Текст книги "Последнее гранатовое дерево"

Автор книги: Бахтияр Али

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

6

После того как тело Мухаммад-и Дилшуша обнаружили среди осколков его стеклянного дома, молва о сестрах разнеслась по всему свету и жизнь их полностью переменилась. Поскольку подлинных друзей у них почти не было, о смерти его они услышали лишь неделю спустя. Полдень выдался дождливый, и к ним явился Сулейман-и Гевреян в сопровождении охраны. Сестры ни разу его не видели с того рассвета, когда он обратился к ним со своей странной просьбой. Внезапное исчезновение Мухаммада сестер не взволновало. Обе считали, что мужчины, явившиеся внезапно, столь же внезапно и исчезают, а если их принесла буря, то буря же и унесет.

Сулейман-и Гевреян – никогда уже не оправиться от гибели сына – пришел в голубом тюрбане, нос крючком, зубы серебряные, длинные седые бакенбарды, пожелтевшая курдская накидка из войлока. Попросил, чтобы его впустили, сел на тот же стул в той же холодной комнате, что и в то утро, когда просил для сына руки Лавлав-и Спи. По его лицу она поняла, что Мухаммад-и Дилшуша больше нет. Много лет спустя, сидя перед черной грифельной доской у пылающего очага, она плакала, вспоминая этот миг. А в тот день, прочитав по дыханию и взгляду мужчины, что сын его мертв, она стояла ошеломленная и недвижная. Сулейман-и Гевреян напоминал дикое божество, недавно спустившееся с гор. Он был весь в волосах. Лицо едва проглядывало сквозь бороду, даже ушные раковины и кончик носа были покрыты густым черным волосом. Похоже, он уже несколько дней не мылся, не брился и не смеялся.

Он пришел с невероятным предложением. Невозмутимо сообщил сестрам новость о кончине Мухаммада. Он не ждал, что они вздрогнут, зарыдают или начнут маниакально скорбеть. В то утро он понял, что глаза у обеих сестер безразличны как птичьи. Сулейман-и Гевреян пришел сказать Лавлав-и Спи, что готов выплачивать ей ежемесячное содержание при условии, что она раз в неделю будет навещать могилу Мухаммада. Потому что хочется ему, чтобы сын спал в могиле спокойно.

Он сказал Лавлав-и Спи:

– Да, Мухаммад-и Дилшуша мертв, и нет, не думай, что это я дал ему такое имя. Я его знал хуже, чем кто бы то ни было. Мы были друг другу чужими. В нынешние необычайные времена отцы отдалились от сыновей. Да и умер он не как все. У него было самое хрупкое сердце в стране. Говорят, что виновата ты, что смерть его – преступное деяние бессердечной Лавлав-и Спи, но я тебя ни в чем не виню. Его сердце оказалось совершенно беззащитным. Он был обречен на преждевременную смерть, поспешную и бессмысленную. Сердце его было чище любого зеркала, глаже и прозрачнее любого стекла – тонкий изящный кубок в руке у пьяницы, что бредет по колдобинам в переулке. В нашу последнюю встречу он напомнил мне бармена, что держит бокал с вином, а руки и ноги у него при этом в оковах. Я предчувствовал его гибель. Странные времена – дети вырастают совсем не похожими на родителей: из семени одного цветка проклевывается совсем другой; из яйца одной птицы вылупляется совсем другая. Не стану от тебя скрывать: я раньше был убийцей, мастером причинения смерти. Я и не подозревал, что в тени моей вырастет отпрыск, который не пройдет ни одного испытания смертью. Как бы то ни было, я не смог выполнить его последнего желания. Он хотел, чтобы я назвал ему тайну, которую не могу раскрыть. Мне нечего было сказать, ибо тайна эта – вопрос жизни и смерти. Ныне он в ином мире. Тебя никогда уже не поймут и не простят. Я не привык молить о милосердии. Я возмужал в горах, участвуя в одной революции за другой, одном сражении за другим. А теперь жизнь моя взбаламучена. Вот уже несколько дней я вижу его ясные глаза – такими они были в ту ненастную ночь, когда он ворвался в мои покои, незадолго до смерти. И в ту ночь глаза его сказали мне: «Ты жестокосердный отец. Мое сердце из стекла, твое же из камня». Грудь его была в крови, волосы намокли, он походил на бродячего дервиша, перевидавшего все ненастья на свете, который только что пересек могучую реку – такую могучую, каких я никогда не видел. Он просил драгоценный камень, неподвластный человеку, – камень, который я не смог отыскать. Лавлав-и Спи, я всегда верил в существование загробного мира. Я много совершил дурного, но я верю в жизнь после смерти. Убийцам эта вера дарует душевный покой. После каждого убийства я будто помешанный уходил в горы. Нет ничего хуже, чем сознавать, что ты положил конец чьей-то жизни – отвратительно даже само слово «конец». Я уверовал в иной мир, чтобы жить с убеждением: те, кто умер со мною лицом к лицу, еще воскреснут. Уверовал, что в следующей жизни встречусь со своими жертвами. Ничто не кончено – ничто не кончается. Лавлав-и Спи, ты тоже встретишься с Мухаммад-и Дилшуша в следующей жизни. Я уверен, он там и он ждет тебя. Я считаю, что мертвые проводят больше времени в ожидании, чем мы. Они живут той страстью, которую забрали с собой. Лавлав-и Спи, я готов платить тебе ежемесячное содержание. Просто приходи на час в неделю к нему на могилу. Всего на час, я большего не прошу.

Сестры очень внимательно выслушали его монолог, но ничего не сказали. Когда он закончил, Шадарья-и Спи печально произнесла:

– Мы не знали, что Мухаммад-и Дилшуша скончался. Приносим свои соболезнования. Да простит его Бог, и да дарует он вам терпение. Но он приходил сюда всего однажды, ночью, окликнул нас несколько раз и не вернулся более. Зашел на двор, но мы не открыли ему, потому что не подобает женщинам в поздний час открывать чужаку. Он явился в день наводнения. Даже не будь наводнения, мы бы все равно не открыли. Но во время наводнения люди должны помогать друг другу. Мы – две девушки, и мы никогда не выйдем замуж.

Даже если бы небо грозило упасть на землю и помешать этому могло одно лишь наше замужество, мы бы не согласились. Тем не менее я вот что скажу, Лавлав-и Спи: если твои визиты на могилу даруют ему покой, ступай. Действуй. Я мешать не стану.

Лавлав-и Спи произнесла испуганно:

– Только если ты пойдешь со мною. Я без тебя не могу. Я никогда не была на кладбище. Сходи со мной, пожалуйста.

Две сестры не были демоницами, какими их называли в сплетнях. Стоило им заговорить, и на поверхность всплывала их внутренняя красота. В тот день Сулейман-и Гевреян ушел из их дома с относительным покоем в душе. Некоторых удивило, что отец вот так поступил с убийцей сына, но он и не думал, что Лавлав-и Спи – убийца его сына. Убийцей стал его хрупкий стеклянный мир, не способный выдержать и легчайшего дуновения.

Дул сильный ветер. Сестры, в лучших своих белых нарядах, отправились к Мухаммаду на могилу. Волосы их вытянулись по ветру. Сестры вышли в середину кладбища, вокруг было пусто и совсем тихо. Кладбище с тысячами надгробий находилось на вершине холма. Ветер немилосердно трепал все вокруг. В воздухе плавал запах смерти – смерти, которую ветер лишил ее безусловного покоя. Ветер теребил мертвых.

Больше на кладбище не было никого. Две сестры в белом молча постояли у могилы и тихими, едва слышными голосами обратились к покойному:

– Прости нас.

В холодных закоулках своих душ обе считали себя неповинными, но в тех углах, где трепыхались чувства и сожаления, поселилась непомерная вина. Они запели прямо на могиле. Небо потемнело, эхо их голосов принесло усопшим покой. Судя по всему, давно никто не пел на этом кладбище. Закончив, сестры ощутили глубокое умиротворение. Ощутили, что ветер стихает, вечер наполняется благодатью, деревья пьянеют. В кладбищенском воздухе что-то изменилось.

Короткое молчание – и молодой человек, скрывавшийся за одним из надгробий, поднялся и произнес:

– Дамы, какие у вас прекрасные чарующие голоса! Я никогда еще не слышал таких прекрасных и волшебных голосов. Какие голоса, какое исполнение!

Внезапное и необъяснимое появление мужчины несколько ошарашило сестер.

Далеко не сразу они пришли в себя, а потом переглянулись и ответили:

– Спасибо, но нам вовсе не кажется, что у нас такие уж прекрасные голоса.

Молодой человек бестрепетно приблизился к сестрам в белом и сказал:

– Мое имя Сарьяс-и Субхдам. Слушаю я ваши голоса с того момента, когда вы начали здесь петь. Оценивать их не стану, ибо редко мне доводилось слышать женские голоса. Хорошо одно – что не только мулла читает молитвы по усопшим, но для них еще и поют две такие девушки. Как думаете, пение обрадует усопших?

Шадарья ответила:

– Не знаю, обрадует или нет. Но это могила Мухаммад-и Дилшуша. Он скончался две недели назад. От любви. Мы пришли перед ним извиниться и хоть немного его утешить.

Так и познакомились Сарьяс-и Субхдам и сестры в белом – у могилы, среди тысяч надгробий. Вечер стоял такой же, что и нынче: влажный и ветреный, и море своим грохотом запросто могло прервать наш разговор. Я сейчас не хочу подробно рассказывать об этой встрече. Достаточно упомянуть, что день прошел очень быстро. Дабы не повторилась история с Мухаммадом, две сестры не позволили молодому человеку долго с ними беседовать. Они стремительно зашагали вниз по склону холма, скрылись из виду. В тот день две сестры пытались спастись от неизбежного. Но что создано случаем – если это часть неотвратимой истории, сплетенной судьбой, – повторится в форме других случайных событий, сколько ты ни пытайся этого избежать. В тот вечер Сарьяс-и Субхдам стоял среди надгробий и улыбался сестрам, а они торопливо шагали вниз по склону холма, будто убегая от судьбы.

Встреча Сарьяс-и Субхдама с двумя сестрами была совпадением лишь отчасти. Он раньше был одним из ближайших друзей Мухаммада, а вот то, что в этот ветреный вечер он оказался на могиле одновременно с двумя рослыми сестрами в белом, действительно стало случайностью. Многие друзья Сарьяса находились на кладбище. С самой его юности друзья его один за другим отправлялись сюда на покой. Некоторых убили еще до восстания; других убили по ходу ежедневных стычек и боев после.

Сарьяс и Мухаммад-и Дилшуша стояли у порога раскрытия величайшей тайны их жизней. Да какой тайны! Да уж. Прошу вас, не спрашивайте меня о ней, не спрашивайте – и все. Сегодня я не скажу ни слова, какая бы ни терзала меня печаль. Смотрите, даже небеса плачут, как будто находятся у меня в сердце. Да и в любом случае не позволит нынче ненастье нам поговорить. Даже море сегодня не в духе. Я бы хотел прямо сейчас заглянуть в непроглядную тьму моря. Отпустите меня. Нет у меня желания нынче продолжать. Оставим тайну Сарьяс-и Субхдама и Мухаммада до другой ночи. Позвольте мне посмотреть на бескрайнее море и поплакать.

7

Однажды темной ночью меня в моем труднодоступном заброшенном гостевом доме разыскал незнакомец. Я услышал, как внезапно распахнулось окно, как что-то разбилось. Луч фонарика, светившего откуда-то снизу, упал на занавеску, и я увидел в кайме деревьев крупного мужчину. Он явно бывал тут раньше и знал, куда идти. Я-то думал, что никому нет ходу в зеленый особняк, и его появление наполнило меня внезапным страхом и сомнениями. Роста он был гигантского. Я никогда раньше не видел таких великанов.

Ощутив мое присутствие, он прошептал:

– Кто ты?

Я встал напротив него и сказал:

– Никто. А ты кто? Это мой дом. Я тут полгода живу. Ты кто? Гость или заблудился? Друг или ищешь что-то?

Незнакомец приблизился вместе со своим фонариком. Я до того спал в полутемной комнате на втором этаже, но тут вышел и встал на верхней площадке лестницы. Он стоял на нижней ступени на первом этаже, и в руках у него было странное, доселе мною невиданное оружие. При великанском росте лицо у него было совсем детское. Одет он был в пехотную армейскую форму, на погонах множество лычек. Я почувствовал – он не знает, как ответить, не хочет мне ничего выдавать.

Потом чуть испуганно, но хладнокровно он спросил:

– Кто ты? Страж или гость? Гость не станет жить полгода в заброшенном гостевом доме. Я руководил его строительством. Это тайное место, построенное для далекого будущего. Что ты здесь делаешь?

Похоже, увидев меня, он опешил. Он никогда не видел существа, мне подобного. Не ждал, что в такую ночь набредет на кого-то, у кого борода выросла до ступней, волосы достают до пояса – здесь, в этом странном месте, да еще и в арабской галабее[13]13
  Галабея – длинная, до пят, арабская мужская рубаха без ворота, с широкими рукавами. – Примеч. науч. ред.


[Закрыть], которую я годами носил в пустыне.

Я невозмутимо ответил:

– Я узник. Провел в заточении двадцать один год. Я не настоящий человек. Я видение. Я и существую, и не существую.

Он поозирался и опасливо спросил:

– Можно я присяду, пока мы говорим?

Он и не догадывался, как я рад появлению хоть какого человеческого существа. Откуда ему было знать, что вот уже двадцать один год я не видел никого, кроме Якуб-и Снавбара и пустынной стражи. Он не понял, что я имел в виду. Поглядел на меня крайне подозрительно, как на умалишенного, мол, я повредился головой и играю словами. Мы включили каждый свою настольную лампу и сели друг напротив друга на два черных дивана.

Он обвел комнату глазами и сказал:

– Все как было, так и осталось, как пять лет назад, когда я ушел отсюда и передал ключи Якуб-и Снавбару. Мы тогда боялись, что Саддам снова вторгнется в наши края[14]14
  Речь о годах репрессий партии Баас в отношении курдов. Саддам Хусейн был генеральным секретарем иракского отделения партии Баас. – Примеч. науч. ред.


[Закрыть]. Переживали, что потеряем все, придется начинать сначала. – Тут, будто бы что-то вспомнив, он нерешительно посмотрел на меня и спросил: – А что ты-то тут делаешь? Никто же, Аллах свидетель, не знает про это место, кроме нас с Якуб-и Снавбаром. Только он и я.

Стояла ночь. Мне не хотелось так вот сразу выдавать свои тайны. Я решил уйти от вопроса и сказал:

– Ты на лицо как ребенок, но у тебя тело старого дьявола. Ты слишком молод с виду, чтобы быть другом вождей. Не держи зла, что я отношусь к тебе с подозрением.

Он помолчал и ответил:

– Мне скоро исполнится тридцать пять. Лицо – самая обманчивая часть личности.

– И что ты здесь делаешь? – спросил я. – Кто тебя сюда отправил? Зачем ты явился в этот безжалостный лес в непроглядной ночи? Что тебе нужно? Что ты ищешь?

Он понурил голову и сказал:

– Имя мое Икрам-и Кев. А пришел я в поисках своего друга. – Он посмотрел мне в глаза и без тени страха добавил: – Я пришел в поисках друга, я его всюду ищу, но безрезультатно. Ищу друга детства, который однажды ночью куда-то пропал, больше его никто не видел. И я знаю, за его исчезновением стоит он. Точно.

– Кто он? – спросил я удивленно.

– Якуб-и Снавбар. Вождь, – ответил он.

Клянусь вам чистотою звезд, что указывают нам путь по морям, клянусь этим суденышком – ведь мне ведомо, что жизнь наша зависит от сноровки его капитана, – то было одно из самых горьких мгновений в моей жизни. Что-то у меня внутри – там, где встречаются истина и совесть, – вскрикнуло голосом раненого человека, что плачет на ветру. Я не знал, кто исчез и по чьей вине. Но я внезапно увидел и услышал жертв. Ночь наполнилась далекими криками, стонами погибших в пустыне, голосами замученных песками и звездами.

Он, будто бы прочитав мои мысли, произнес неуверенно:

– Ты мне не веришь, потому что ты его друг. Это он дал тебе ключ от этого дома. Ты его друг, но ты его не знаешь.

В тот момент весь мир, да и жизнь во всей ее совокупности предстала мне огромной неразрешимой загадкой. Я сказал:

– Ты его враг. Ты желаешь ему только плохого. Послушай, я не друг ни ему, ни тебе. Я двадцать один год провел в суровой, недосягаемой, раскаленной тюрьме посреди пустыни. Я вне всего. Меня не существует. И тогда не существовало. Мне неведомы ни твой мир, ни его, а вам обоим неведом мой. Я узник и к твоим невзгодам не имею никакого отношения.

Икрам-и Кев будто не понял, о чем я, и повторил: – Я ищу друга. Ищу его повсюду. Тайно посетил все места, где, по моим подозрениям, он мог находиться. Этот особняк – последнее из таких мест, но и здесь никого, кроме тебя. Годы приходят и уходят, а с ними и друзья. Но ведь каждому положено иметь хоть одного друга, который все еще жив. Не думай, что я плохой человек и желаю кому-то зла. Даже в годы революции я спас столько душ, сколько смог.

Я невозмутимо спросил:

– И мою можешь спасти?

Странен он был с виду – человек, только что вернувшийся с охоты, преследовавший в горах вымышленную добычу и остановившийся выпить чаю с пастухом.

Он изумленно посмотрел на меня и спросил:

– От чего я должен тебя спасти? От кого?

Я с первого же момента ощутил с ним связь. Вот человек, наделенный непорочностью и силой. Ни оружие, ни военная форма, ни гигантский рост не придавали ему грозного вида: скорее он напоминал озорного ребенка. Мы с ним были совсем разные. Он – с широким белым лицом. Выбрит так чисто, что на коже ни следа волос. Брови черные, тонкие. Удивительно сочные, полные губы. Такой огромный, что с легкостью мог бы взвалить меня на плечи, будто вязанку хвороста, и отнести куда вздумается. Я смотрел на него внимательнее, чем он на меня, и смотрел настолько беззастенчиво, что впоследствии мне стало стыдно. Я на тот момент еще не привык ощущать связь с другими. Его странная, выдающая все тайны внешность так заострила мою память, что даже в такую ночь, как сейчас, я все еще могу смотреть на воду и рассказывать вам про тогдашние дни.

В ту ночь, когда я спросил, может ли Икрам-и Кев спасти и мою душу, вопрос прозвучал из самых глубин сердца. До того я думал, что настанет день или ночь, когда кто-то появится в этом лесу, заметит этот дом и придет осведомиться, кто я такой. Я гадал, смогу ли вверить свою судьбу незнакомцу, настанет ли день, когда я решусь окликнуть незнакомца, проходящего мимо ворот, и попросить: «Эй, брат, прохожий, друг-странник, зайди и спаси меня».

Я постепенно утратил надежду на то, что Якуб-и Снавбар придет, возьмет меня за руку и в конце концов вернет живым существом обратно в мир. Я уверился: он намерен держать меня здесь вечно. Я неведомым образом превратился в узника его одержимости философией. В ту ночь, когда я попросил Икрам-и Кева меня спасти, я твердо решил отправиться в бескрайний внешний мир, чтобы узнать судьбу Сарьяс-и Субхдама и понять, что произошло за двадцать один год моего отсутствия. Не думайте, что я вернулся в мир из каких-то корыстных побуждений. Я хотел попасть туда, чтобы сбросить с плеч груз долгих лет в пустыне. Я вернулся зрителем, готовым совершить одно последнее странствие, а потом умереть, или бывшим садовником, вознамерившимся бросить последний взгляд в гущу давно им покинутого сада. В ту ночь я сказал Икраму:

– Спаси меня от песков, от пустыни. Я прошу тебя.

Я был совершенно уверен, что он меня не поймет.

Он, глядя на меня по-детски доверчиво, спросил:

– И что ты сделаешь с Якуб-и Снавбаром?

Вместо того чтобы ответить, я сказал:

– Мое имя Музафар-и Субхдам. Я хочу спастись от здешней тишины.

Услышав эти слова, он опустил свое оружие и промолвил:

– Аллах свидетель, Музафар-и Субхдам был одним из первых мучеников революции. Ты что такое говоришь? Музафар-и Субхдам давно умер.

– Верно, – подтвердил я. – Я давно умер. Но разве нет у нас права вернуться к жизни?

Мне пришлось ему все объяснить. Не думайте, что у меня были какие дурные помыслы или конкретные желания. Я просто чувствовал, что он меня не понимает, не осознает, о чем я говорю. Он слушал меня до рассвета, а я слушал его. Ему непросто было вникать в смысл моих слов. Музафар-и Субхдам был для него именем из древности. Одним из тех имен, которые раз услышал и больше не услышишь никогда. Он явно когда-то слышал и мою историю, но толком не помнил. Ему не показалось удивительным, что после двадцати одного года в пустыне я оказался в заточении в этом доме, зато его удивило, что я ничего не знаю. Он рассказывал о многих битвах, про которые я даже не слышал; про города, которых раньше не существовало; а я рассказывал про города и деревни, названий которых раньше не слышал он. За годы моего заточения были разрушены сотни городов и деревень. Когда он упоминал об уничтожении некоторых из них, я вскакивал и бил себя руками по голове; когда он говорил про полное и внезапное истребление жителей других городов и деревень, я принимался колотить себя как умалишенный. Он никак не мог понять, почему я так горюю из-за гибели и коллективного умерщвления людей, которых лично никогда не знал.

Но нет, друзья мои, я вовсе не думал, что Икрам-и Кев жестокий человек. Был он невероятно сердечным и доброжелательным, воистину сострадательным. Клянусь этими водами, что не было у него ни единого человеческого недостатка, просто он вырос в эпоху, когда люди утратили способность поражаться катастрофам. Всю ночь он рассказывал мне про разрушения, смерти и войны, а я раскачивался взад-вперед, пытаясь унять боль, точно старая лодка, что переваливается с борта на борт, колеблясь между жизнью и смертью. Он говорил о мире, не имевшем ничего общего с тем, который я когда-то покинул. Тот мир мне представлялся подобием рая. И хотя я год за годом засыпал песком его многоцветье, чтобы забыть его и перестать раниться о его красоту, то, о чем повествовал мне Икрам, было подлинным адом.

Целую ночь он рассказывал мне истории уничтожения, переходя от одной повести о внезапной гибели десятков тысяч людей к следующей. Он не умолкал до рассвета, повествуя о канувших городах, о чуме и холере; о вымирании множества племен и кланов; об исчезновении птиц и сотен видов цветов; о падении и гибели звезд, о рождении городов из пепла предыдущих. Пришло утро, а я все продолжал невольно раскачиваться, он же по-прежнему говорил своим холодным, низким, невозмутимым голосом. Ни испуга не было в его словах, ни равнодушия. Он был свидетелем всех этих ужасов, и его по-детски чистый вид не вязался с выражением глаз, в которых мелькали страшные тени. С первым лучом зари он собрал свои пожитки и стремительно удалился, будто спугнутый призрак.

Я произнес с мольбой:

– Не покидай меня. Возьми с собой. Спаси. Ты же спасал людей, правда? Спаси и меня. Мне многое нужно сделать. Многое узнать.

Он не стал меня дожидаться. Уже с порога, напоминая крупную исступленную птицу, поднятую выстрелом на крыло, он сказал:

– Музафар-и Субхдам, никто не должен знать, что я был здесь. Мне это может стоить жизни. Я еще приду к тебе. Я сильно задержался, мне пора.

Договорив, он скрылся за воротами.

Поначалу он мне показался видением. Не однажды случалось такое за долгие годы в пустыне. Раз за разом я просыпался среди ночи и видел, что надо мною парят, беседуя, какие-то существа или люди, принявшие форму воды, вихря, черного кристалла, белой пены. Они приходили поговорить со мной про ветер, луну, Судный день, про дождь и слякоть. Именно поэтому после его ухода я подумал: вся эта ночь была просто галлюцинацией, темным вымыслом. Но, к величайшему моему удивлению, едва следующей ночью сгустилась тьма, он вернулся.

На нем была та же одежда, та же зеленая кепка[15]15
  Вероятно, речь идет о головном уборе пешмерга. – Примеч. науч. ред.


[Закрыть]. И оружие при нем было то же. Он спросил прямо с порога:

– Зачем ты ищешь свободы? Чего от нее хочешь? Что нам дала свобода? Чего ты от нее ждешь?

Похоже, он весь день только обо мне и думал.

Я ответил:

– Я хочу отправиться на поиски Сарьяс-и Субхдама. Тебе все ведомо. Ты обыскал каждый уголок этой страны. Скажи, не доводилось ли тебе услышать имя Сарьяс-и Субхдам? Не ты ли сказал, что каждому положено иметь хоть одного близкого друга, который все еще жив? Не ты ли пришел в этот лес в поисках друга? Сарьяс-и Субхдам был моим сыном.

Когда я упомянул имя Сарьяс-и Субхдама, вся краска отхлынула от его лица. Он задумчиво произнес:

– Так Сарьяс-и Субхдам был твоим сыном? Правда?

Я ответил:

– Если и есть у меня желание вернуться в мир, вновь поселиться рядом с живыми, так только из-за Сарьяса. Сарьяс-и Субхдам был моим сыном. Ты ведь знаешь его, правда? Правда?

Он грустно ответил:

– Нет, я его не знаю. Никогда не знал и не встречал, но точно знаю, что его нет в живых. Сарьяс-и Субхдама давно убили. Полностью мне его история неведома, но ведомо, кто ее знает.

Так мне в руки попал первый ключ. Я сказал:

– Икрам-и Кев, забери меня отсюда. Я хочу побывать на его могиле. Мне нужно отсюда выбраться. Помоги мне.

Странным он оказался человеком. Он сказал:

– И куда ты собрался? Ведь ты не знаешь никого в этом мире, у тебя нет ни дома, куда ты бы мог вернуться, ни друга, который тебя приютит; имени твоего в этом мире больше не существует. Уверяю тебя, мир убежден, что ты умер. А кроме того, если Якуб-и Снавбар тебя обнаружит, он превратит твою жизнь в ад. И у меня нет убежища, куда я бы мог тебя отвести.

Я вскричал, точно рассерженный дервиш:

– Но у меня есть земля, ночь, день, тень и свет. Передо мною мир во всей его бескрайности. В нем тысячи полей, готовых меня кормить, тысячи деревьев, готовых меня приютить, тысячи ветров, готовых меня прятать. Я друг вселенной, могущественных небес, ветра, лунного света.

Он ответил:

– Ты не понимаешь. Он тебя найдет. У него люди повсюду. Бесполезно.

Я выкрикнул в ночь во всю силу легких:

– Верно, нет у меня ни друзей, ни пристанища, но деревья или воды примут меня к себе, или пещера приветит. Мертв я только по официальным сводкам. Мертв я только в глазах закона, что правит миром. Но я не мертв для сокровищницы природы: вода, птицы, деревья и облака меня не забыли. Мне есть место в этой вселенной. Есть моя доля в пшенице, что прямо сейчас растет на полях. В воде, что питает мух и волков, тоже есть моя доля. Не такой уж я неприкаянный. Найдется мне и кров, и укрытие, найдется кому поделиться со мною пищей.

Икрам-и Кев невозмутимо выслушал и сказал:

– Что ж, но ты должен знать одно: в тот день, когда ты отсюда уйдешь, все изменится. Ты ввяжешься в непримиримый конфликт. Чтобы вступить в войну, нужно заранее подготовить укрытие.

Прислушайся к моим словам, Музафар-и Субхдам, я действительно хочу помочь, но тебе понадобятся крыша и четыре стены, понадобится жилье. Природа все дает человеку: ветер, ночь, сад. Все, кроме жилья. Человек без жилья бесправнее бродячей собаки. Собственно, все, что дает человеку природа, для того и предназначено, чтобы он построил себе жилье.

Я ответил:

– А кто сказал, что мне нужно жилье? Оно у меня было двадцать один год. Я хочу отныне жить под дождем, в свете луны и общаться с единственным собеседником – вселенной.

Он помолчал. На лбу у него выступила капля пота, пота усталости. Он напоминал большую покорную лошадь, что жарким вечером смотрит из окна во тьму, будто бы с чем-то прощаясь. Ему было жарко и душно, а мне холодно. Когда он вновь поднял глаза, я осознал, что он глубоко задумался. Думая, он всегда прикрывал глаза и потел.

Он сказал:

– Нынче еще не та ночь. Рано трактовать твою свободу. Люди всегда с этим торопятся.

Вот так я и впал во все те грехи, от которых меня хотел уберечь Якуб-и Снавбар. Икрам был чист. Долгие годы участия в войнах не смогли запятнать изумительную непорочность его сердца. Его великанская фигура, его невозмутимость, внезапно перерождавшаяся в панику, навечно перед моим мысленным взором. Где бы я ни оказался, перед сном я всегда думаю о нем. Утром, прежде чем встать, вижу его образ. Стоит мне увидеть прозрачную чистую воду, я тут же о нем вспоминаю. Как будто Аллах предпринял особое усилие, чтобы сотворить его душу.

В конце, с тихим смешком – такой слышишь от человека, что минует тебя на улице и тут же растворяется в темноте, – он произнес:

– Свобода – это ладно. Но допустим, я тебя вытащу, а ты потом не вынесешь ночи, ветра и бурь, и дерево тебя не приютит, и лунный свет не спрячет – что тогда? Куда ты подашься?

Я тут же выкрикнул ему в ответ:

– Вернусь в пустыню… к пескам… или в любое вечное пристанище… Послушай, Икрам-и Кев, мне суждено странствие, и я должен его совершить. На меня возложена миссия, и я должен ее выполнить. Так и никак иначе. Есть причина тому, почему за двадцать один год я не умер. Есть предназначение в том, что мы с тобой здесь встретились. Это не судьба, а нечто более странное. Математически вычисленное. Если бы ты сюда не пришел, то в иную ночь, в ином году иной человек прошел бы мимо. Мимо рано или поздно пройдет заблудившийся охотник, и я окликну его: «Эй, друг, возьми меня с собой».

Он невозмутимо ответил:

– Зря ты тешишься такими фантазиями. Дорогу сюда знаем только я и он. А все остальные заплутают среди деревьев. И судьбы не существует. Дом этот – самое тайное и странное из всех укрытий. Недолгое время я был единственным, кому он доверял. Он держал меня за бессловесного болвана, которого можно наказать за то, что он задал не тот корм его лошадям, накормил соловья не теми зернышками проса, а кроликов – не тем салатом. Много лет назад, вскоре после победы революции, я стал его телохранителем. Я не думал, что кто-то захочет его убить, ведь у него были хорошие отношения с вождями всего мира. Так вот, они все хотели его убить. Однажды вечером он так сурово наказал меня за гибель одного из кроликов, что я заплакал. Никогда до того не плакал. Никогда – в суровых битвах, вооруженных стычках, переходивших в рукопашную, при газовых атаках – так не страдало мое самолюбие. Я его ненавижу. Он и его друзья забрали себе все, абсолютно все. Нам осталась единственная тайна, единственное, куда им не добраться: наши души, наши внутренние миры. Не надейся, что природа тебя спрячет, – он могущественнее природы. Правители, партии – все они могущественнее природы.

Я тогда еще не знал, что он имеет в виду. Думал, что эти безысходные слова у него исторгают некие внутренние терзания, нечто никак не вяжущееся с его жизнерадостным лицом и зорким взглядом. Он не держал обиды: горе его было столь же прозрачным, как горе рыбы. В определенном смысле в ту ночь мы оба с ним родились заново. Он, бывало, говорил: «В этой стране не осталось войн, в которых можно сражаться с чистой совестью».

Позднее у меня появилось чувство, что, поддерживая меня, он мысленно возвращается к своим давним фантазиям о том, что мир все еще способен быть прекрасным. Родом он был из одного из уничтоженных городов. Во время вооруженного восстания некоторое время работал в подпольной типографии в горах[16]16
  В период столкновений с иракскими правительственными войсками курдские бойцы прятались в горных пещерах, оборудованных для жизни и борьбы. – Примеч. науч. ред.


[Закрыть] где познакомился с юношами, которые потом погибли, исчезли, намеренно пропали, так или иначе. Ему же ангел-хранитель даровал способность очаровывать речами. Он решил сосредоточиться на делах менее значимых. Был он простым человеком, пришедшим после длительных размышлений к выводу, что не сможет он создать ни армию, ни вооруженный отряд. Близкие отношения с вождями дали ему возможность поддержать кого-то из тех, чьи души были истерзаны. Подобно бессчастному путнику, искал он тех, кому мог помочь по мелочи. Бесстрастно рассказывал он мне про разрушения и уничтожение, без тени гордости повествовал о тех, кого спас от бурь, голода, тюрьмы, натиска. И когда он говорил, в его печальных глазах поблескивала тайна более сокровенная, чем сам он сознавал.