оказалась та ночная встреча двух Сарьясов, они ничего не успели узнать друг про друга. Но теперь, пересказывая вам эту историю, я знаю точно: эта встреча сильно растревожила их обоих.

В магнитофонных записях, которые Сарьяс Второй посылал мне позднее из темной далекой тюрьмы в окаймлении гор, он поведал, какую боль и смятение испытывал на следующий день. Нет, не думайте, что Сарьяс Второй, в отличие от Первого, был удачливым молодым человеком. Единственное, в чем ему повезло, что он был все еще жив. Жизнь – это узел, куда увязано счастье, но развяжи его – и там одно страдание, это рай, составленный из маленьких преисподних, безграничная красота, сотканная из нитей ужасов. Я провел в тюрьме много долгих лет, обдумывая эти важнейшие вопросы, я почти все свое время посвящал их осмыслению. Никогда я не верил в то, что, если из мелких фрагментов собрать большое целое, у него будут те же свойства, что и у крошечных кусочков. Сноп искр не то же, что пламя. Жизнь тоже такова, это набегающий прилив красоты, состоящий из тысяч мелких волн страдания. Вглядитесь, друзья мои и спутники, вглядитесь в море под нами. Разве можно перепутать сущность волны с сущностью моря? Одна волна нам понятна: откуда она пришла и где умрет, но разве мы способны постичь, где начинается океан и где иссякают его воды?

То же самое и с жизнью. Живущий по определению счастливее мертвого, даже если его одолевают мучительные воспоминания, если он стоит на горящем поле и ветер треплет его, точно пугало. Вот нас с вами носит по этому гигантскому непостижимому морю, но мы живы! Из этого моря изгнаны мертвые. Пока мы живы, с нами удача. И пожалуйста, не говорите, как вам надоело это море, не спрашивайте, сколько нам еще в нем дрейфовать. Не спрашивайте, хотя я и превратился в пророка страдания. Не след увязывать наши мелкие судьбы с волшебной музыкой вселенной. Даже если мелодия нашей жизни полна диссонансов, все равно в основе законов бытия лежат красота и величие. В тюрьме я вслушивался не в режущую ухо мелодию своей жизни, а в глубинные гармонии, которые доносятся со всех концов вселенной.

Я знаю, какой это мучительный опыт: вы сели на суденышко, направляющееся на запад, в рай, и тут в одну прекрасную ночь ветер умчал вас неведомо куда, и вот вы уже затеряны в бесконечном море по вине капитана, который плохо знаком с его повадками. Но вы не думайте о том несчастном этапе своей жизни, когда мы затерялись в море, думайте о скрытой мелодии в этом бесконечном ладу, где все соединяется в одно ради сотворения великой гармонии.

Мухаммад-и Дилшуша как никто умел выискивать тонкие незримые нити, связывающие все на свете. Он умел видеть море во всей его совокупности, видеть целостную картину. Мелкие тайны он разгадывал, дабы открыть нечто большее, то, что я называю смыслом нашей эпохи, времен, века, в котором мы живем. Мухаммад-и Дилшуша успел постичь многие тайны. После Курдского восстания[37]37
  Имеется в виду восстание 1990 г. – Примеч. науч. ред.


[Закрыть] он лучше других знал, что стоит за достоинством, честью и уважением, которыми каждый пытается приукрасить свою жизнь. Он познакомился с ведущими контрабандистами, он знал о напускной добродетели их жен и дочерей, он проник в двуличие политиков, которые толклись на своем пятачке, убивая там друг друга. При этом о себе он знал: он слишком хрупок, чтобы участвовать в войне, ведь он сделан из стекла, и одержимость поисками истины не должна превратиться в одержимость стать воином в надежде на перемены.

Сарьяс однажды ночью спросил его:

– Какой смысл узнавать и разгадывать эти тайны, если ты не можешь их ни обнародовать, ни использовать? Чего бы тебе не записать их в толстую книгу, не опубликовать? Вот тогда все ахнут!

– Но я ни в чем не уверен, так про что мне писать в книге? Я даже в твоей тайне не уверен, да и в своей. Кроме того, существуют тайны, которые вообще нельзя записывать, потому что тогда кто-то умрет мучительной смертью. Боюсь я таких тайн, – ответил Мухаммад-и Дилшуша. – Тайны существуют двух видов: те, которые делают мир темнее, а нас ввергают в слепоту, и те, которые ведут нас глубже и дальше. Сарьяс-и Субхдам, сами по себе мелкие тайны не имеют никакой ценности. Ценность имеет смысл, который можно постичь, сложив все тайны воедино.

Как мне кажется, Мухаммад-и Дилшуша был единственным человеком, который мечтал постичь все до конца, было в нем некое неутолимое любопытство. Если он отправлялся на поиски истины, ничто не могло сбить его с пути. И вот он оказался у двери, которую не открыть. Едва он осознал, что любовь может навеки остаться непостижимой и полной тайн, как обрушились все мечты, составлявшие основание его жизни. Обдумывая участь своих сыновей, я думал и об этом тоже. Здесь, на этом суденышке, – а именно от него зависит, выживем мы или погибнем, – готов сказать вслух, что я перед ним в долгу. Он заслужил право быть одним из моих сыновей. Многое из того, что я узнал позднее, так или иначе было связано с его жизнью и смертью.

В ту ночь, когда я взошел в Патрасе[38]38
  Патрас – город в Греции.


[Закрыть] на борт этого судна, я уже видел вдалеке тень бури, чувствовал запах ветра, несущего стеклянную пыль океана. Я удостоверился, что уже долгое время живу внутри смерти Мухаммада. Я сейчас как бы завершаю историю, которую он не смог закончить, как будто я и есть Мухаммад-и Дилшуша, вот только хотя я и сбросил саван пустыни, сердце у меня из песка, не из стекла. Его не разбить, хотя песок и высыпается из него, постепенно, песчинка за песчинкой. Мне и по сей день удивительна хрупкость юношей, которые умерли так рано и так естественно. В пустыне я привык думать о людях как о существах сильных, толстокожих, способных вынести что угодно. Но этот образ разрушила их слабость, их глубинная и истовая готовность умереть.

Прежде чем покинуть Курдистан, я сходил на могилу Мухаммад-и Дилшуша – нет, не думайте, что это был мой первый визит. В те времена я часто блуждал среди могил и останков других жизней подобно странствующему дервишу, длиннобородому и неукротимому. В этот визит я поцеловал надгробный камень в изголовье. Мне хотелось проститься с Мухаммадом, поблагодарить его, потому что я был обязан ему всем. Именно благодаря его любви я познакомился с сестрами в белом, и без него никто бы не разгадал тайны Сарьясов. Ни один мореплаватель, кроме него, не разглядел бы жемчужин смысла за стеклянными гранатами, и только благодаря ему последнее гранатовое дерево мира обрело свой истинный смысл. Я перед ним в долгу – и даже сейчас я, как и все остальные, ступаю во прахе его смерти.

Но вернемся к нашей истории. Я вам уже сказал, что жизнь моя полностью изменилась на вторую ночь свободы после бегства из особняка Якуб-и Снавбара. Та ночь стала ночью моего воскресения, истинного возрождения, но одновременно и ночью смятения, горя и утраты. Вы ведь помните, что сестры в белом и Сарьяс-и Субхдам подписали своей кровью договор и закопали его под гранатовым деревом у сестер во дворе, и дерево то было зеркальным отражением другого, и оба они, сами того не ведая, соединили персонажей этой истории.

Возможно, вы также помните, что сестры в белом пообещали, что один лишь Сарьяс будет им братом. После той встречи на военной базе Сарьяс не стал им сразу рассказывать про своего тезку и нового друга. Первые дни прошли для нового трио без всяких проблем. Но однажды вечером, за несколько недель до гибели, он вернулся совершенно изможденный из базарной сутолоки, виновато присел и сказал, что хочет раскрыть одну тайну. Сестры в белом навсегда запомнили, каким изнуренным и печальным выглядело его лицо, как горестно звучал его голос, пока он рассказывал им, что случилось. Он больше не мог молчать, они имели право знать подлинную историю – историю стеклянного граната, который они принесли из дома Сулейман-и Гевреяна и который Сарьяс-и Субхдам объявил своим.

– Дорогие мои сестры, дорогая Шадарья, дорогая Лавлав, я знаю, что я стал вашим единственным братом, за что навеки вам благодарен. Но я должен открыть вам тайну, которая составляет важную часть моей жизни. Не хочу, чтобы эта странная истина всплыла позже, чтобы вы после винили меня в том, что я от вас ее скрыл. Я обязан вам сказать, что существует другой человек, которого тоже зовут Сарьяс-и Субхдам, он во всем точно такой же, как и я, другой только внешне. И судьба его была почти такой же, как моя, и у него тоже есть стеклянный гранат. Мы с ним уже давно близкие друзья. И существует некая тайна, которая связывает его жизнь с моей жизнью. Нас эта тайна объединяет, но ни я, ни он не знаем, в чем она состоит.

В ту ночь Сарьяс от начала до конца рассказал им историю Мухаммад-и Дилшуша, Надим-и Шазада, Сарьяса Второго и свою собственную. Рассказал в таких подробностях, будто хотел, чтобы сестры засвидетельствовали нечто, чем он никогда больше ни с кем не сможет поделиться. В результате сестры в белом стали главными свидетельницами истории, в которой, пусть и иным образом, впоследствии стали героинями.

Когда Сарьяс закончил, они произнесли:

– У нас один брат, и это ты. Тебя нам никто не заменит. Для нас существует единственный Сарьяс-и Субхдам, и не желаем мы знакомиться ни с кем, кто носит то же имя. Никто не имеет права присваивать твое имя, твои воспоминания и твою жизнь.

Сарьяс рассмеялся и сказал:

– Я никто, простой неудачник из мира тележек. Кому она нужна, моя жизнь! Он тоже неудачник и думает, что я хочу присвоить его жизнь. Мы с ним оба сдуру боимся лишиться своей бессмысленной жизни.

– Ты Маршал с тележкой и Профессор темных ночей – так считают дети, у которых нет никого, кроме тебя, ты привносишь порядок в их жизни, объясняешь им, что к чему, делишься с ними новостями о большом мире, читаешь им газеты. У целой армии торговцев с тележек есть только ты, никого больше.

Для сестер в белом существовал единственный Сарьяс, и они встревожились, как бы появление второго не обесценило клятву, которую они дали первому. Им стало страшно, что рано или поздно они проявят слабость и поддадутся, что в жизнь их войдет другой человек с тем же именем и историей, что четкий мысленный портрет Сарьяса выцветет и лишится магических свойств при копировании. После смерти Сарьяса они не позволили другому человеку по имени Сарьяс-и Субхдам приблизиться к ним и высказать свои соболезнования. Да и после отказались общаться со Сарьясом Вторым. Для них история завершилась со смертью первого.

Я своим возвращением нарушил душевный покой сестер. В ту ночь, когда Икрам-и Кев рассказал им мою историю – что отец Сарьяс-и Субхдама спустя двадцать один год вернулся из пустыни и жаждет посетить могилу сына, – они лишились покоя и внутреннего равновесия, сбился ритм их жизни, утратилась гармония. В этот момент им пришлось вернуться мыслями к тому, что они пытались вытеснить из своих мыслей с момента гибели Сарьяса. Они всё не могли решить, следует ли поделиться со мной тайной существования Сарьяса Второго; следует ли отвести меня на могилу первого, чтобы я сполна пережил его утрату, или сообщить мне, что есть другой Сарьяс, он неведомо где, но жив и здоров.

Шадарья считала, что заговаривать о другом Сарьясе не стоит, потому что тем самым они предадут незабвенного брата, который так рано покинул этот мир. Но Лавлав-и Спи сказала о горе отца, что отсутствовал двадцать один год и теперь лелеет мечту кого-то обнять, поцеловать и называть сыном. Шадарья ответила:

– Он как отец должен смириться со смертью сына и стать хранителем его могилы.

Лавлав возразила:

– Он с тем же успехом может стать отцом живого молодого человека, живого Сарьяса. Разве можно лишать отца сына? Кто дал нам право скрывать от него истину?

Шадарья ответила запальчиво, будто шагая сквозь пламя:

– А если Музафар-и Субхдам действительно отец нашего единственного незабвенного брата? Чего мы добьемся? Только лишим его прошлого.

Однажды до глухой ночи бродили вдоль реки, думали, пели печальные песни, распустив волосы на ночной прохладе. В результате решили все рассказать. В ту ночь они отвели меня к могиле Сарьяса, чтобы я своими глазами увидел, что он мертв, и осознал это. Две сестры хотели, чтобы о Сарьясе проведал весь мир, но после того как армия торговцев с тележек растаяла, а дети улиц и переулков рассыпались кто куда, сестрам уже было не найти никого, кто лелеял бы память о Сарьясе. Им нужен был хоть какой-то собеседник, который разделил бы их горе и проникся их печалью.

Вот только увидев мои терзания, они поняли: я отказываюсь верить в то, что он мертв. На следующую ночь Лавлав-и Спи пришла без сестры и сказала:

– Музафар-и Субхдам, старец наш несчастный, ты все еще очень многого не знаешь.

С той ночи они так меня и называли: «несчастный старец», «отец страдания», «шейх печали».

Лавлав-и Спи – на ней был ее черный шейный платок – сама рассказала мне всю историю. Она не уложилась в одну ночь, все то время, которое я провел у сестер в белом, они рассказывали эту историю, то по ночам у меня в комнате, то у доски у себя в классе. История запечатлелась у меня в мыслях буква за буквой, строчка за строчкой. Я помню каждое слово. За долгие годы в заключении память моя опустела, и когда я вернулся в мир, она представляла собой почти пустую, нетронутую страницу. Сестры в белом дали мне в руки ниточки, которые могли привести к разгадке тайн.

– Сарьяс достоин твоего горя и слез, но я должна поведать тебе одну истину, – начала в ту ночь Лавлав. – Ни я, ни Шадарья, да и никто на свете не может поручиться за то, что могила, над которой ты так безысходно рыдал, это могила твоего сына. Музафар-и Субхдам, помимо мальчика, который будет спать там до самого Судного дня, есть другой мальчик, он все еще жив и носит то же имя, Сарьяс-и Субхдам. И сразу проясню одну вещь: никто не знает наверное, который из них твой сын.

То были не обычные слова. Они будто бы извлекли меня из разверстой адской бездны и вознесли в небесную высь, выбросили на берег перед самым утоплением, освободили меня, точно рыбу, от смертоносного крючка. Так я и узнал о существовании другого Сарьяса, который мог быть моим сыном, ребенка, встречи с которым я ждал двадцать один год. Нет, не подумайте, что счастье меня ослепило и что возродившаяся надежда притупила боль в моем сердце. Позже, когда ночь миновала и я сидел, все это обдумывая, у окна, меня вдруг озарило: сколько я ни проживи, отчаяние мое всегда будет соразмерно моей надежде. И в тот же миг я дал зарок никогда не задаваться вопросом, который из них мой сын. Другого выхода не было, и я ни разу не пожалел об этом решении. Сама мысль, что в мире не один Сарьяс, а больше, расширила мои духовные горизонты. Я могу стать отцом всех, кто затерялся на улицах, погиб втуне или все еще не обнаружен. Я стал человеком, который явился из прошлого, чтобы обратиться к тем, у кого нет будущего.

Скажите, как бы вы поступили на моем месте? Выбрали бы одного и отреклись от другого? Нет, друзья мои, вы бы тоже раскрыли объятия обоим сынам. Теперь-то я знаю, что многое потерял, однако и приобрел многое. Всю свою жизнь я прожил со странным представлением, которым мне не стыдно с вами поделиться: если вам кажется, что вы страдаете за весь мир, к вам придет ни с чем не сравнимое счастье. В ту ночь Лавлав-и Спи обняла меня и молвила:

– О несчастный старец, ты потеряешь себя между двумя сыновьями и никогда не узнаешь истины.

А я ей ответил:

– Нет. Аллах судил мне стать отцом, каких еще не было.

Я в тот момент не знал, какой именно я отец. Я этого и сейчас не знаю, но охватившее меня чувство не имело границ. В ту ночь, когда я пришел к Сарьясу на могилу, сердце мне терзала не сама его смерть, а неодолимое молчание, отделявшее меня от места его упокоения. Молчание двух душ, превратившееся в молчание, отделявшее меня от всего живого. Когда я узнал, что в мире живет другой Сарьяс, все встало с ног на голову. Я вновь обрел дар речи, чтобы вести беседы со вселенной и всеми ее созданиями.

В ту ночь я заключил Лавлав в судорожные объятия и сказал:

– Сарьяс не мертв, он не умер бессмысленной смертью, он здесь, он может говорить, может рассказать мне свою историю! Он может бросать камешки в пруд, резвиться у кромки воды, может свернуться клубочком и уснуть в листьях. Есть человек, которому я могу поведать все от начала до конца. А я именно за этим и вернулся – поговорить с тем, кто меня непременно услышит. Итак, в этом мире существует некий Сарьяс, и он меня выслушает. Знаешь ли ты, каково это – знать, что у тебя есть слушатель?

Лавлав-и Спи ответила в изумлении:

– Нет-нет, Сарьяс мертв. Его застрелил посреди базара бестолковый полицейский. Но существует другой парнишка, которого тоже зовут Сарьяс-и Субхдам. Он тоже сирота, и жил он почти так же, как и Сарьяс, вот только он не погиб.

Я выкрикнул:

– Тот, что еще жив, может меня выслушать от имени всех мертвых и высказаться от всеобщего имени. Должна же у живых быть сила кричать от имени мертвых.

Лавлав гневно ответила:

– Никто не имеет права кричать от имени Сарьяса. Где бы он ни находился, не смей смешивать его голос с чужим.

Я ответил прочувствованно:

– Дочь моя, моя Лавлав, как часть нашей жизни заключена в жизни других, так и часть их жизней заключена в нашей. Как наша смерть несет в себе часть всех прочих смертей, так и частичка нашей так или иначе проникает во все остальные.

Несколько тягостных дней на свободе изнурили меня сильнее, чем годы в заточении. Я сказал:

– Лавлав моя, дивная Лавлав, доченька. Я двадцать один год провел в пустыне. Там я понял, что ничто не способно отмежевать человека от этого мира. Сколько ни изгоняй, ни ссылай и даже ни убивай, человек остается частью великого цикла жизни. Я прожил в этом убеждении двадцать один год и не готов сейчас менять свои взгляды. Нужно, чтобы ты поняла: он жив благодаря тебе и мне, как и я благодаря всем вам пережил эти годы в заключении, пережил благодаря пескам, пустыне, небу и ночи. Нет, не сочти меня за свихнувшегося старика – несмотря на мою косматую бороду и спутанные, как у дервиша, волосы, – который в бреду толкует про какие-то там законы вселенной. Я обращаюсь к тебе из места тебе неведомого. Я здесь, чтобы прожить ту часть жизни, которую не прожил он. Лавлав-и Спи, не лишай меня ощущения, что я живу за него. Для меня, в конце концов, два Сарьяса – одно существо, один сын, одно дивное создание, рассеченное жестокой судьбою напополам.

В ночь этой беседы я ничего еще не знал про Сарьяса Второго. Сам не ведал, что я говорю. Лавлав-и Спи мне пояснила, что им ничего не известно про Сарьяса Второго, они его никогда не видели, понятия не имеют, где он живет и чем занимается.

Я столько лет ждал, и ждать снова было вовсе невыносимо.

15

На момент моего освобождения никто уже давно ничего не слышал про Сарьяса Второго. Последним его видел Адам Марджан – в группе измотанных пешмерга перед домом старшего офицера: Сарьяс держал в руках старый советский автомат и смеялся. Видимо, это было во время третьей фазы Курдской гражданской войны, когда стало обычным делом превращать крыльцо партийного военного чиновника в поле боя. Отряды собирались прямо на улице, перед домами политиков, отелями, барами, иногда даже перед борделями, а не на военных базах и не в лагерях. Иными словам, оказывались рядом с тем местом, где в ту ночь выпало ночевать их командиру.

Адам Марджан понятия не имел, чем именно занимается Сарьяс Второй, тем более он не знал, что с ним сталось дальше. Он, как и подобает коммунисту, высказался так:

– Я взял его за руку и посоветовал не ввязываться в войну. «Это не твоя война, – сказал я ему. – Это буржуи дерутся за хлеб, которым мы кормимся. Рабочий класс должен занять иную позицию».

Сарьяс Второй рассмеялся:

– Да мне лишь бы ввязаться в войну, в какую – без разницы, а сейчас только эта и идет. Узнаешь про другие – свисти, я на них тоже пойду.

Адам Марджан расстроенно с ним попрощался:

– Надеюсь, дружище, тебя не убьют.

Сарьяс только фыркнул:

– А я надеюсь, что убьют. Очень на это надеюсь.

То было последнее, что друзья от него услышали.

В один из дней, уже после раскрытия тайны Сарьясов, сестры в белом посадили меня в машину и отвезли в город. Там мы встретили Жино-и Махмали и Адама Марджана, но ни тот ни другой понятия не имели, где искать Сарьяса Второго.

А потом однажды ночью ко мне снова пришел Икрам-и Кев. Он был недоволен буквально всем, сердит на то, что я безответственно повсюду разгуливаю такой длиннобородый и длинноволосый. При всем при том он, как и всегда, излучал покой и всепрощение. Икрам тоже ничего не знал про Сарьяса Второго.

Он мерил мою комнату шагами, от его крупного тела веяло покоем.

– Я все сделаю, буду искать его повсюду, – пообещал он. – Проверю списки на всех базах, что-то в результате да обнаружится.

Ему страшно нравилось делать то, что способно укрепить мою веру в жизнь.

Однажды вечером он вернулся, положил мне ладони на плечи и произнес:

– В этом городе Сарьяса Второго нет. Он уже восемь месяцев в руках врага.

Я впервые услышал слово «враг» в таком смысле: как отсылку одной курдской партии к другой, враждебной[39]39
  Речь идет о противостоянии Демократической партии Курдистана и Патриотического союза Курдистана. – Примеч. науч. ред.


[Закрыть]. И только тогда понял, сколь серьезна и масштабна эта гражданская война.

Икрам-и Кев добавил:

– Музафар-и Субхдам, ты меня прости, но существуют тайны, которые я не имею права раскрывать. Насколько мне известно, он в любом случае не может вернуться на нашу сторону, потому что его и здесь ждут серьезные обвинения.

Меня все это совершенно не заботило. Меня заботило то, что у меня есть на этой земле сын, он в плену и я должен его отыскать.

Хотя меня и мучили смерть Сарьяса Первого и начало истории Сарьяса Второго, дом сестер в белом оказался самым покойным и прекрасным домом во всей моей жизни. Я вам скажу правду: у меня никогда не было мирного и счастливого дома, и я почти ничего не знал о жизни счастливых семей. Да, комната моя находилась далеко от их комнат, но со мной не обращались как с чужаком, и я не чувствовал, что кому-то навязываюсь.

Через месяц я сказал Икрам-и Кеву, что хотел бы построить себе лачугу, взять в аренду клочок земли и тем кормиться. Хотя я сейчас и нахожусь на этом вашем проклятом суденышке и безотрывно смотрю в море, на деле я очень люблю землю.

Однажды вечером Икрам-и Кев принес мне черный мешок, набитый пачками денег, и сказал:

– Вот все, что у меня есть, дорогой друг. Эти деньги я копил годами, но больше не накопилось. Всего имущества у меня – небольшой джип и этот мешок денег. Бери сколько надо, чтобы хватило на этот твой клочок земли. – Он говорил и улыбался от уха до уха, как будто застеснявшись своего могучего тела и того, что ему не удается улыбнуться поскромнее и посдержаннее.

Я, хотя и почувствовал себя старым и беззащитным, поклонился, поцеловал ему руки.

– О мой Икрам, – сказал я. – Мой воробушек-великан, я начну снова, с нуля, с молодой скотины и клочка земли. Заживу другой жизнью. Денег мне много не нужно, только на первое обзаведение.

Мы вместе осмотрели плодородный участок, принадлежавший крестьянину, эмигрировавшему на Запад и бросившему свое имущество. На участок можно было провести воду, родственники крестьянина сдавали его в аренду, чтобы не пропадал. Стоя там, среди потоков говорливой воды, мы с Икрамом переглянулись. Икрам с его подозрительностью был уверен, что Якуб-и Снавбар меня обязательно найдет. Но, несмотря на все наши страхи, у нас тогда было одно доподлинное желание: отыскать Сарьяса Второго.

После смерти Мухаммад-и Дилшуша Сулейман-и Гевреян поручил своему близкому другу Икрам-и Кеву заботиться о сестрах в белом. На самом-то деле сестры после отъезда из города не нуждались ни в какой помощи. В деревню они перебрались по собственной воле, хотя некоторые и считали, что это было бегством от историй, которые чернили их в городе.

В тот Момент жизнь их была посвящена очень странному делу, задаче одновременно очень сокровенной и очень странной. Они стали шить белые подвенечные платья, используя пару стареньких зингеровских швейных машинок. Что меня удивило – больше они не занимались никаким рукодельем. Держали большие рулоны ткани в школьном классе, предназначенном для шитья. Дошив платье, тщательно упаковывали его в специальный чехол. В конце каждого месяца ехали в город на могилу Мухаммад-и Дилшуша и заодно доставляли свои платья в избранные магазины. Мне было удивительно, что женщины, давшие обет безбрачия, шьют подвенечные платья для других женщин. Но Шадарья-и Спи пояснила:

– И счастье свое, и несчастье каждый творит собственными руками.

Им очень по душе была белизна ткани. Дошив платье, они примеряли его, прежде чем упаковать. Мне часто доводилось видеть на ранней заре, как они возвращаются с равнины в подвенечных нарядах.

Икрам-и Кев приходил ко мне раз в неделю. Полная картина его жизни у меня так и не сложилась. По сей день не знаю, где и как он вырос, хотя он и утверждал, что не бродяга. Так оно и было. Ему очень нравилось меблировать дома, и мою лачугу он обставил своими руками. Мне это пока было не под силу: я все еще смотрел на жизнь как узник пустыни. Когда я ночью выходил из лачуги, в глазах моих отражался пустынный горизонт, а не тень высоких гор.

Каждую пятницу[40]40
  Пятница в мусульманской традиции является днем поклонения. В некоторых странах, например в Иракском Курдистане, это выходной день.


[Закрыть] мы одевались как подобает и шли через равнину к могиле Сарьяса Первого. Все визиты проходили почтительно, в молчании. Сестры в белом всегда зажигали на могиле множество свечей и всевозможные благовония, и аромат до самой ночи витал над равниной. Девушки знали, что горе меня никогда не отпустит. Знали, что по ночам я ухожу в горы, думая только о Сарьяс-и Субхдаме, а когда возвращаюсь в дом и запираю дверь, в мыслях моих нет никого, кроме моих сыновей.

Я завидовал сестрам в том, какие благородные занятия они нашли для себя в деревне. Вместе с десятком других юных доброжелательных учителей, проникнутых искренней любовью к детям, они боролись за души заброшенных отпрысков местных крестьян. Мне иногда казалось, что и ко мне они относятся как к этим деревенским ребятишкам. Меня они любили не как дочери отца, а как матери своих детей. Длительное общение с детьми сделало их матерями.

Моя жизнь в сравнении с их была пуста. Мне страшно было превратиться в старика, которому не за что сражаться, – ни целей, ни устремлений. Мне мучительны были пустые деревенские ночи ожидания. Смысл жизни делается особенно отчетлив, когда ты в тюрьме или в рабстве, потому что тогда – ты ведешь свирепую битву за свою свободу. А вот свобода – великое испытание для смысла жизни. Освободившись, человек теряет упорство и интерес к поиску смысла жизни, однако только тогда в этом поиске проявляется человеческое величие. Случались ночи, когда я восклицал, точно в безумии: «Аллах, умоляю, направь меня в нужную сторону!» Я был слишком слаб, чтобы разгадывать загадки, вселенная слишком жестока, чтобы меня поддержать, а Бог слишком молчалив, чтобы ждать от него хоть чего-то. Но несмотря на все проблемы и вопросы, я чувствовал, что постепенно начинаю пользоваться свободой, не доискиваясь смысла. У меня возникло бесконечно опасное ощущение, что я совсем стар и заброшен в своей лачуге.

Икрам-и Кев пытался создать у меня реалистическое представление о мире, в котором мы оказались. Почти каждую ночь, когда мы отправлялись гулять по полям, он старательно растолковывал мне свою картину мира. А я ее такую совсем не хотел принимать. Икрам иногда слегка нагибался, чтобы я слышал его отчетливее, и говорил:

– Музафар-и Субхдам, представь себе город с тысячами узких проулков, тысячами запертых дверей и тысячами крепостей, по которому бродят люди и не могут найти выход. Город, состоящий из одних загадок, где проулки и проходы кочуют с места на место, а все окна – не то, что кажется. Представь себе такой город, собранный из миллионов комнат, а в каждой из этих комнат миллион вещей, и мы там пытаемся отыскать какую-то очень мелкую вещь. Возмущаться бессмысленно: мы живем в эпоху, когда народ наш еще не узрел истины, он будто бы странствует по новому городу со старой картой. Там вроде есть множество адресов, но их не отыщешь, потому что у тех, кто дал тебе эти адреса, в голове карта другого города. Музафар-и Субхдам, Сарьяс Второй находится в плену в тайном месте. В этой стране полно тайных тюрем, тайных организаций, тайных проклятий. Этой страной правит ненависть, а ничто не укрепляет запертые ворота сильнее ненависти. В этом нашем городе никто никого не любит.

– Но, Икрам-и Кев, – возражал ему я, – с той самой ночи, когда ты меня спас, мне попадались одни только добрые люди.

Он бросил на меня взгляд, исполненный столь неподдельного страха, что мне захотелось взять свои слова обратно. Он содрогнулся, утер лоб. Ему даже в самые холодные месяцы приходилось носить с собой платок, чтобы утирать пот во время разговора. Голосом, в котором звучало предупреждение о великой опасности, он произнес:

– Нет, Музафар-и Субхдам, нет. Где много тайн, там и много ненависти.

Я не хотел верить Икрам-и Кеву. Я ему до сих пор не верю. Я не наивен: я знаю, какие ужасы человек способен сотворить с себе подобными, какую боль он способен причинить другим. Я знаю, что все вы – все, кто сидит напротив меня каждую ночь и слушает, как я капля за каплей пересказываю эту историю, – бежали сюда от других людей. Все на этом суденышке, заблудившемся и, возможно, обреченном вовеки скитаться без цели, бежали от кого-то в чем-то на вас похожего, возможно более злосчастного, более исковерканного, чем вы или я. Но сколько бы страданий мы ни причиняли своим собратьям, что нам останется, если мы перестанем в них верить? Кому тогда доверять? Даже если обратиться к природе и попросить содействия у нее, как она нам поможет? Разумеется, людскими руками. Если мы обратимся к Аллаху и попросим Его помощи, как Он нам ее окажет? Тоже людскими руками. Кому, кроме как нам, может природа сказать: «Построй мне город, сыграй мне музыку, раскрой тайну, сокрытую в моих глубинах, истолкуй мне сущность этих цветов, вод и звезд». Кто еще с этим справится? Только человек.

Икрам-и Кев, которому довелось жить во дни революции и в мире после переворота, перевидал столько жестокости, что уже ни во что не верил. В ту ночь, когда я сказал ему, что нерушимо верю в человечество, он ответил своим обычным спокойным глубоким голосом:

– Ну, я не сомневаюсь в его величии, от него можно ждать великих вещей. Попробую поточнее выразить свою мысль, Музафар-и Субхдам. – Он вдыхал пар, поднимавшийся от полей. Ночное журчание воды умиротворяло нас обоих. – Я много о чем успел передумать после провала восстания и начала гражданской войны. – Икрам заговорил чуть громче. – Много прочитал об этом книг. Иногда совсем зарастал волосами, усами и бородой, пока бродил по равнинам один, точно огромный слон. Ходил и топал в полную силу, смотрел на небо и вопрошал его: «Почему люди так поступают? Что случилось с нашим народом? Что с ним такое?» Когда началась первая фаза гражданской войны, я впал в исступление. Я понял, что в нашей стране скрывалось кровожадное чудовище. Эта война не противостояние двух народов, двух религий или двух разных взглядов на политику, в ней противостоят две группы нищих. Две группы людей без всякой причины сжирают друг друга, будто чудовища. Музафар, быть человеком – значит быть лампочкой, которую можно включить или выключить. Свет в наших душах может погаснуть и никогда уже не вспыхнуть снова, а может немного померцать, а потом отключиться. Но я ни разу не видел, чтобы он горел долго и ярко.