Текст книги "Последнее гранатовое дерево"

Автор книги: Бахтияр Али

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Бахтияр Али
Последнее гранатовое дерево

Эта книга сочетает в себе очарование древней легенды и суровую реальность современной истории. Роман воздает дань поколению, потерянному или, что гораздо хуже, закаленному годами вражды, смертей и бедствий, – как пришедшему извне, так и зародившемуся внутри этого неспокойного региона. Стойкость, хрупкая, как стеклянный гранат, – сердце этой истории.

　ROUGH GHOSTS　

Дизайн обложки Анны Стефкиной.

Научный редактор и консультант издания кандидат исторических наук, курдовед, доцент кафедры истории стран Ближнего Востока Восточного факультета Санкт-Петербургского государственного университета Анжелика Олеговна Победоносцева.

1

В то первое утро я понял еще на рассвете, что никуда он меня не выпустит. Он сказал, что снаружи свирепствует какая-то смертельная зараза, чуть не чума. Когда он лжет, птицы сразу улетают. Так оно с самого детства. Стоило ему солгать – происходило что-то необычное. Начинался ливень, падали деревья, стая птиц принималась летать у нас над головами.

Меня держали взаперти в большом зеленом особняке, окруженном лесом, потом оградой. Он принес мне стопку книг и сказал – читай.

– Выпусти меня. – Вот все, что я ему ответил.

– Снаружи везде зараза и разложение, Музафар-и Субхдам[1]1
  Музафар – «победитель» (арабск.), Субхдам – «улыбчивый» (курдск.). – Здесь и далее, за исключением специально оговоренных случаев, примеч. перев.


[Закрыть], – предупредил он. – Оставайся здесь, в этом прекрасном мире. Этот особняк я построил себе. Себе и своим ангелам. Себе и своим дьяволам. Оставайся здесь, потерпи. Все мое – твое. Снаружи зараза, нужно тебя от нее укрыть. Понял?

И верно, там я был далеко от заразы.

Так оно повелось с самого детства: он перекладывал на меня свои обязанности, а я свои перекладывал на него, Якуб-и Снавбара[2]2
  Снавбар – «сосна» (курдск.).


[Закрыть] человека, который многое мог сотворить, посмотрев на небо: вдруг набегала туча, наискось пролетала звезда, в сердца нам внезапно вливался свет, или ночь наступала раньше урочного часа. С ним рядом мир казался другим. Мы с ним часто ходили на прогулки, и все это время я был будто зачарованный. Он мог днями и ночами таскать тебя по дорогам, а ты даже и голода не ощущал.

Я был единственным его другом детства. Все остальные пешмерга[3]3
  Пешмерга (от курдск. «пеш» – «перед», «мерг» – «смерть») – официальные вооруженные силы в Иракском Курдистане.


[Закрыть] были младше. Впоследствии одна их половина стала его врагами, другая – слугами. Не знаю, когда началась моя с Якубом история. После двадцати одного года заточения память ослабела, и я превратился в покорного раба. В те годы только он присылал мне письма. Писал на листочке бумаги: «Как выйдешь, начнется новая эпоха. Поселишься в самом прекрасном особняке мира». Год за годом я получал это сообщение. Он никогда не добавлял свое имя. Писал «друг, тоскующий по тебе» или рисовал внизу птицу – как в старые времена. Я видел по его почерку: за истекший год многое успело произойти. За двадцать один год ко мне, кроме его посланий, снаружи не дошло ничего, что позволило бы понять, что творится в мире; его записочки были единственным моим окном, через которое видны были перемены. Двадцать один год я получал извне одну и ту же строчку, и каждый раз она обретала для меня новый смысл.

Первая ночь в особняке оказалась холодной, тихой, страшноватой. Я двадцать один год провел в одиночестве. Двадцать один год молчал. И все это время изо всех сил старался не забыть язык. Все эти долгие годы в заточении пошли на то, чтобы сотворить собственный язык, язык поэзии.

И вот я вышел из тюрьмы и теперь мог выразить что угодно, вот только меня далеко не всегда понимали. Я вышел на волю, но на мне остался запах пустыни. У каждой пустыни свой запах. Различить их могут лишь те, кто провел в пустыне много времени.

Из тюрьмы меня выводили один-единственный раз – когда пытались обменять на какого-то государственного преступника. Не сложилось. Я провел десять дней в другой тюрьме, потом меня увезли обратно в пустыню. Двадцать один год я слушал голос песков. Темница моя находилась вдали от мира, посреди моря песка – узилище в осаде у неба.

Некоторое время я считался самым опасным узником в стране. Меня отрезали от мира, засунули в самый дальний уголок, туда, где даже Бог отворачивается от человека, туда, где кончается жизнь и начинается смерть, в место, подобное пустой планете. За двадцать один год я научился разговаривать с песками. Не удивляйтесь, услышав, что в пустыне звучат голоса, которых людям никогда полностью не понять. Я двадцать один год вслушивался в пустыню и постепенно выучился расшифровывать иероглифы разнообразных звуков. Если столько просидишь в камере, волей-неволей научишься чем-то заполнять свою жизнь, отыскивать себе занятия. Самое главное – не думать о времени. Стоит прекратить думать о времени, прекращаешь думать и о месте. Узник, который постоянно возвращается мыслью к иным временам и иным местам, обрекает себя на гибель. До седьмого года в заточении я день за днем отсчитывал часы. Поначалу считаешь дотошно, секунду за секундой, а потом в один прекрасный день просыпаешься и понимаешь, что все запуталось. Уже не вспомнить, сколько ты здесь, год или век. Уже не вспомнить, как выглядит мир снаружи.

Самое опасное – осознание, что тебя кто-то ждет. Стоит убедиться, что никто тебя не ждет, что мир забыл тебя, – и можно начать думать о себе, хотя после двадцати одного года в пустыне уже думаешь лишь об одном – о песках. Ночью пустыня порой зовет тебя по имени, но главная беда – ты не знаешь, как ей ответить. Мне являлись духи пустыни, видения, сотканные из песка, их творил и развеивал ветер. Разговаривать с песком быстро не научишься. За двадцать один год я освоил это искусство. Главное – научиться не ждать ответа, научиться сказать, а потом вслушаться в собственные отголоски, отголоски, которые тают вдали, погребенные под сотнями и тысячами других.

Раз в месяц меня выпускали в пустыню. Разрешали, в сопровождении стража, пройти по песку несколько сотен метров. Это были лучшие мои дни. Я предвкушал их целую неделю, и когда ступал на песок, меня охватывал трепет. Двадцать один год песок был мне единственным другом. Погрузив в него ступни, я ощущал жизнь, землю, свою свободную сущность, обреченную на смерть в этом узилище.

Постепенно я забыл про людей. Единственным моим собеседником осталась вселенная. За двадцать один год можно многое передумать о вселенной. Я умывался песком и заново наполнялся жизнью. Рано или поздно настает день, когда в мыслях остается только свобода, которую дарует бескрайнее море песка. Через несколько лет заключения – сколько именно, не знаю – я перестал думать про политику. Однажды ночью меня разбудил лунный свет. Он так ярко озарил мою камеру, что видно было прямо как днем. Именно этот свет и даровал мне силу не думать ни о чем, кроме вселенной. Сам я давным-давно умер. Никто, кроме Якуб-и Снавбара, не знал, что я еще жив. Плюс никто меня не искал. Я пришел из ниоткуда, в никуда и вернулся.

Год за годом воспоминания мои превращались в песок.

Я не знал, где меня держат. Для меня пустыня оставалась безымянной. Меня туда привезли с завязанными глазами. В пути прошло много дней, везли меня в кузове военного ЗИЛа. Запах дороги сказал мне, что мы много дней ехали через пустыню. Меня там продержали двадцать один год, чтобы, если выпадет случай, обменять на кого-то важного.

Однажды непроглядной ночью меня выпустили. После двадцати одного года заточения ты выходишь на волю и не видишь ничего, кроме песков. Не думаешь ни о чем, кроме песков. Когда меня привезли сюда, в особняк, я ничего не понимал и не хотел понимать. Везде было так темно, что я представления не имел, что происходит. С момента отъезда из тюрьмы до момента, когда я открыл глаза в особняке, я ни разу не видел света. Меня передавали из рук в руки в темноте, руки были даже тише, чем ночь, тише, чем стены, тише, чем запертая; дверь в камеру бывалого узника. Кто-то брал меня за запястье и пересаживал в очередную машину. Без слов. Я даже не слышал его дыхания. До того я слышал только крики песков. Я не знал, куда меня везут, да и не интересовался этим. Мысли о вселенной лишают страха.

Меня арестовали в двадцать два года. Выпустили в сорок три. Однажды непроглядной ночью пришли, завязали глаза и вывели наружу.

– Вы меня ведете на казнь? – спросил я у охранника.

– Нет, на свободу, – сказал он.

Я не понял, что он имеет в виду под «свободой».

Слово «свобода» теряет всяческий смысл после двадцати одного года за решеткой. Мне бы одну свободу – отпустите меня жить в пустыне. Я был уверен, что ничего не пойму в этом мире, я безумно боялся городов и людей. После многих лет в заточении утрачиваешь способность отличать человека от песка. Весь срок заключения я не видел никого, кроме охранников. А они были даже более тихими и странными, чем пустыня. За двадцать один год мы едва ли обменялись хоть парой слов. Казалось, что они порождены и взращены пустыней и, кроме пустыни, нет в их жизни ничего вовсе.

Прежде чем попасть в особняк, мы ехали по каким-то ухабам. Я чувствовал по тряске и толчкам, что мы направляемся в горы.

Утром я выглянул в окно, и меня до обморока напугали листья. Тысячи листьев дрожали под утренним ветерком, и вид этот меня ошарашил. На деревьях так и кишели крылатые чудища. Зеленые, с глазами, блестящими как капли росы. Проснувшись в то первое утро, я не увидел ничего, кроме окон и ужасов. Ни звуков не было, ни людей, никаких следов другого человеческого существа. Окна все были заперты. Я один в огромном поместье, все ворота на запоре. Снаружи никаких признаков присутствия другого человеческого существа. Что я свободен, я понял только при виде безжалостной зелени этих самых листьев. Впрочем, по деревьям плясал яркий луч, напоминавший про постоянный жаркий блеск пустыни. Впервые за двадцать один год я открыл глаза и не увидел пустыни, давней подруги, вселившейся мне в душу. Я знал: это он привез меня сюда. Я увидел в особняке что-то такое, что напомнило мне о нем, о Якуб-и Снавбаре.

Я пошел бродить по комнатам особняка. Тело все не могло привыкнуть к новой географии. Странная то была ночь, я ее никогда не забуду. Пустыня все сжимала меня в кулаке. С трудом верилось, что я свободен.

Не знаю, в котором часу меня вывели из машины, по ощущениям – рано утром. Раннее утро я опознал по запаху. У почвы – где бы то ни было – собственный аромат. Когда я, двадцать один год спустя, ступил на землю, я все еще жил в море песка, и страна моя медленно превратилась в иллюзию. Да, я чувствовал запах утреннего воздуха, да, я чувствовал аромат деревьев и легкий ветерок из окрестных долин, но все эти запахи перекрывало четкое осознание безграничной власти песка. Сделав шаг по земле, я осознал ее ненадежность, мне показалось – она сейчас подастся и поглотит меня. Я никого не видел, я никого не ощущал.

Когда я открыл глаза, стояла ночь. Я сознавал, что нахожусь внутри просторного дома. Сквозь тьму в углу мерцала свечка. Свежая – кто-то зажег ее перед моим прибытием и ушел.

Я крикнул в пространство дома:

– Эй, кто зажег свечу, ты где?

Но ответом мне стало лишь гулкое эхо, эхо, пластами раскатившееся во тьме и вернувшееся слабым отзвуком. Эхо, которое открыло мне двери в иной мир. Эхо, звучание которого отличалось от звучания песков. В ту ночь я никого не видел – в доме никого не было. Кто-то привез меня сюда и бросил. Я услышал рокот отъезжавшей машины.

Оказалось, что в особняке роскошная обстановка. Прямо загородный королевский дворец, вот только ни следа человека. Я страшно устал. Хотел уснуть – или умереть. В огромных окнах маячил силуэт густого леса. Небо нависло над головой, будто приготовившись к нападению. Что-то отличало здешнюю тьму от ночи в пустыне. В пустыне ночь отсвечивает бронзой. Движение неба напоминает движение песков, чернота песков напоминает черноту угольев, которые можно разжечь одним выдохом. А вот движение листьев в то утро меня пугало. Двадцать один год мир передо мною двигался одним и тем же образом, и вот из знакомой, упорядоченной, законопослушной вселенной я попал в совершенно другую. Я уснул, чтобы только не думать. Вместо того чтобы осмотреть особняк, улегся в первом попавшемся углу и уснул. Кровати почему-то внушали мне страх. И дело было даже не в том, сколько времени я спал на полу, а не в нормальной постели, а в том, что это место внушало мне серьезные подозрения.

Раньше я понимал, где я, кто я, почему оказался в заключении в пустыне, а в ту ночь понятия не имел, что делаю в этом особняке. Размерами он превосходил мое воображение. Тело отвыкло перемещаться из комнаты в комнату. Все предметы в этом особняке убивали мое одиночество. Мой мир был миром неприукрашенным, в котором у тебя всего имущества – твоя собственная тень, миром, где сама вселенная есть продолжение человека, где пески и небо – единственные продолжения души. Я считал, что пустота, одиночество, отсутствие прикрас в сумме дают великую красоту жизни. Пески помогают увидеть человека в подлинном его образе, ибо там он без всяких добавлений и искусственных расширений. Здесь я всему был чужим, и все меня страшно пугало. В тот момент я хотел жить пустой жизнью, жизнью, лишенной теней.

Не подумайте, что я вам все это рассказываю просто так. Сарьяс-и Субхдаму было всего несколько дней, когда я его оставил. Я понятия не имел, что после первого Сарьяса в жизнь мою войдут еще и второй, и третий. Не подумайте, что в тюрьме я совсем не думал про Сарьяса. Не подумайте, что я плохой отец и думал только про пески. Но если на протяжении двадцати одного года у тебя нет ничего, кроме песков, в один прекрасный день ты проснешься – и все у тебя в голове перепутается. Ты проснулся – а из твоей памяти исчезли все остальные образы. Ничто так не выедает воспоминания, как пески. Каждый день приходит осознание, что потерялась еще одна частичка прошлого. Но Сарьяс-и Субхдама я не забыл, нет, конечно. Я забыл весь мир, но не Сарьяс-и Субхдама. Лишь он один не превратился в песок, лишь он остался вечнозеленым в моем мозгу. Много лет я видел его каждое утро. Каждый день воображал его в ином возрасте. Я создал для него тысячи лиц, перебрал все варианты того, как он может выглядеть. Каждый день я смотрел в пустыню и думал о нем.

Полагаю, что странные события, связанные с Сарьяс-и Субхдамом, начались как раз в те смутные пустынные утра и вечера, когда я повадился придавать ему более одного облика. Из года в год я думал о нем все меньше, потому что сам перестал понимать, о чем думаю: мысли мои лишились формы и направления. Тревожиться за единственного человека, который еще у меня остался, мне мешала мысль о собственной смерти. Я был уверен, что за это долгое время я успел умереть и весь мир позабыл обо мне. Мысль о том, что ты уже умер, а другие живут без тебя и жизни их текут своим руслом и чередой, крайне утешительна. Знать, что никто не ждет тебя обратно, – чистое блаженство.

На шестом примерно году я полностью убедил себя: вне зависимости оттого, как развивались события, Сарьяс-и Субхдам наверняка свыкся с моей смертью. К смерти, как и к заключению, можно привыкнуть. Чтобы твое отсутствие заметили, нужно, чтобы до того ты занимал какое-то пространство. Как и все прочее – ваза на столе, голос радио из открытого окна, – сперва ты должен существовать, чтобы потом исчезнуть. Но если с самого начала нет ничего – ни звука, ни физического присутствия, – невозможно ощутить отсутствие и утрату. В пустыне я ощутил, что жизнь моя достигла совершенства, потому что понял, что ни в ком не нуждаюсь. Есть я и бескрайняя пустота вселенной – и это совершенство.

А еще я ощутил, что у мира вовне есть собственное совершенство. Я никогда не занимал в мире важного места: жизнь прекрасно шла дальше и без меня, все вещи продолжали свое существование, сохраняли свои смыслы. Вроде бы мое исчезновение не оставило дыры в ткани хоть какого-то бытия. Прошел двадцать один год, и я был уверен, что Сарьяс-и Субхдам тоже живет своей собственной жизнью. Я был уверен, что Сарьяс-и Субхдам считает, как и все остальные, что я умер. До десятого года в заключении у меня была одна надежда: увидеть Сарьяс-и Субхдама на несколько минут, а потом умереть. Но потом я проснулся однажды утром – и эта надежда угасла тоже. После десятилетней разлуки любая встреча – лишь новая утрата. Мы с Сарьясом стали воображаемыми отцом и сыном.

Однажды утром, глядя на пески, глядя на старение пустыни, я вдруг понял, что никогда не стану отцом. Я знал, что вернусь песчаной глыбой, человеком, который обращает во прах все, до чего дотронется. Отцовство – это объятие, а я лишь горсть черной земли. Вернувшись, я буду смотреть на жизнь лишь через образы пустыни.

В ночь освобождения я не знал, где теперь Сарьяс-и Субхдам. Не знал, что в итоге оба мы заблудимся в пустыне, которая не принадлежит ни мне, ни ему.

2

Однажды вечером несколько лет назад отправляется Мухаммад-и Дилшуша[4]4
  Дил – «сердце» (курдск.), шуша – «стекло» (курдск.).


[Закрыть], Мухаммад со стеклянным сердцем, одержимый разгадкою тайн, на встречу с антикваром. И речь идет не об обычной встрече, когда ты запросто заходишь к другому человеку, а о встрече важной, в результате которой может открыться сокровенное. Дождливый вечер, в небе удивительные причудливые облачные скопления. Не думая об облаках, он спокойно шагает к югу от переулков на севере города, напевает. В кармане, помимо кольца для ключей, которым он поигрывает, стеклянный гранат. Он подбрасывает кольцо для ключей в воздух и ловит. К кольцу крепятся стеклянные ключи, они открывают воображаемые двери для юноши, который в тот вечер мнит себя счастливейшим человеком в мире.

Его все знают. Все слышали историю про подростка со стеклянным сердцем, который увидел во сне собственную смерть – смерть, о которой вспоминает день ото дня. Там, во сне, он уронил свое сердце, оно упало и разбилось, как бьется старинное стекло, выставленное дома в буфете и на длинных высоких полках.

Начинается дождь. Мухаммад-и Дилшуша смотрит в небо и понимает, что никогда еще не видел столь угрожающих туч, но ему-то что, он продолжает поигрывать ключами от воображаемых дверей и напевать. Нынче у Мухаммад-и Дилшуша счастливый вечер: он знает наверняка, что один из ключей открывает двери только во время дождя.

Я никогда его не видел, но могу себе представить, как он шагает к югу по переулкам, поигрывая кольцом для ключей, перебрасывая его из руки в руку, перекидывая под ляжкой и выхватывая из воздуха. Я вижу довольного молодого человека, который смотрит в небо со смехом, а не со страхом, молодого человека, который совсем недавно сотворил себе жизнь из стекла, жизнь хрупкую и колючую – но про это знает лишь он один. И вот он идет беспечно и напевает.

Комната его вся заставлена причудливыми вазами, чайниками с китайскими узорами, стаканами, где выгравированы птицы, фарфором, расписанным странными драконами, тиграми и пламенеющими голубками. Буфет, книжная полка, письменный стол и комод из стекла. На буфете стоит синий стеклянный шар, на нем все страны мира.

Из дома Мухаммад-и Дилшуша уходит с уверенностью, что жизнь предложит ему только лучшее. Дождь припускает сильнее, Мухаммад не прекращает поигрывать ключами, хотя все прохожие бегут, спрятавшись под зонтами. Он не смотрит на небо, не обращает никакого внимания на дождь, который все усиливается и вот превращается в потоп. На улицах, на тротуарах никого. Люди бегут в дома повыше, смотрят с кровель вниз. Карабкаются на минареты, на голубые купола, на крыши отелей, на верхушки сосен и эвкалиптов. И лишь Мухаммад-и Дилшуша подхватывает вода – поток несет его из одного квартала в другой.

Он будто бы плывет в какой-то невидимой лодочке. Сидит по-турецки на поверхности воды, на лице ясная улыбка. Поток сметает машины, домашнюю утварь, стулья, крутит их перед Мухаммад-и Дилшуша, а тот просто смотрит. В потоке самая разная городская утварь: шины, стопки непрочитанных книг, подносы с едой, бытовая техника, утонувшие женщины в черных накидках, мертвые мужчины, так и не выпустившие из рук наличность – вдруг намокнет. Вода несет Мухаммад-и Дилшуша вместе со всем остальным, но он сидит на ее поверхности, точно на молитвенном коврике, улыбается зевакам, что таращатся на него с крыш домов и балконов двухэтажных торговых центров.

Он поднимает руки, машет, шлет воздушные поцелуи. Волны влекут его стремительно, он встает на ноги на поверхности воды, будто собираясь дать спектакль, и посылает ответные приветы тем, кто приветствует его с обеих сторон улицы. Смеется, а вода уносит его прочь. Он подбрасывает ключи в воздух и снова ловит, скользит по переулкам, вода влечет его по улицам. Все видят это чудо, все видят, как Мухаммад-и Дилшуша играет в свои игры в окружении мертвецов, встает на крыши машин, увлекаемых потоком, спрыгивает обратно на поверхность воды. Вылавливает из потока яблоки и апельсины, жонглирует ими, точно в цирке. Выуживает коробочки с драгоценностями, которые поток унес из ювелирной лавки, бросает зевакам блестящее содержимое. Занятное зрелище посреди трагедии – зеваки, не сдержавшись, смеются.

Льет ливень, но Мухаммад движется по улицам, будто ему пособляет незримое весло, будто его влечет суденышко, которым правит сам Бог. Он движется по главным улицам, через кайсари[5]5
  Кайсари – крытые базарные ряды, типичные для городов Ближнего Востока, в том числе Иракского Курдистана. – Примеч. науч. ред.


[Закрыть] полностью ушедшие под воду. Проплывает над мясными рядами базара, обнимается с плавучими тушами, пляшет с ягнятами, зарезанными и выпотрошенными. Минует обувные ряды, участок антикваров, подхватывает плывущую серебряную вазочку, кладет ее на колени.

Он отдается воле потока. Тот медленно увлекает его прочь от базаров, переулков и улиц в места потише. Волны, успокоившись, несут его в края все менее доступные, в узкие петлистые переулки на юге, где даже коньки крыш ушли под воду и уж не звучит ни один голос.

И вот, когда дождь начинает стихать и опускается ночь, в конце долгого пути вода выталкивает его к воротам двухэтажного домика в тупике. Он хочет повернуть назад, но не может; хочет встать, уйти по волнам, вступить в течение в другом переулке, но не может. Неведомая подводная сила тянет его к воротам. Он останавливается, садится на воду, охваченный неодолимым страхом. Спускается ночь. Тучи медленно рассеиваются, тихо и робко выходит луна.

И тут вдруг незнакомый оклик у Мухаммада в сердце сообщает: «Нынешний вечер – вечер любви!» Он лезет в карман, достает ключи. Среди них есть ключ любви, ключ к несостоявшимся Любовям. Он с трепетом отпирает ворота. Они распахиваются, вода вносит его в широкий двор величественного старинного особняка. Будто совершая обход древнего храма, он огибает дом раз, другой. Смотрит в окна, вслушивается в глубокое молчание стен. Совершает третий круг.

В одном из окон две девичьи фигуры, обе в белом, у обеих длинные волосы ниспадают в воду, они смотрят на него сверху. Одна из них – Лавлав-и Спи[6]6
  Лавлав – «вьюнок» (курдск.), Спи – «белый» (курдск.).


[Закрыть] другая – ее старшая сестра Шадарья-и Спи[7]7
  Шах – «большое» (перс.), дарья – «море» (курдск. перс.).


[Закрыть]. Поток проносит его под их окном.

– Добрый вечер. Меня зовут Мухаммад-и Дилшуша. Меня сюда принесло наводнением. Пустите меня к себе в окно?

Лавлав открывает окно и говорит:

– Заходите, пожалуйста.

И невдомек ей, что, открыв окно, она открыла ворота самой грозной буре в своей жизни. Мухаммад заходит, с собой берет только стеклянный гранат, что в кармане, и кольцо с ключами. С первого вздоха Мухаммад осознает, что попал в тенеты сложной и путаной любви. Смотрит на девушек, их волосы растекаются по ковру, обвивают предметы, вздымаются волнами, вновь разглаживаются.

Он – сын одного из знаменитейших жителей города, Сулейман-и Гевреян[8]8
  Гевреян – «почтенный, главный, старший» (курдск.).


[Закрыть], который после успешной революции стал хранителем самых опасных городских тайн. За последние шесть лет нигде еще Мухаммад не видел таких красавиц. Он изготовитель ключей ко всем затворенным дверям, и связка его способна открыть их все. Он мастер разгадки тайн. Но все равно такого он еще никогда не видел.

В тот вечер начинается история неразделенной любви. Две сестры, искренне благорасположенные, открывают Мухаммаду двери своей жизни, потому что видят в нем чистого и жизнерадостного молодого человека. Однако в первый же вечер Лавлав-и Спи говорит ему:

– Не забывай, что вошел ты не через дверь.

В тот вечер сестры пекутся о нем изо всех сил, высушивают ему волосы и одежду, заваривают чай.

– Считай нас своими сестрами. Мы твои сестры. Мухаммад-и Дилшуша смеется и возражает:

– А вот и нет. Вы мне не сестры. Я добрался сюда на бурных волнах, чтобы влюбиться в одну из вас. Дождь принес меня сюда, чтобы я влюбился в Лавлав.

В голосе Мухаммада звенят странные нотки, в мягкости звуков пляска печали сливается с плачем счастья. И в глазах у него тоже смех и слезы, робость и дерзость, отзвуки ветра и перезвон стекла. Шадарья-и Спи заглядывает молодому человеку в глаза и понимает, что поток принес его по неведомой причине и что жизнь ее с этого момента примет неведомый оборот.

– Мухаммад-и Дилшуша, мы тебя не знаем. Буря ли тебя принесла, ветер ли, сперва мы должны тебя узнать, – молвит Шадарья-и Спи.

– Главное – что сердце мое из стекла, очень хрупкого стекла, и стоит хоть чуть-чуть разбить мне сердце, я погибну. Я стеклянный. Если меня разбить, я расколюсь, от меня останутся осколки, моя смерть и эти осколки не принесут ничего, кроме зла. И никто после не догадается, что причина всех их несчастий – эти осколки, крошечные как пылинки. Не разбивайте мне сердце. – В голосе его и угроза, и мольба, и упование, и принуждение.

Вечер проходит мирно. Сестры просят подарить им стеклянный гранат.

– Это не мой гранат. Он принадлежит тайнам, – отвечает Мухаммад смущенно.

Вместо этого оставляет им на память серебряную вазочку; гранат сестрам достанется совсем иным путем. А через много лет вазочка окажется у меня, и нынче она со мной в этом странствии по морю.

Две сестры в белом внимательно слушают Мухаммад-и Дилшуша до поздней ночи. Дом их он покидает в сильнейшем сокрушении, и ему страшно, как еще не было страшно никогда. Он забывает, причем навеки, что хотел сходить к Са-и Мужда-и Шамсу, антиквару, которому некоторые из тайн в этой истории ведомы со дня их возникновения – эти тайны и Мухаммад-и Дилшуша когда-то хотел выведать тоже. В тот вечер неведомая рука меняет ход его странствия, странствия, которое через много лет предстоит продолжить мне. Как будто некая сила говорит ему в тот вечер, что это не его путь, что страхи и страдания спутают дороги и уведут не туда.

Снаружи ледяной ночной ветер врезается ему в легкие, ему становится ясно: он не потому пережил наводнение, что ему несказанно повезло. Нет, его смерть всего лишь отсрочена. Смерть, которая ввергнет в хаос его друзей, которую некоторые считают проклятием божьим и наказанием тому, кто раскрывает тайны.

В тот вечер, уйдя от сестер в белом, он не знает, куда податься. И впервые чувствует сильную боль в своем стеклянном сердце. Потоп повсюду оставил по себе следы разрушения. Половина города в руинах. Мухаммад, вместе с сотнями других, шагает в северную часть города, шлепая по лужам на улицах. Вокруг бедствие, город погружен во тьму. В руках у людей факелы. Дождь обнажил половину городских тайн, расшвырял их по улицам. По некоторым переулкам не пройти вовсе, они забиты мусором. Ночь призраков. Дует холодный ветер, а он вместе с сотнями незнакомцев бредет к дому, в свою стеклянную комнату. Его пробирает непривычная дрожь.

– Это любовь… это точно любовь, – твердит он на ходу.

Добирается до своей комнаты, внутри него зарождается буря, непонятное наводнение, мощнее того, что вечером накануне, оно уносит его, погружая в пучину образов. В ту ночь Мухаммад-и Дилшуша снится, что его уносит белый поток, молочно-белый поток, где повсюду белые лодки и белые существа. Все способны одолеть этот поток, кроме него. Некоторые сидят по-турецки на поверхности воды, другие ступают по ней, а его, полуутопленника, уносит буря. Во сне он подходит к ступеням белого дворца, окруженного белым морем. Вытаскивает ключ, чтобы открыть дверь, но она, в отличие от той, давешней, не открывается. Один за другим он пробует все ключи, но дверь не открывается. Руки начинают дрожать. Он вставляет в замок всё новые ключи, быстрее и быстрее, а дверь всё не открывается. Вода постепенно утягивает его в белые глубины. Он зовет на помощь. Проснувшись, он видит вселенную в облике белого тумана и ощущает непереносимую боль в сердце, эта боль исторгает у него крик.

Сон этот породил первую трещину в стеклянном сердце молодого человека. События нашей истории происходят на обломках его любви.