Текст книги "Последнее гранатовое дерево"

Автор книги: Бахтияр Али

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Сулейман-и Гевреян начинает тихим голосом:

– Я отец Мухаммад-и Дилшуша. Я пришел вам сказать, что Мухаммад умирает. Умирает не от ненависти или предательства, но от любви. Как по мне, любовь не стоит того, чтобы ради нее умереть. Не привык я видеть, чтобы вокруг умирали от любви. Я всю жизнь имел дело со смертью и вел дела с людьми, которые так или иначе занимались тем же самым. Так что теперь причина смерти моего сына мне кажется странной. Я и вообразить себе не мог, что любовь способна довести до смерти. Я хочу знать, которая из вас Лавлав-и Спи.

– Я, – говорит Лавлав-и Спи, вставая в полный рост.

– Ты, безусловно, красавица, но мне не по душе, когда человек умирает вот так, в таком унижении. Я хочу, чтобы ты вышла за моего сына, тогда он останется жив.

Лавлав-и Спи невозмутимо садится и произносит негромко, но твердо:

– Простите, но я не пойду замуж.

Сулейман-и Гевреян встает и неожиданно печальным голосом произносит:

– Если бы речь не шла о жизни и смерти, никто не стал бы наносить визит в такой ранний час и просить руки девушки. Ты имеешь полное право отказаться. Воистину. И нет у меня над тобой никакой власти, я не могу тебя принудить. Я знаю, сколь странно выглядит это предложение руки и сердца. Оно лишено всякой логики! Если ты не примешь его всей душой, то пришел я зря, потому что знаю: раз ты не в силах заключить в ладони птицу любви, которую он послал тебе от всего сердца, всё втуне. О дочь моя, я бессилен. Когда бы речь шла о чем-то другом, я бы, разумеется, смог что-то сделать. Если бы речь шла о наступающей армии, я остановил бы ее силами нескольких бравых молодых бойцов. Если бы речь шла о горном пике, я бы на него взобрался. Но речь не об этом. Тебе я могу сказать одно: он сын мой, и он умирает из-за тебя. Подумай об этом. Ты ведь понимаешь, что времени в обрез? Что мы ведем неравный бой со временем, неравный и мучительный, злой и несправедливый.

Он встает и подает знак Икрам-и Кеву, который, несмотря на свою великанскую стать, встает тоже.

– Нам остается одно: умолять вас. Это единственное, что нам остается, дамы.

Лавлав-и Спи повторяет тихим, едва слышимым голосом:

– Я не пойду замуж… Я никогда не пойду замуж.

Утро очень холодное. Двое мужчин выходят из дома в слезах. Сулейман-и Гевреян уже давно не плакал, но он знает, что сыну его суждена бессмысленная смерть. Чем больше пройдет времени, тем сильнее будет разбиваться сердце Мухаммада. В то же утро они отводят его обратно в стеклянный дом. Врачи не понимают, что у него за недуг. Он засыпает у себя в постели, кровотечение не унимается. Ему снится гранатовое дерево на вершине дальнего пика. Поздно вечером он велит гостям и сиделкам уйти, убеждает их в том, что ему лучше, что можно за ним больше не ухаживать. Спускается ночь, ему важно многое понять перед смертью. Он хочет разгадать тайну своей неразделенной любви. Поднимает голову и осознает, что даже последние мгновения его жизни наполнены неукротимой тягой к постижению сути.

В ту ночь он бледным призраком возвращается к порогу девушек. Как всегда, без всяких усилий проникает к ним на двор. Видит их у окна, ловит их печальные бледные взгляды, а сестры холодно смотрят на него из окна. Он умоляет их открыть окно, поговорить с ним. Они повинуются. Лавлав-и Спи произносит печально:

– Мухаммад-и Дилшуша, прости меня. Под вон тем гранатовым деревом лежит листок бумаги. Возьми его и уходи. Возьми его. Оставь нас в покое, уходи прочь.

Под гранатовым деревом Мухаммад поднимает голову и видит луну. При свете луны ему становится ясно, что он стоит под деревом из своего сна. И тут до него долетают звуки далекой дивной музыки, музыки звезд и их сияния, той самой музыки, которая с детства сопровождала все его сны. Он закрывает глаза, и ему становится ясно, что это гранатовое дерево – лишь зеркальное отображение другого. Тут он находит письмо, копию давней клятвы, которой обменялись сестры, адовой клятвы, и нет такой силы, что позволит эту клятву нарушить. Читая строчку за строчкой, Мухаммад лишается последних сил, с каждым словом трещины в сердце расширяются, с каждой фразой сердце его превращается в щепотку праха, его стеклянный мир разбивается, стеклянные стены его дома превращаются в осколки.

Он перечитывает клятвы, и кровь хлещет из сердца все сильнее. Истекая ею, он бредет по переулкам. Его видят – призрак посреди улицы, одна ладонь прижата к сердцу, в другой стиснуты клятвы. Никогда доселе не видели мужчину, у которого кровь бьет из сердца, точно вода в роднике, но он еще в силах идти и читать. С каждым шагом его стеклянный дом разрушается, стеклянная мебель падает, обращается в пыль. Подойдя к дому снаружи, он оказывается в облаке пыли. С каждым толчком крови от сердца откалывается кусок, а от стены – фрагмент, превращаясь в осколки. Ключи у него в руке становятся мягким белым порошком, ларец с тайнами рассыпается в пыль. Мухаммад ложится в постель, держит свое сердце. Видит над головой ветви гранатового дерева. Слышит звон бьющегося стекла и понимает, что смертоносную пыль уносит ночной ветер. Закрывает глаза, слышит прощальный рев стеклянного неба – и оно обрушивается у него над головой, превращаясь в плотную пыль, которую тоже уносит ветер, а потом она оседает на землю.

Он снова поднимает голову и видит ветви гранатового дерева, того, под которым хотел умереть. Протягивает руку, дотрагивается до вымышленных ветвей на вершине, ветвей, которые разрастаются в его предсмертном сне. Вдалеке из глубин неба нисходит ангел. Прежде чем ангел, подлетев, берет его за руку, он в последний раз погружает руку в кровь, что хлещет из сердца. Дом разрушен, клятвы выпадают из руки Мухаммада, их уносит ветер. И в тот же миг ангел с улыбкой берет его за руку и произносит:

– Как ты, Мухаммад-и Дилшуша? Все кончено. Вот все и кончено. Вставай. Идем.

Он тихо встает и отвечает:

– Да, все кончено… Возьми меня за руку. Идем.

Ангел повинуется, и, точно два голубя, которых выгнал из леса свирепый ветер, они устремляются в неведомое сквозь пыль стеклянной смерти – смерти, в холодную пыль которой мы все позже канем. Смерти, часть которой навеки останется неведомой и сокрытой, которая грозным образом сливается с иными горькими истинами этой истории.

5

Когда я спросил его, где Сарьяс-и Субхдам, он негромко ответил:

– Умер… Сарьяс-и Субхдам умер.

Я не отступился:

– Я хочу знать, как именно он умер. Я имею на это право.

Он в ответ лишь заметил, что еще вернется и тогда у нас будет время обо всем поговорить.

Я не надеялся увидеть Сарьяс-и Субхдама, потому что был уверен, что никогда не выберусь из пустыни. Я ничего не знал о мире вовне, однако чутье подсказывало, что с момента моего заточения разразилось бесчисленное количество войн и погибло бесчисленное количество людей. Вряд ли ребенок, лишенный и матери, и отца, мог уцелеть в этом безжалостном мире.

После того как я заговорил про Сарьяс-и Субхдама, Якуб-и Снавбар на несколько долгих дней оставил меня одного. Если не считать немногочисленных коротких прогулок по гостевому дому, я почти ничем не занимался. Не было у меня ни малейшего желания далеко забредать, не было ни малейшего понятия, куда можно пойти. Иногда по вечерам я бродил среди деревьев, вокруг прудов, пересекал потоки, но никуда не попал. Странное дело, но природа внушала мне страх. Я не мог выносить гомон птиц и тосковал по эху пустыни. Крики, что долетали из песка, были более привычными. Собрав волю в кулак, я каждый раз все дальше заходил в лес, но лес казался бескрайним, деревья будто передавали меня из рук в руки. Я решил, что дом возведен в центре огромного лабиринта, устроенного по столь сложным законам геометрии, что, попав туда, уже не выберешься. Настал день, когда я решил отправиться на разведку, но лишь бесцельно проблуждал в какой-то роще. Я словно сам отказался от своей свободы.

Существуют два положения, в которых человеку не нужна стража: если свобода во внешнем мире утратила для него смысл и если он чувствует себя свободным в темнице. Я не понаслышке знал оба этих состояния. Был момент, когда мне казалось, что свобода вовне уже ничего не стоит, в другой момент мне казалось, что я и в тюрьме совершенно свободен. Те же ощущения возникали, когда я бродил среди деревьев в окрестностях гостевого дома. Для меня свобода более не заключалась в том, чтобы куда-то ехать, видеть другие города, людей, страны. Эта свобода умерла за двадцать один год в заточении. В камере, в своем укрытии, я думал про самые разные виды света и тьмы и сам с собой разговаривал вслух. Мне был знаком один-единственный голос – мой собственный. Сдается мне, что те, кто разговаривает сам с собой, постепенно становятся узниками собственных голосов. Впоследствии только история Сарьяс-и Субхдама смогла освободить меня из этих оков.

Якуб-и Снавбар вернулся через несколько дней (вы уж меня простите: я утратил всяческое чувство времени и не вел счета дням и ночам). Когда он наконец вернулся, оказалось, что с прошлого посещения он постарел. Начали мы с той точки, в которой остановились.

После короткого обмена приветствиями он произнес:

– Сарьяс-и Субхдам умер. Как именно, не знаю, но это так. Мне очень жаль, что и его смерть тоже была сложной и необъяснимой. – Он опустил ладонь на один из многочисленных блестящих хрустальных предметов в комнате. – Когда и где он скончался, я не знаю. Промежуток времени, в который его не стало, не вычислить. Ты можешь сложить все двадцать лет и один год твоего заключения в гроб и отшвырнуть в сторону. В этих годах ничего, кроме смерти. Я не могу объяснить ни одной из смертей, не могу объяснить ни одного из рождений, в них во всех нет никакой логики. Могу только тебя заверить – он жил и умер не один. Вокруг были другие люди – но не думай, что от этого легче. Вовсе нет. Я точно не знаю, кем они были и как выглядели, но они почти все мертвы. Я ни в чем до конца не уверен, потому что откуда же, это невозможно. Все так перепуталось, что никто уже ни в чем не уверен, это как шахматная партия, причем ты не можешь с точностью сказать, какими играешь фигурами, потому что они все вдруг делаются белыми или черными, пойди пойми, какими ты можешь ходить. Нет, Музафар-и Субхдам, не ищи ответов. Я единственный, кому ведомы почти все истины, но даже я не могу ничего тебе сказать. Нет у меня объяснений, и ты не сомневайся, я никогда себе этого не прощу. Музафар-и Субхдам, друг мой, мы с тобою глубоко погрязли в грехе тех дней. Но ты не сомневайся: он умер. Где, когда и как? Не спрашивай, я тебя очень прошу. Я не знаю.

Все это звучало точно некая хитроумная загадка. Я спросил:

– А что это за «они»? С кем вместе он умер?

– Вместе с теми, что были такими же, как и он, со своими друзьями. С теми, кто умер в то время. – Он помолчал, на лице показалась сокрушенная улыбка. – Сверх этого я ничего не могу тебе сказать. Мне нечего тебе больше дать. Только ты – если бы ты был тогда со мной – сумел бы во всем разобраться до конца. А знаешь ты об этом или нет – это ничего не меняет, решительно ничего. Главное – чтобы ты не следовал тем же путем. Именно ради того, чтобы этого не случилось, ты здесь и находишься. Давай по-иному проведем старость, ты и я, пусть у нас будет старость двух мужчин, посвятивших себя мудрости и размышлениям. Я привез тебя сюда, чтобы ты заново вступил в жизнь из другой точки, которая никак не связана с прошлым, не соприкасается с настоящим, с повседневностью, смертью, революцией и политикой. Выслушай меня, друг мой Музафар-и Субхдам: я хочу, чтобы мы с тобой оба прошли через другие ворота. Ты – единственный человек, оставшийся за пределами нашего времени. Ты не сидел в тюрьме – ты спасся от грязи тех окаянных дней, точно вмерзнув в снег, точно закрывшись в золотом ларце. Я мог еще десять лет назад выпустить тебя на свободу, обменять на офицера высокого звания. Был момент, когда в нашем распоряжении были сотни таких офицеров. После победы революции в плену у меня оказались тысячи рядовых, офицеров и военачальников. Я мог тебя обменять без всякого труда, но мне пришлось бы привести тебя обратно в политику, в трясину повседневной жизни. Пришлось бы привести туда, где перед глазами у тебя оказалась бы житейская грязь, и тогда ты забыл бы все то, чему научился в пустыне. Немало пришлось мне потратить денег, прежде чем я выяснил, что ты живешь в пустыне отшельником. Если бы тебя выпустили, для тебя не нашлось бы подходящего места. Мне пришлось бы продать тебя слишком дешево – тебя, бесценный самоцвет. Пришлось бы снова кинуть тебя в гущу борьбы, борьбы, которую затеяли я и другие, не могли не затеять. Ты – редкостный слиток золота из времен чистоты. Ты – единственный, кто не совершил ничего дурного, не обидел даже птицу, не принял участия ни в одном противостоянии. Нас борьба превратила в орду чудовищ. Борьба, борьба, снова борьба. Борьба утром, борьба в полдень, борьба вечером. Нет, не думай, что я и тогда не обдумывал возможности твоего освобождения. Но даже когда все уже было готово, в ту ночь, когда я должен был подписать документы на твой обмен, я дрожал всем телом. Не существовало тогда места, где можно было бы сохранить твою чистоту. Ты, как ребенок, не сознавал собственной непорочности. Если бы я тогда вернул тебя обратно, с тобой случилось бы то же, что и с другими, ты бы вслед за ними сбился с пути.

Я был разочарован.

– Так вот оно как! Ты мог меня спасти, но сидел сложа руки. Я мог бы не гнить двадцать один год в пустыне, но ты меня бросил. Пустыня превратила меня в песок, голый песок, и ничто уже не вернет мне цельности.

Он ответил:

– Нет, тогда я не мог тебя спасти. Спасти человека – одно, освободить из тюрьмы – другое. Освободить я тебя мог, мог вернуть сюда, но ты не один из нас. Возвращение к нам не принесло бы тебе ничего, кроме зла. Тебе необходимо было жить в одиночестве. Не знаю, понимаешь ты меня или нет, но ты должен жить в одиночестве. Знаю, фраза жестокая. Свобода обошлась тебе в непомерную цену, но, если отправим тебя к остальным, мы все потеряем.

Если коротко, Якуб-и Снавбар хотел, чтобы мы вдвоем поселились в зеленом особняке и посвятили себя постижению мудрости – провели тысячи часов за разговорами о вселенной, небе, смерти и Боге. Даже в годы революции ему хватало эгоизма много времени посвящать себе, а после восстания он успел испробовать все удовольствия мира. Но, полностью посвятив свою жизнь управлению миром, он совершенно не успевал задуматься о его сути. Считал, что смог объять все поверхностное, что есть в жизни, но так и не проник в ее суть.

Живя в зеленом доме, я не чувствовал себя свободным. Много было вечеров, когда Якуб приезжал ко мне, и тогда мы выносили стулья под деревья. Зелень продолжала меня пугать, но мне нравилось его общество. В пустыне я привык к своего рода определенности. Несмотря на его деспотизм, двуличие, несмотря на то, какой хаос он сотворил в мире, с ним рядом я чувствовал некую определенность, хотя и не мог ухватить, где ее источник. Он внушал мне, что я почему-то непорочен, что сумел, вдали от войн и катаклизмов, сохранить чистоту. Он хотел, чтобы так оно осталось навсегда, хотел создать для нас обоих укрытие, где мы жили бы жизнью духа.

Особняк идеально подходил для размышлений. Я знаю, что после восстания все – президент, министры, политики, члены партийного политбюро[11]11
  Речь идет о политбюро партии «Патриотический союз Курдистана». – Примеч. науч. ред.


[Закрыть] – обзавелись укромными местечками, у каждого имелся свой гостевой дом, собственные пристанища в пределах или за пределами городов. Вот и этот дом был одной из его особых укромных резиденций. Лишь много позже я выяснил, что у Якуба имелись и десятки других. Он, как и все чиновники послереволюционной эпохи, жил на широкую ногу, и все же случались ночи, когда внезапный страх, вопрос без ответа, невыносимый укол совести не давали ему уснуть, ввергали в смятение и гнали ко мне. Он поместил меня в этот особняк, чтобы, когда звуки тела, потребности и желания утихомирятся, когда душа раскроется для беседы, можно было приехать и набраться от меня знаний.

Я же в свою очередь получил то, чем не обладал больше никто, ни его друзья из политики, ни враги. Я оставался в неведении касательно случившегося за эти годы, и если открывал рот, то говорил о песках, звездах, ветре и тишине. Он мечтал присвоить не только власть, авторитет и право на удовольствия, но еще и красоту, непорочность и мудрость. Я слишком поздно понял, что он хочет заполучить абсолютно все. Того, что ему не принадлежало, он просто не замечал. Он покупал борцов, министров, земельные участки, улицы, красивые дома. За годы после победы революции[12]12
  Имеются в виду курдские выступления в 1980-х гг. – Примеч. науч. ред.


[Закрыть] он почти все забрал в собственность себе – и своим друзьям. Покупал он даже поэтов, скульпторов и живописцев, инженеров, мулл из мечетей. Ему принадлежали специальные сады только для соловьев и другие, отдельные, для прочих птиц. Ему принадлежали виноградники, где он изготавливал вино, и другие, где он предавался плотским утехам. У него были особняки для себя и друзей, для пышных пиров, где подавали самые редкостные яства на свете. И тем не менее случались моменты, когда ему все прискучивало. Вот тогда-то он садился в машину и ехал ко мне. В ту ночь, когда я сказал ему, что хочу посмотреть мир, он невозмутимо ответил:

– Не выйдет. Мы с тобой состаримся и умрем здесь.

В этом доме я прожил с ранней весны до конца очень жаркого лета. Там были сотни видеокассет, тысячи книг, и я каждый день готовил изысканнейшие блюда. Но мне хотелось наружу. Однажды ночью я раз за разом повторял Якубу, что прошу меня отпустить. Он ответил:

– Тебя убаюкало это умиротворение? Скажи, ты думаешь, что повсюду в мире такое удовлетворение, музыка природы, стабильность? Вот ты сидишь в этой комнате и слушаешь пение соловьев. Думаешь, кто-то еще живет так же по-царски?

– Друг мой Якуб, – прервал я его, – я двадцать один год прожил в молчании и покое. Не говори, что я живу по-царски. Пока вокруг молчание, я узник – пока я окутан этим бескрайним, вселенским, беспокойным молчанием. Якуб-и Снавбар, они заточили меня в молчание. Я много об этом думал. Меня не мучили, ни в чем не обвиняли. Наказание состояло в том, что я всю жизнь проведу в молчании.

Он тут же – будто внушая мне истину, которую я отказываюсь понимать, – повысил голос:

– Ты был узником чего? Ночи, пустыни, вселенной, звезд, которые у тебя всегда было время рассматривать? Музафар-и Субхдам, как-то ночью, в разгар кровавой битвы, я вел свое войско вверх по крутому склону. Я поднял глаза и увидел небо. Миллионы звезд. Увидел собственную ничтожность в сравнении с величием вселенной, увидел себя внутри этого мира. Тут мне пришло в голову, что раньше у меня не было времени подумать про звезды, посмотреть на луну. В тот момент я понял, что потерял половину мира. Жизнь проходила, а у меня не было времени бросить взгляд за пределы войны. В ту ночь я бился головой о скалу и кричал: «Какое же лживое, бессмысленное, обманчивое слово – этот наш мир!» Музафар-и Субхдам, в ту ночь мы выиграли сражение, но я потерпел поражение, какого мне никогда еще не наносили. Нет, я не хотел проигрывать, но однажды ночью подумал о том, чтобы построить себе укрытие. Укрытие, где я смогу забывать обо всем, отдаваться блаженству ночи, тишины и природы, возвращаться душой на свое законное место – место ничтожного человеческого существа в огромной вселенной. Как тебе повезло! Мы все были узниками, но ты был из нас самым счастливым. Музафар-и Субхдам, ты не понимаешь, как непросто снова стать ничтожным человеческим существом в огромной вселенной. Научи меня становиться ничтожным, возвращаться туда, где мое истинное место.

Я никогда не забуду его слов. Он хотел вернуться к неким корням, которые, по его представлениям, у него отобрали, и он мог вернуть себе абсолютно все, только не их. Ему все было доступно – совершенно все, – но он не знал, как вернуть то сокровенное, что он утратил.

Прямо сейчас, пока я рассказываю вам звездной ночью эту историю, пока мы вслушиваемся в грохот моря, я могу поклясться вам его волнами, что Якуб-и Снавбар с первой минуты нашей встречи в поместье хотел освободиться от всего, стать отшельником – только не ведал как.

Однажды он попросил меня тоном побежденного:

– Музафар-и Субхдам, научи меня жизни узника, жизни пустынного дервиша. Научи жить в удалении от власти, богатства, удовольствий, женщин. Я прошу тебя.

Вы не поверите – он смиренно склонился и поцеловал мне руки, оросив их теплыми слезами, когда произносил: «Друг, научи меня. Прошу».

За все годы нашей дружбы никогда еще он не говорил с такой искренностью. Я ответил:

– Якуб, я ничему не могу тебя научить. Этому способны научить лишь годы одиночества. Я и сам это постиг не по собственной воле и очень долго всеми силами этому сопротивлялся. Я не стал тем, кем хотел стать. Год за годом страсти и удовольствия убивали меня изнутри. Якуб-и Снавбар, ты представить себе не можешь, какая это страшная мука – год за годом думать о том, что не суждено тебе увидеть цветок. Ты сидишь посреди бескрайнего моря песков, и в живых тебя удерживает только воображение. В своем воображении ты ешь яблоко или держишь в руке гранат. Выпадают ночи, когда ты готов отдать жизнь за запах граната или когда ты просыпаешься и обнаруживаешь, что в камере пахнет грушами. Во сне ты говоришь о воде. Самая странная вещь в пустыне – бутылка воды, которую тебе принесли. Эта вода – знак того, что мир все еще жив. По этой воде ты догадываешься, что где-то есть моря и волны. Якуб, вообрази себе: каждый день, прежде чем сделать глоток, я часами нюхал эту воду. Кто сказал, что у воды нет запаха? Какой идиот придумал такое? В той воде я ощущал запахи всего мира. Запах рыбы. Обоняние обострялось, и я ощущал самые сокровенные ароматы моря. Много лет тебя убивают твои страсти, а потом в один прекрасный день приходит осознание, что тебе уже ничего не нужно. Понимаешь, что все, чего ты страждешь, – миражи, а суть страстей погребена глубоко у тебя внутри. В этот миг можно перестать думать о своих страстях и вернуться к своим фантазиям. Настает, Якуб, момент – когда именно, не знаю – момент, когда тюрьма и укрытие сливаются в одно, их уже не разъединить. И тебе больше неведомо, узник ты или дервиш. Ты внезапно освобождаешься от всего, от всякого груза, кроме груза самой жизни. Не могу я никого научить. Мне неведомо, что это за миг и почему он настает. Это миг, когда язык перестает существовать. Этот миг не опишешь словами. Он сияет ярким светом, изнутри.

Я говорил, а он плакал, сжимая мои ладони. Стоял на коленях, уронив голову мне на руки, слезы струились в седой бороде, и он все повторял:

– Научи меня, пожалуйста.

Удивительно было, что мое заточение казалось ему желаннее его свободы. Я тогда еще совершенно не представлял, что за этим кроется. Он мне почти не рассказывал ни о себе, ни о своих тайнах. Я не знал, какую должность он занимает в партии. Ясно видел, что он глубоко несчастен. Не поклянусь, но все же уверяю вас, что Якуб-и Снавбар пытался создать для себя нечто иное, дабы освободиться от всего, что давит ему на плечи. Он напоминал звезду, которая несет груз больше собственного веса, звезду, которая совсем не светит, потому что поверхность ее замусорена. При первой нашей встрече он ни во что не верил. Он хотел упростить свою жизнь, постепенно, по шагам, и чтобы вновь воссиял его внутренний свет.

Он поклонился, поцеловал мне руки, а я сказал ему:

– Жизнь есть свет, но он заключен в запертом ларце, причем в ларце этом может быть множество других ларцов. Хочешь, чтобы свет жизни пробился наружу, – извлеки его из тьмы и освободи от всех оболочек. Якуб, я не знаю, что ты есть и что с тобою не так, но облегчи свою ношу. Сбрось тяжкое время. Скинь груз золота, который несешь на спине, и уплывай вдаль.

Он стиснул мне руки и долго плакал. Слезы казались искренними. Наконец он произнес:

– Я хочу все начать сначала, но иначе, из другой точки. Вот только это миф, бесплодная фантазия. Так ведь? Бессмысленная, бесплодная фантазия. Невозможно начать сначала. Так ведь, Музафар-и Субхдам? Или можно начать сначала?

Он ждал, что я отвечу утвердительно, но я произнес с холодностью человека, способного разбить ему сердце:

– Я не понимаю, от чего ты бежишь. Правда не понимаю. Невозможно начать сначала. Сколько ни уединяйся, не будет тебе свободы от мира. Я двадцать один год провел в песках, но мир постоянно за мною гонялся. – Я бесстрастно усмехнулся и добавил еще безжалостнее: – Есть в нас нечто такое, что постоянно влечет назад, к прошлому, и это нечто никому не по силам преодолеть. Мой Якуб, в пустыне я осознал одну вещь: люди – существа, которым не след забывать о важном.

Он ответил, терзаясь:

– Ты не убежал от себя. Ты от себя не скрывался. Ты выплыл с отмели, из мелкой мутной заводи жизни, на глубины.

Я давно понял, что в тюрьме и в пустыне стал искусным пловцом, но теперь я вышел на свободу и не знал, что делать дальше. Навеки остаться в морских глубинах или всплыть на поверхность? Якуб хотел ко мне, в воду. Хотел, чтобы я остался в ней и вел его за руку в бескрайние беспокойные глубины. Но хотя мне сильнее всего хотелось тишины, уединения и покоя, некий внутренний голос звал меня обратно в мир. Оставался вопрос, от которого мне так и не удалось убежать, который постоянно возвращал меня обратно в мир: где Сарьяс-и Субхдам? Где он?

Не будь Сарьяс-и Субхдама, жизнь моя потекла бы по иному руслу. Я слышал крик, истошный крик из самой недосягаемой и непроглядной точки моей жизни – рыдания, мольбы и вопли смерти. Каждый раз, раздаваясь в моих снах, крик этот звал меня в ином направлении. Иногда мне казалось, что меня зовут из сердца дальнего ветра или безжалостного ливня. Иногда зов доносился из песчаного вихря. Я чувствовал, что это зов неведомого существа, его уносит буря или убивает жажда. Я никогда не видел его лица, только силуэт за занавеской во тьме, и голос был даже дальше, чем образ. Выпадали ночи, когда голоса эти будто бы взывали из адской бездны, случалось, что я видел не одного человека, а сотни. Ощущал запах крови. Ощущал бесконечно печальные вздохи. И каждый раз, пробудившись, вспоминал Сарьяс-и Субхдама.

Смерть Сарьяс-и Субхдама всколыхнула во мне желание поднять голову над морем песков. И вот однажды ночью я сказал Якуб-и Снавбару, что ухожу, что хочу увидеть мир.