Текст книги "Последнее гранатовое дерево"

Автор книги: Бахтияр Али

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

20

Через две недели меня разбудили голоса сестер в белом. Они стояли на пороге, подобно двум маякам, и дожидались меня. Накануне мы сговорились, что я в последний раз схожу к могилам Сарьяса Первого и Мухаммад-и Дилшуша – мальчика, чье жизненное странствие всколыхнуло прах, в котором я жил. А еще я хотел провести последний вечер с Икрам-и Кевом – рано утром мне предстояло отбыть в Европу.

В кармане у меня был лишь адрес английской больницы, в которой, по моим сведениям, находился Сарьяс: я не сомневался, что он смотрит в окно на звезды.

В тот день сияние двух сестер не меркло для меня с утра до вечера. Трудно поверить, что столь безразличные глаза способны проливать столь горючие слезы. Мой отъезд знаменовал для них конец этапа, казавшегося им хотя и печальным, но прекрасным. Они твердо верили в то, что я гоняюсь за миражом, что вступил в игру без исхода.

Сестры погадали мне по руке – давно уже они не практиковались в этом древнем искусстве. Разглядывая линии у меня на ладони, они пришли к выводу, что я сгину в морской пучине.

Я лишь посмеялся.

– Неважно! Я все равно не передумаю.

На могилу Сарьяса Первого мы отнесли цветы, свечи и благовония. Пока мы шли туда, сестры раз за разом повторяли:

– Не уезжай, ты же там сгинешь в морской пучине. Ну пожалуйста. Ты ничего не найдешь.

Лавлав, изящная, точно ангел, сошедший с неба, все твердила:

– Отец Сарьяса, за чем ты гонишься? Песчинки, много лет назад разлетевшиеся по ветру, не соберешь снова.

А Шадарья прибавила:

– Мы с Лалой всегда будем к твоим услугам. Как ты знаешь, мы никогда не выйдем замуж. Мы твои родные дочери: останься с нами до конца дней, и мы никогда тебя не бросим. Посмотри, какие здесь прекрасные равнины, воды, детишки! Твои овцы, куры, утки – чем они нехороши? Не уезжай. Мне приснилось, что ты сгинул в морской пучине. Не уезжай, пожалуйста.

Лавлав просунула руку мне под локоть и высказалась тоже:

– Отец Сарьяса, ты каждую неделю можешь ходить к Сарьясу на могилу. Мы будем тебя сопровождать. Он твой сын, твой единственный сын. Я в этом не сомневаюсь. В нем все было такое же, как у тебя. Не ищи никого другого.

Я обнял их обеих и сказал:

– Этого обожженного мальчика я донес на руках до самого последнего гранатового дерева. И там я поклялся, что никогда его не покину. Он – единственный, кто у меня остался в живых. Вы знаете, как я люблю вас обеих. Вы открыли для меня редкостную красоту, которая никогда не сгинет. Вы показали мне, что в мире существуют люди с большим и нежным сердцем, которые никогда не предают тех, кого любят. Прежде чем я вошел в ваш дом и услышал от вас историю Сарьясов, я был погребен в песках. Я бесконечно благодарен вам за ваше великодушие, свет, за то, что я смог сделать первый шаг к новой жизни и не боюсь больше деревьев и листьев. Я ваш пожизненный должник. Но я должен сохранить верность Сарьясам. Долги необходимо отдавать, согласны?

Сестры разрыдались прямо посреди равнины.

– Ты никому ничего не должен. Не уходи. Ты не доберешься до Англии. Мы это знаем точно. Нам это было явлено во сне, шейх печали, отец страданий. Ты туда не попадешь.

Эти разговоры продолжались бесконечно, у нас у всех разрывались сердца. Я был единственным, для кого история Сарьяса еще не завершилась.

В момент, когда я распрощался с могилой Профессора темных ночей, небо надо мной содрогнулось.

– Сердце этого погибшего мальчика, его дыхание – они не здесь. Они в сердце, жизни и дыхании Сарьяса Последнего, который продолжает жить за всех Сарьясов. Вот почему я должен за ним последовать.

– Если ты уедешь, мы превратимся в двух печальных старух, которых некому утешить – ни воспоминаниям, ни людям, – увещевали меня они.

Эти две девушки, друзья, жили прошлым. В наши дни такое большая редкость, но с ними было именно так. И я был для них частью прошлого. Частью давней истории, от которой они не могли отмежеваться, которую не могли предать.

Их боль я ощутил и на могиле Мухаммад-и Дилшуша. Мы все трое поцеловали надгробие и шепнули ему:

– Мухаммад-и Дилшуша, мы тебя любим.

Уже уходя, мы вдруг ощутили в дыхании прохладного ветерка свет его души – в воздухе будто витала какая-то тайна.

– Мы много лет думали только о себе, – произнесли сестры грустно, – а теперь поняли, что мы его любим. Мы любим его с самого первого мига, когда он приплыл к нам по дождевым потокам, промокший до нитки, – или он хотя бы нам небезразличен. Но любовь, неспособная воплотиться, никому не нужна. У нее нет будущего.

Я взял их за руки и повел прочь от могилы.

– Подобные мысли принесут вам лишь тоску и уныние. – В глубине души мне очень хотелось избавить их от укоров совести, мне хотелось, чтобы они жили, совершенно не сомневаясь в собственной невиновности.

И даже теперь каждую ночь, глядя в морскую даль, я произношу:

– О бескрайнее море, о звезды, помогите двум сестрам, помогите им жить с чистой совестью. В истории, которую я рассказываю вам и затерянным в море беженцам, нет виноватых. О спящие волны, я рассказываю не для того, чтобы отыскать виноватого, так какая же вина может быть на сестрах в белом, ангелах, озаривших светом мне сердце? Люди создания нежные. Аллах, ты это прекрасно знаешь.

Когда я взял руки сестер в белом в свои, я ощутил их невероятную хрупкость. Мне показалось, что и они тоже из стекла и, натолкнувшись на препятствие, разобьются. Аллаху ведомо, как я перепугался. Вы представить себе не можете, какой я испытывал страх, когда вел их от могилы и повторял:

– Берегите себя. Вы обе – стеклянные.

С того самого дня, как я покинул родину и сестер в белом, меня постоянно снедает тревога, что в мое отсутствие они разобьются. Она и сейчас со мной, страх, что вот я вернусь, а девушки разлетелись на осколки и от них остались две кучки белой пыли. Эта картина не выходит у меня из головы: две девушки тают будто туман, превращаются в мелкую пыль, ее уносит и рассеивает ветер. Две девушки в любой миг могут растаять в воздухе, смешаться с вечерней дымкой и исчезнуть, оставив по себе лишь два черных шейных платка – символы их любви к Сарьясу Старшему. С сестрами в белом я распрощался, испытывая мучительный страх, что они разобьются и я никогда больше их не увижу.

Они как могли заверяли меня, что не разобьются: они дали пожизненную клятву, что такого не произойдет, и ради этого отказались от любви. Им нужен был брат, который оберегал бы их до самой смерти. Они покинули город, чтобы не разбиться, но страх, что этого все-таки не избежать, что они превратятся в стеклянную пыль, со мною с первой же ночи в море.

В канун моего отъезда они складывали мои вещи и пели, и чем ближе к ночи, тем нежнее делались их голоса. Их одолевала глубокая печаль, но они очень старались, чтобы последние часы в их обществе я провел счастливо. Они принесли мне два самодельных белых цветка из ткани и положили на память в чемодан вместе с моей одеждой.

Лала принесла серебряную вазочку и стеклянный гранат. Вы же помните серебряную вазочку, которая была в руке у Мухаммад-и Дилшуша во время наводнения? Он оставил ее в дар сестрам. Это была самая дорогая памятка о нем, и они отдали ее мне, чтобы я ее взял с собой в путешествие. Лала завернула стеклянный гранат в лоскут красивой бордовой ткани и сказала:

– Он твой. Ты любишь Сарьяса так же, как и мы. Да охранит этот гранат тебя в дороге, да не даст сгинуть в морской пучине.

Я положил в чемодан оба дара, поцеловал ее в лоб и заплакал.

В тот вечер появился Икрам-и Кев. Он, как всегда, был задумчив и при этом тих и печален. Я в мельчайших подробностях пересказал ему все новости: про мой визит к Са-и Джалал-и Шамсу, про посещение страшной мрачной больницы, про Сарьяса Последнего с его ожогами, про мой арест и встречу с Якуб-и Снавбаром, про подъем на вершину, где растет последнее гранатовое дерево мира, про принесенную там нерушимую клятву. Все это произошло за очень короткое время.

Он посмотрел на меня с укором:

– Почему ты не взял меня с собой? Как здорово было бы испытать все это!

Мы с ним разделили нашу последнюю трапезу, в последний раз убрали со стола. Мы оба знали, что, скорее всего, расстаемся навеки.

Я сказал:

– Икрам Старший, я обязан все это сделать, сделать сам, как подобает человеку, взявшему судьбу свою в собственные руки и готовому рискнуть жизнью. Никто иной не пройдет этот путь за меня. Каждый человек должен отыскать свои пути, те, которые никто иной за него не пройдет. И некоторые из этих путей нужно пройти, даже если ради этого придется восстать из мертвых, потому что в противном случае смерть твоя останется незавершенной. А я не хочу незавершенной смерти.

В свете керосиновой лампы могучая фигура Икрама отбрасывала гигантскую тень. Медленно потягивая чай, он напутствовал:

– Будь осторожен в море. Береги себя. Там многие тонут. – А потом он – уже во второй раз – достал мешок с деньгами и вручил мне. – Когда доберешься до Стамбула, там тебе придется нелегко. Берегись воров. Тщательно выбирай улицы, где будешь ходить, и судно, на которое сядешь. Как доберешься, дай знать.

– Икрам, друг, я вынужден просить у тебя одолжения, причем непростого, но с этим никто не справится, кроме тебя.

Он печально ответил:

– Что смогу, сделаю, но избыть все страдания я не в силах.

– Знаю, Икрам. Я знаю, какой ты могущественный ангел, знаю, что людям не по силам страдать в одиночестве, и все же самые прекрасные люди в нашей стране всегда предоставлены только самим себе. Проблема не в том, можем мы что-то сделать или нет, а в том, что делать это мы вынуждены исподтишка. Не стану называть это войной, поскольку сражения стягивают к себе все страдания мира. Даже если война ведется против величайшего зла и безоговорочно справедлива, она наводняет землю страданиями и печалью. Нет, Икрам, не справедливость меня интересует. Если бы дело было в ней, я выследил бы убийц Сарьяса Первого, тех, кто причинил столько боли Сарьясу Второму, тех, кто изувечил Сарьяса Последнего. Но справедливость порой предполагает еще большую жестокость, чем ее противоположность. Я говорю о вещах, у которых даже нет названия. Все должны что-то делать, черпая вдохновение из собственной жизни. Именно ты вдохновил меня на все это. Я хочу сказать – научил, как стать человеком, посвятившим себя другим. – Как и в ночь нашего знакомства, я под конец возвысил голос: – Я столько всего оставляю на твое попечение: сестер в белом, Сарьяса Второго в далекой тюрьме, Надим-и Шазада, с которым никогда не познакомлюсь, хотя без него эта история и все истории в мире были бы неполными. Кроме того, я оставляю тебе Черную Звезду, парнишку, которого нужно вытащить из лечебницы, а с ним и других пациентов ожогового отделения, забытых всем миром, оставляю тебе могилы Сарьяса и Мухаммад-и Дилшуша. Посещай их от моего имени. А еще я оставляю тебе последнее гранатовое дерево мира.

Он невозмутимо смотрел на меня и молчал. Потом наконец произнес:

– Я тебе ничего не обещаю, но что могу, сделаю.

На следующее утро я распрощался с сестрами в белом, поцеловал их в лоб – слезы струились по щекам и бороде. Икрам взял меня за руку, помог сесть в машину и сказал:

– Поехали.

Не буду скрывать, мне не хватило душевных сил оглянуться на сестер в белом. Я не решался попрощаться с ними навеки. Вы же понимаете, я должен был постоянно пребывать в движении, не обосновываясь надолго на одном месте. Они и дальше будут там стоять, и утренний ветер будет играть их волосами – волосами, прикосновение которых я чувствую и сейчас, они трепещут над морем, вздымаются и опадают вместе с волнами. Я не смотрел сестрам в глаза, лишь видел их разметавшиеся волосы, которые летели по ветру, а за спинами у них сиял в предутренний час последний столп лунного света.

Солнце едва взошло, когда я пересел из машины Икрама в другую – она должна была доставить меня к границе. Икрам-и Кев открыл мне дверцу, мы обнялись и заплакали в первом свете зари. Между нами возникло то, что глубже и крепче дружбы, – я бы назвал это взаимопониманием. Он умел прочувствовать петляние моих дорог, мои темные ночи, мои ощущения и настроения, столь же переменчивые, как пески пустыни, меняющие форму под дуновением ветра.

– Я должен быть там, в этой чащобе, должен смотреть, какая раненая птичка сядет со мной рядом, чтобы я ее подлечил. – То были его последние слова. Он вытер глаза, передал мне свой носовой платок, попрощался и уехал.

Я заплакал, не в силах сдвинуться с места, в глазах колыхались тени, и ничего более не видел я в этом мире. Когда он отбыл, я с особой остротой ощутил слабость и незащищенность, ощутил неприкаянность, которая более меня не покидала.

Но пути наши разошлись. Мой вел к морю и к концу странствия, которое я должен был совершить один, без спутников.

Вот так вот я, вышедший из пустыни, и ушел в море, покинул город, где за короткое время познакомился со всеми этими людьми. В ту же ночь я сел на паром до Патраса – и в чемодане моем по-прежнему лежало все, чему там лежать полагалось: несколько смен одежды, два стеклянных граната – третий утрачен навеки, серебряная вазочка, кассеты Сарьяса Второго, адрес больницы в Англии, где Сарьяс смотрит в окно на звезды, сучок гранатового дерева, который я намерен носить при себе до самой смерти, вырезка из газеты с фотографией Маршала и его тележки и два волшебных белых цветка, от которых по ночам до меня долетает аромат сестер в белом, и они будто бы возвращаются в мою жизнь.

Последнюю кассету от Сарьяса Второго я получил в Стамбуле, ему свою последнюю отправил из Патраса. Прямо сейчас я рассказываю вам свою историю здесь, на борту этого судна, а он все сидит в тюрьме – дожидается мирного соглашения, после которого сможет выйти на свободу, и мечтает о том дне, когда сменит имя, покинет страну и родит сына, который никогда не услышит имени Сарьяс-и Субхдам.

Друзья, я не знаю, о чем поведаю вам завтрашней ночью. История моя не имеет конца – это повесть о стеклянных мальчиках, живших в стеклянное время в стеклянной стране. Завтра вечером я могу начать ее заново с того же самого места и повести вас иным маршрутом, но завершится он так же, на этой палубе. В конечном счете значение имеет лишь то, что человек может выйти из песков и затеряться в море на суденышке для беженцев. Этот человек – я.

Мои сомнения по поводу исхода этого путешествия лишь прирастают от ночи к ночи. Мы не знаем, что с нами творится, нас уже много ночей носит кругами по опасному морю, и никакой цели в виду. Каждую ночь я кричу в открытое море: «Ты где, Сарьяс-и Субхдам? Я мужчина из песка и воды. Ты мальчик из пепла». Каждую ночь, пока вы спите, я прошу море принести мне весточку от него, доставить ему весточку от меня. Я взываю к Сарьясу, молю его откликнуться, но до меня доносится лишь эхо волн. Я кричу: «Дитя пламени, я спешу к тебе, отзовись!» Нет ответа.

Часто по ночам мне кажется, что затеряться в море – все равно что затеряться в бескрайнем молчании. Сарьяс прошел сквозь пламя и выбрал молчание, потому что у него не было иного выбора. Молчание моря и молчание Сарьясов – а я заплутал в них обоих, утонул в них обоих – суть одно и то же. Друзья, вы с таким терпением меня слушали. Подойдите, дайте мне руки, давайте посмотрим на волны, что всегда и вовеки держат нас в круговом движении. Видите, звезды глядят на нас с неба, и отовсюду звучит одна и та же мелодия. Всё говорит: помедли, разгляди как можно больше.

Не могу я сердиться на бескрайнее море, столь безжалостно нами играющее. Посмотрите на волны, как они ярятся, как швыряют наше судно. Чутье мне подсказывает, что грядет грозный шторм, небеса темнеют. Вы думаете, море станет слушать наши крики? О Аллах, я вижу, как издалека накатывают огромные волны. Над нами проносится черный ветер смерти, вода затягивает нас все дальше во тьму, но тебя, о море, я не боюсь. Услышь меня! Я не сдамся. Даже если мне суждено здесь погибнуть, я уверен, что голос мой полетит дальше, смешается с другими голосами, отнесет мою историю на другой берег. Рано или поздно кто-то услышит мою историю, разгадает все шифры и поделится с другими.

Подойдите, взгляните на море. Завтра ночью я снова расскажу вам ту же историю, и если даже вы не заучите ее наизусть, то заучат море, рыбы и звезды. Завтра мы рассядемся здесь снова, и я расскажу вам ее иначе – историю мальчиков, ради которых я пустился в это странствие.

Не уходите! Вы, может, и не слушаете, но слушает ветер. Вы, может, и не слышите, но слышат птицы, спящие на леерах. Ну же, не отводите глаз от моря. Мы канем в него навсегда. Когда человек тонет в море, он явно успевает увидеть себя в воде, будто в зеркале, как вот человек, умирающий в пустыне, высматривает себя в песках.

Вот я и канул в это море. Но из морских глубин, из темноты вод, все продолжаю взывать и взывать:

– Где ты, Сарьяс-и Субхдам? Где ты? Где ты? Где?

Роман о «конце истории»

Бахтияр Али, автор этой книги, посвятил свою жизнь борьбе за свободу курдов. Но когда фактическая независимость была обретена, ему почти сразу пришлось бежать из Курдистана[68]68
  Курдистан – этногеографичеткий регион на Ближнем Востоке на пересечении Турции, Сирии, Ирака и Ирана.


[Закрыть]. А затем десятилетиями, живя в Европе, наблюдать, как нескончаемым потоком из уже почти самостоятельного Курдистана, за который он боролся, продолжают уезжать курды. Чтобы найти смыслы в своей личной трагедии и общей драме целого народа, Бахтияр Али обратился к жанру современного романа в стиле магического реализма через суфийские мотивы как традиционный инструментарий для работы с «чудесной реальностью» в культуре народов Ближнего Востока. Чудесной не значит обязательно положительной и радостной, но в художественном произведении это никогда не было проблемой, поскольку даже самое печальное и трагическое в жизни может быть философски и эстетически совершенным. Роман выстроен вокруг одного такого образа – одинокого, последнего в мире гранатового дерева, растущего на вершине высокой горы в Курдистане. Выбор символа неслучаен, поскольку гранат занимает особое место в символике народов региона, от персов и курдов до азербайджанцев и армян, плоды его, например, употребляют, празднуя зимнее солнцестояние, самую длинную в году ночь, олицетворяющую победу света над тьмой. Потому, кстати, и Сергей Параджанов назвал свой известный фильм о многоязычном тифлисском поэте Саят-Нове «Цвет граната», делая понятную в регионе отсылку к благородному гранату.

Такую же отсылку делает и Бахтияр Али. Его гранатовое дерево – мистическая точка пересечения судеб нескольких мальчиков и мужчины, жизнь которого связана со всеми ними, но лично он встретится только с одним из них. Это история о надежде, отчаянии и безмерной цене, которую приходится платить за войну. Она не только о сиротах, клятвах и стеклянных гранатах, но и о жестокости войны и пустоте победы. События в романе «Последнее гранатовое дерево» (Duwahamin Henari Dunya) Бахтияра Али разворачиваются в последние десятилетия XX в. и начале XXI в., и личность каждого персонажа раскрывается на фоне мрачных и жестоких лет иракско-курдского конфликта.

Сюжет произведения основан на судьбе самого писателя. Бахтияр Али родился 8 августа 1966 г. в одном из крупных городов Иракского Курдистана – Сулеймания. Современные процессы развития начались в Иракском Курдистане очень поздно. Эти районы Ирака до сих пор характеризуются во многом сохраняющимися там патриархальным укладом и племенными традициями. Этот регион никогда не был моноэтничным и монокультурным: курды здесь жили рядом с ассирийцами, туркменами, евреями, арабами, армянами. До модернизации Ирака, во времена арабских националистических режимов, курдское население в крупных городах вообще было меньшинством. С точки зрения курдской истории Бахтияр родился и вырос в совершенно новых исторических условиях, когда процессы модернизации и сопутствующей ей урбанизации привели к рождению динамичной курдской городской культуры. Он стал ярким представителем этой культуры с ее неизменной склонностью к отказу от традиционных устоев и глобализации курдской литературы, культуры и общественной жизни.

Литературный путь этого курдского писателя начался с более традиционного для обществ Ближнего Востока жанра – поэзии. В 1983 г. в альманахе с многозначительным хлестким названием «Грех и карнавал» было опубликовано его первое значимое произведение – поэма «Родина» (Nishtiman). Поэма написана уже в современной форме, и в ней можно наблюдать влияние европейских и особенно советских стихотворных произведений. Последнее обстоятельство зачастую забывается, несмотря на значение советской литературы, весьма распространенной в Ираке и во всем регионе в то время. Интерес многих заметных иракских курдских политиков – от Ибрагима Ахмада[69]69
  Ибрагим Ахмад (1914–2000) – курдский политик, писатель, один из основателей партии «Патриотический союз Курдистана».


[Закрыть] до Джалаля Талабани[70]70
  Джалаль Талабани (1933–2017) – курдский политик, 6-й президент Ирака (2005–2014).


[Закрыть] – к советской и русской классической литературе хорошо известен. Популярные курдские литераторы поддерживали тесные контакты с советскими коллегами, а самый, пожалуй, прославленный из них, современный курдский поэт Абдулла Пешев[71]71
  Абдулла Пешев (1946) – курдский поэт, в 1973–1984 гг., а также в начале 1990-х жил и учился в Советском Союзе.


[Закрыть], написал в советском изгнании десятки произведений.

Все 1980-е гг. Бахтияр Али участвовал в политической борьбе против иракского правительства партии Баас[72]72
  Партия арабского социалистического возрождения (Баас) – арабская националистическая партия, противоборствующие фракции которой взяли власть в Ираке и Сирии. В обеих странах были построены милитаризованные диктаторские режимы, которые сочетали социально-экономические преобразования с ограничением прав, подавлением меньшинств и циничной внешней политикой.


[Закрыть], которое сперва согласилось на курдскую автономию в 1970 г., а затем отказалось гарантировать какие-либо права курдскому населению, попутно превратив Ирак в личную диктатуру Саддама Хусейна[73]73
  Саддам Хусейн (1937–2006) – 5-й президент Ирака (1979–2003).


[Закрыть]. Апогей этой трагедии пришелся на 1987–1989 гг., когда, столкнувшись с сопротивлением курдских партий, Саддам провел несколько этапов так называемой операции «Анфаль», в ходе которой осуществлялись резня с применением химического оружия и насильственное перемещение множества курдов с территорий на севере страны.

Накануне «Анфаля», в 1983 г. Бахтияр Али, тогда еще студент, был ранен в ходе демонстрации против иракского правительства и оказался за решеткой, что положило конец его планам стать геологом. После освобождения он занялся литературой и после стихотворного творчества к концу 1980-х гг. закономерно перешел к новому жанру – роману. Здесь следует обратить внимание на общественную значимость этого решения, уже хотя бы потому, что писатель активно участвовал в политической борьбе и до, и после этого времени.

Роман, как известно, является атрибутом именно современной литературы как таковой. Внедрение этой литературной формы тесно связано с возникновением модерной культуры и современной социально-политической жизни: в домодерной литературе Ближнего Востока сама концепция романа как крупномасштабного повествования, не носящего исключительно развлекательный характер, но содержащего элементы социальной критики, отсутствовала. Развитие современной курдской литературы как зеркала курдского общества требовало таких произведений. Другие незападные общества в своем развитии также принимали и осваивали эту литературную форму, осознавая ее трансформативные функции. Ведь создание романа означает переосмысление огромного массива индивидуального и коллективного опыта, связанного с построением современного общества, и осознания места индивидуума, который начинает играть все возрастающую собственную роль в отрыве от традиционных коллективных сообществ. Здесь приходит на память, как чуть раньше, на заре модернизации Афганистана в первой половине XX в., ведущий поборник реформ в Кабуле Махмуд Тарзи[74]74
  Махмуд Тарзи (1865–1933) – афганский писатель, общественный и политический деятель.


[Закрыть], даже будучи занятым политической борьбой, дипломатией и придворными интригами, направил особые усилия на популяризацию романа как такового через перевод и написание таких произведений.

Разумеется, роман в курдской литературе появился за несколько десятилетий до Бахтияра Али, когда процессы советской модернизации затронули курдов Кавказа и Араб Шамилов[75]75
  Араб Шамоевич Шамилов (1897–1978) – советский курдский писатель.


[Закрыть] написал и издал в СССР «Курдского пастуха» (1935). Его пример доказывает, что Махмуд Тарзи не ошибался в своей оценке политической значимости романа как жанра: как только «Курдский пастух» был переиздан в Ливане в 1946 г., его после обсуждения на уровне кабинета министров мгновенно запретили в Турции по личному указанию президента Исмета Инёню. Впрочем, жизненный уклад и опыт курдского населения в разных странах сильно отличались, и импульсы советской курдской культуры хоть и долетали до Ближнего Востока, но не могли растормошить гораздо более многочисленное курдское население.

Таким образом, когда в конце 1980-х гг. Бахтияр Али принялся писать в жанре романа, он не шел по накатанной колее и привносил много нового. Первый роман под названием «Смерть второго единственного ребенка» (Margi Taqanay Dwam) увидел свет лишь в 1997 г. Этому способствовали политические события, когда эпоха жесткой политической цензуры ушла после восстания 1991 г. Сразу же после начала восстания Бахтияр вместе с другими писателями начал выпускать журнал «Азади», но им удалось издать всего пять номеров – даже в освобожденном от Саддама Курдистане современная курдская культура сталкивалась с политическими и социальными ограничениями. В 1992 г. Бахтияр Али опубликовал свой первый, почти самиздатовский, сборник стихов. Одновременно он включился в общественную жизнь и в 1992–1994 гг. провел множество панельных дискуссий и семинаров в де-факто полуавтономном курдском регионе[76]76
  Регион Курдистан – с 2005 г. федеральный регион в составе Ирака с широкой автономией, охватывающий провинции Дахук, Эрбиль, Сулеймания и Халабджа.


[Закрыть], пользуясь определенной свободой слова.

Но эти новообретенные свободы были очень условными – социальные конфликты и насилие, гражданская война 1994–1997 гг. между Демократической партией Курдистана[77]77
  Демократическая партия Курдистана (ДПК) была создана в 1946 г. и контролирует центральную и западную часть Иракского Курдистана.


[Закрыть] и Патриотическим союзом Курдистана[78]78
  Патриотический союз Курдистана (ПСК) был создан в 1975 г. и контролирует восточную часть Иракского Курдистана до границы с Ираном. Основное действие романа «Последнее гранатовое дерево» разворачивается в этой части региона.


[Закрыть], а также нараставшая нищета продолжили выдавливать из региона его жителей, пускай и менее быстрыми темпами, нежели во времена диктатуры Саддама. После начала гражданской войны между иракскими курдскими партиями в сентябре 1994 г. Бахтияр Али тоже перебирается в Германию, с которой отныне и связана его жизнь. Он продолжает переосмыслять пережитое в жанре романа, но уже рассказывает историю и прошлое курдского народа, социальные, политические и экономические дилеммы, с которыми он сталкивается, опираясь на инструментарий популярного в то время магического реализма.

Почти десять лет потребовалось автору, чтобы переложить на бумагу свою жизнь в 1990-е гг. Роман «Последнее гранатовое дерево» впервые был опубликован на курдском языке (сорани) в 2002 г. Впрочем, он не обрел особой популярности на родине, где общество оставалось под жестким контролем курдских партий, не нуждавшихся в полном намеков на новую коррупцию и тиранию произведении. Все изменилось, лишь когда роман привлек к себе внимание за рубежом, на что ушли еще многие годы. Космополитизм и либерализм автора, наряду с его интеграцией в западноевропейскую литературную среду, позволили сюжетам из Иракского Курдистана оказаться в мейнстриме европейского литературного процесса, когда в 2016 г. два его романа стали, соответственно, первыми курдскими романами, переведенными на Западе: «Гезельнус и сады воображения» (Ghezelnus u Baxekani Xeyal) на английский, а «Последнее гранатовое дерево» – на немецкий. Последний оказался особенно успешным, его перевели еще на четыре языка и отметили престижными западноевропейскими премиями. Швейцарская газета Neue Ziircher Zeitung (NZZ) включила роман Бахтияра Али в список ста лучших книг первой четверти XXI в.

Стоит сказать, что успеху романов способствовали и некоторые внешние факторы. Создание под прикрытием западных государств автономии в Иракском Курдистане вызвало интерес к культуре региона. А последующий коллапс государственных систем в регионе в результате возникновения экстремистских течений, равно как и противоречивые процессы в самом Иракском Курдистане, вызвали вопросы о смыслах политической борьбы. И смыслы эти ищутся людьми не только в политических дискуссиях, но и в творчестве. Потому выход в свет перевода «Последнего гранатового дерева» накануне референдума 2017 г. о независимости Иракского Курдистана вовсе не случаен, а отражает интерес Запада к курдской интерпретации событий.

Разочарование в модернизации и вроде бы рациональных политических устремлениях (пресловутый «конец истории» как мнимый провал всех поисков альтернативы существующему к концу XX в.) способствовало и сохранению популярности магического реализма на глобальном уровне. Ведь если после десятилетий борьбы результатом становится лишь новая коррумпированная тирания, созданная бывшими борцами за свободу, – не лучше ли оставить тщетные усилия найти рациональный выход и вместо того искать магическое в том, что у нас есть, ту самую «чудесную реальность»? В этом смысле «Последнее гранатовое дерево» выглядит и как художественное произведение, и как документ эпохи. Впрочем, все выдающиеся литературные произведения сочетают в себе множество граней.

Каждый волен сам выбирать, как воспринимать роман. Он никого не обличает, он просто выводит порой абсурдную реальность в другие измерения, сохраняя при этом возможность дешифровки повествования и как социально-политической критики, и как сугубо эстетического творения. Перевод сохранил все особенности оригинала в возможности множественного восприятия и трактовки. Переводчику Александре Глебовской пришлось решить в связи с этим непростую задачу, учитывая глубину сюжета и настойчивый отказ автора от упрощения сюжета до уровня рациональных причинно-следственных связей в пользу сохранения жизненной неопределенности и непредсказуемости. Говоря о рафинированной и витиеватой композиции романа, знакомый курдский интеллектуал-земляк Бахтияра Али из Сулеймании заметил, что сам автор открыто настаивает: «Я не должен спускаться на уровень читателя, пусть читатель поднимается до моего уровня».

В политическом смысле роман затрагивает многоплановую проблему. Вчерашние революционеры становятся тиранами будущего. Те, кто находится между ними, – солдаты (курдские пешмерга[79]79
  Пешмерга – курдские партизаны или официальные вооруженные силы Иракского Курдистана (после 1991 г.). В романтизированной трактовке их название часто переводят намеренно буквально как «идущие на смерть» (от курдск. «пеш» – «перед», «мерг» – «смерть»), настаивая на уникальности курдского термина. Но такое название вооруженных бойцов или солдат образовано по аналогии с другими иранскими языками («солдат» на персидском – «сарбаз», а на пушту – «сартерэй», что в обоих случаях также может переводиться как «готовый потерять голову»).


[Закрыть]) и простой народ, вся социальная структура общества и его экономические основы – страдают от политической грызни и алчности вождей. Повествование ведется от первого лица бывшего бойца пешмерга Музафар-и Субхдама, который начинает свой рассказ в роли пленника. Он освобождается из тюрьмы, где провел двадцать один год. Однако вместо того, чтобы обрести свободу, он оказывается в роскошном особняке, окруженном густым лесом, где вскоре узнает, что его старый друг детства Якуб-и Снавбар намерен держать его в заложниках, чтобы они могли вместе состариться вдали от мира, охваченного разрухой и болезнями. Много лет назад, когда они оба были молодыми бойцами пешмерга, мечтавшими о светлом будущем для курдского народа, Музафар пожертвовал своей свободой, чтобы друг избежал наказания.

Музафар возвращается тогда, когда о нем почти никто не помнит, считая его погибшим, в то время как Якуб сколотил огромное состояние и обрел власть. Раны Якуба, нанесенные конфликтами и коррупцией, глубоки, и он видит в Музафаре чистую душу, присутствие которой в конце концов должно очистить его от грехов. Однако наш герой не хочет менять одну тюрьму на другую, преследуя единственную цель – он хочет узнать, что случилось с его маленьким сыном, которого он был вынужден оставить, когда его схватили много лет назад. Отправившись в заключение, Музафар просил Якуба только об одной услуге: позаботиться о дорогом ему человеке.