Текст книги "Последнее гранатовое дерево"

Автор книги: Бахтияр Али

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

– Убей его, Маршал! Убей!

И тут он внезапно опустил руку. Уверен – не чтобы убить. Нет, руку он опустил, чтобы выронить нож и плюнуть на землю, как делал всегда, прежде чем повесить голову и произнести: «Сегодня самый глупый день в мире».

И тут прозвучал второй залп.

По сей день неведомо, кто стрелял. Полицейские утверждают – один из торговцев, из сумятицы, царившей вокруг тачек. Я всем святым клянусь, что даже не знаю, что сказать. Я не смотрел ни на кого, кроме Сарьяса. Всемогущий Аллах, мне показалось, что я успел разглядеть каждую попавшую в него пулю, каждую из четырех. Две вошли в левое плечо, одна в правое, еще одна осталась где-то между желудком и грудью. Торговцы утверждали, что стрелял один из полицейских, но кто именно, неведомо никому. Сарьяс повалился на землю с криком:

– Великий Аллах, в меня все-таки попали!

Я подбежал к нему первым, пристроил его голову у себя на коленях. Полицейские раз за разом стреляли в воздух, пытаясь пробиться сквозь строй тележек и продавцов. Адам, весь залитый собственной кровью, все еще не верил, что Сарьяс ранен.

– Ну же, кто-нибудь, помогите отвезти его в больницу, живо! – крикнул я.

Сарьяс посмотрел на меня с улыбкой и сказал: – Нет, не нужно меня в больницу. Я прошу тебя. Аллах всемогущий, как он был прекрасен! Большинство торговцев кричали от страха, но некоторые уже подбежали к Сарьясу – поверить не могли, как тяжело он ранен. По лицу моему струились слезы, и я все звал на помощь. Адам Марджан присоединился ко мне, хотя и не мог встать, и вскоре все уже сгрудились вокруг нас и тоже кричали. В конце концов Сарьяс взял меня за руку и попросил:

– Отнесите меня к сестрам в белом.

– Мы отнесем тебя к врачу! – выкрикнул я в ответ.

Трое торговцев вытащили «Поднос Кажаль» из свалки тележек и сказали:

– Его нужно в больницу. Такси сюда не проедет. Все забито.

Мне показалось, что он уже умер. Он в последний раз обратил к нам свой взор и попросил:

– Отнесите меня к сестрам.

Мы уложили его на тележку и покатили ее, двести с лишним уличных торговцев шагали по сторонам, скандируя:

– Маршала убили! Маршал погиб!

Велик Аллах на земле и на небе! В тот час, лежа на тележке, он действительно казался великим человеком. Было в нем нечто совсем не похожее на былого Сарьяса, как будто в последний свой час он превратился в существо, достойным которого не были ни земля, ни небо.

Жино часто делал паузы в своем рассказе и приговаривал:

– Аллах, только не возлагай вину на меня. Пожалей меня, Аллах. – По его понятиям, рассказывать о чужой смерти и исходе души было великим грехом. После смерти Сарьяса Жино стал очень религиозным.

Глаза его наполнились слезами, он прервал свое повествование и произнес:

– Да пребудет с ним милосердие Аллаха. Если б он дожил до сегодняшнего дня, он посмеялся бы над моими слезами.

И Жино продолжил:

– Мы добрались до больницы, казалось, что он уже мертв. Его тут же увезли от нас в какой-то темный коридор. У входа в больницу собрались сотни уличных торговцев, все в слезах. Никого не любили так сильно. Мы все забыли, что он был таким же нищим уличным торговцем, как и все мы. Не знаю, как это выразить, но мы с первого дня видели в нем особенного человека. Как будто – да простит меня Аллах – он мог изменить нашу жизнь, что-то в таком роде. Прошло два часа, вышла молодая медсестра и сказала:

– Кто его родные? Пусть зайдут и заберут.

Я ответил:

– Родной я. Ближе никого нет. Отдайте его мне.

Субханаллах![34]34
  Молитвенная формула, доел. «Преславен Аллах». – Примеч. науч. ред.


[Закрыть] – одному Аллаху назначать точный момент смерти. Когда мы его забрали, его уже объявили умершим, но это было не так. То ли врачи ошиблись, то ли просто не захотели его лечить. На улице он снова открыл глаза и сказал:

– Я же просил – отвезите меня к сестрам в белом.

Я поцеловал его в лоб и пообещал все исполнить.

Мы повезли его через город к югу, нас было тысячи, торговцы с тележками, мы заполняли улицы шумом. Прохожие задавали вопросы, а мы отвечали:

– Убили Сарьяс-и Субхдама, Маршала с тележкой, Профессора наших темных ночей.

Никто в городе его не знал, кроме нас. Добравшись до дома сестер, мы обнаружили, что они высовываются из окна верхнего этажа, а волосы их ниспадают до самой земли. Аллах всемогущий, Тот, что отвечает на все наши призывы, в глазах их стояло безумие, слепящее горе, этого ни один из нас не забудет. Вы себе и представить не можете настолько печальные глаза. Девушки обвили Сарьяса руками и волосами, а он прошептал:

– Я не умер. Отнесите меня в дом, пока совсем не стемнело.

Мы с Адамом Марджаном обратились к торговцам:

– Сарьяс-и Субхдам еще жив. Добрая весть, добрая! Не будем толпиться, дадим ему отдохнуть. Да пошлет Аллах ему исцеление!

Торговцы начали расходиться. Многие растеклись по окрестным проулкам, другие уселись у обочины дороги. Наконец мы с Адамом и сестрами в белом занесли его в дом. Он потерял много крови. И произнес, будто обращаясь к нам от порога смерти:

– Когда спустится тьма, мы уйдем все пятеро.

Я в первый момент подумал, что он бредит, но через некоторое время он с усилием открыл глаза, стиснул руками грудь и сказал:

– Не знаю, что такое, – у меня как-то странно болит сердце. – Он чуть помолчал, а потом добавил с улыбкой: – Жино, сегодня мы отправимся к последнему гранатовому дереву мира. Я хочу умереть там. Прости, что ничего тебе о нем не говорил. Ты должен сегодня же меня туда отнести и похоронить под ним. Оттуда мне все будет видно.

Эту ночь Сарьяс провел в теплой покойной постели, время от времени он открывал глаза и говорил:

– Скажите, когда спустится тьма. Мы все впятером отправимся к гранатовому дереву.

Друзья, я знаю, это старая история. Каждому хочется, чтобы его похоронили под деревом, или у подножия горы, или на речном берегу, или в уголке сада. Некоторые не чувствуют близости смерти и не успевают обдумать, где им лучше умереть, другие же до последнего вздоха не верят в то, что смертны. Мне кажется, это прекрасная мысль – подумать о месте своего последнего упокоения, иметь право выбрать, где тебя похоронят, а не лежать на кладбище с сотнями тысяч других. Представляется мне, что Сарьяс много долгих ночей обдумывал собственную смерть; он жил во времена, когда смерть была повсюду. В тот день, когда его сразили пули, он думал не о смерти, а о том, где бы ему хотелось умереть. Уверен, что собственная жизнь предстала ему коротким фильмом, вроде тех, которые он смотрел в видеосалонах или в старых обветшавших кинотеатрах, куда ходил с друзьями.

Компания юнцов воспитанно усаживалась в середине ряда с пакетиком семечек, а в конце фильма все утирали слезы.

Жино рассказывал о смерти Сарьяса, его одежда была запятнана краской, руки в белых пятнах, и он не сомневался, что Сарьяс мечтал о прекрасной смерти, достойной великого человека. Жино продолжил:

– Когда спустилась тьма, Сарьяс усилием воли заставил себя встать на ноги. Мы хором твердили, что ему нужен покой, но он не слушал. Слабый, изнеможенный, глаза закрываются – но он произнес:

– Если вы мне откажете, я пойду один.

То было его последнее желание. Он много часов боролся со смертью, чтобы добраться до заветного места. Я попытался нанять джип, но все водители нам отказывали, едва узнав, что речь идет о раненом из дома сестер в белом. Некоторые, прежде чем уехать, плевали на землю или грязно ругались. В конце концов пожилой шофер в тюрбане согласился нас отвезти – разрываясь между желанием прикарманить предложенные мною деньги и рисками такого путешествия.

Его трясло с первого момента, он с трудом удерживал руль. Сестры с самого начала в нем сомневались, но выбора у нас не было. Никто другой не согласился ехать в горную глушь такой безысходной ночью. Мы с огромным трудом пристроили Сарьяса сзади между двумя сестрами, накрыли его одеялом; мы с Адамом Марджаном сели впереди. Адам непрестанно плакал и изрыгал богохульства. С той ночи пути наши разошлись, жизни потекли по двум разным руслам: он стал коммунистом, а в моем сердце вспыхнул божественный свет. Адам страшно мучился и от боли терял терпение. Тем не менее не отступался от своего решения: остаться с Сарьясом, пока тот не испустит дух. Рыдания Адама еще сильнее напугали водителя.

Когда мы сели в машину, глаза Сарьяса были закрыты, губы страшно посинели, а ладони, шея и веки потемнели. Он сказал водителю:

– Отвезите нас на дорогу у Севазе, у подножия горы в Шехали-Харме-Шин.

Я знал, что это очень опасные края, там полно бандитов и одиноких стрелков из деревень, где кипят межплеменные распри. Продвигались мы небыстро, сомнения водителя все нарастали. Он когда-то разводил в том краю лошадей и мулов и знал его хорошо. Через час он остановился прямо на дороге, будто увидев призрака. И произнес, дрожа от страха:

– Хотите, я отвезу вас обратно в город? Если нет, подожду здесь, а вас через час наверняка подберет один из контрабандистов – они приезжают сюда на тракторах за товаром.

Благой Аллах, какими оскорблениями осыпали его сестры! Адам Марджан рыдал, я сидел, обняв Сарьяса, и умалял водителя не бросать нас в этом богом забытом месте, тем более что с нами две женщины. Не помогло. В душу его въелось нечто даже более могущественное, чем алчность. Он с самого начала был перепуган: белыми одеждами сестер, которые напоминали двух падших ангелов, их мощными фонариками, кровью на теле Сарьяса, завываниями Адама и моим слепящим отчаянием. Он бросил нас на обочине дороги.

А нам, клянусь Аллахом, совсем не хотелось возвращаться в город. Я раз за разом целовал Сарьяса и твердил:

– Я доставлю тебя к последнему гранатовому дереву, даже если мне придется нести тебя на руках.

Когда он кашлял, из ран его сочилась кровь. Тут он открыл глаза и спросил:

– Просто скажи: ты видишь звезды?

– Звезды вышли, Сарьяс, – ответили мы хором.

– Нынче темная ночь человеческого безразличия и бессердечия. Мне кажется, сам Аллах нас оставил, как будто мы, его создания, настолько сбились с пути, что ему уже не до нас.

Адам, весь израненный, ходил туда-сюда, повторяя:

– Да кому сдалась эта несправедливость, кому?

Наконец появился трактор, за рулем сидел молодой человек, ладони и запястья у него были все в татуировках – верный признак, что он не из религиозных. Остановившись рядом с нами, он громко расхохотался в ночной тиши и спросил:

– У вас там чего, труп? Его змея укусила или аппендикс лопнул?

Он решил, что нам нужно в город. Непросто оказалось ему объяснить, что нам нужно доставить на место раненого, который хочет умереть в горах.

– Хочешь умереть – давай. Зачем всех так изводить-то среди ночи? – обратился он к Сарьясу. – Мне до тропы на Севазе не нужно, – добавил он, – но я вас довезу до другой тропы, оттуда вам через равнину, через час окажетесь у ручья, а там начинается подъем на Шехали-Харме-Шин.

Он запустил нас в кузов, а сам сел впереди и запел. Когда мы двинулись в путь, он обернулся и сказал:

– Самая та ночь, чтобы умереть. Дождя нет. Я страшно боюсь умереть под дождем. Если кто в этой стране ненавидит дождь, так это трактористы. Аллах милостив, хоть дождя нет.

Никто из нас понятия не имел, где искать последнее гранатовое дерево мира. Сарьяс лишь попросил оповестить его, когда мы доберемся до подножия горы. В кузове трактора он потерял много крови, состояние его стремительно ухудшалось. Сестры в белом опять заплакали. Я чувствовал – Сарьяс хочет нам что-то сказать, вот только голос его тонул в реве трактора и пении тракториста. Наконец мы сошли у края большого поля, Шадарья и Лавлав достали фонарики. Тракторист объявил:

– Я за перевозку мертвяков беру двойную цену. Уже четыре года работаю на этом маршруте, правило есть правило. Большинство трактористов мертвяков вообще не берут. Я не Азраил и не вожу на небо бесплатно.

Да уж, эта ночь изменила меня навеки. Я осознал, что люди живут в чащобе тирании. Мы соорудили из одеяла какие-никакие носилки, положили на них Сарьяса и зашагали в темноте по пустынной равнине. Никто из нас понятия не имел, на какой именно вершине находится гранатовое дерево. Нам раз за разом приходилось опускать Сарьяса на землю и спрашивать у него, куда дальше. Он с усилием открывал глаза, стонал от боли, но говорить уже не мог. Мы все шли, но без всякой цели. Девушки непрерывно плакали на ходу, их белые платья были разорваны в клочья колючками терновника. Не знаю, когда именно душа его покинула тело, но он будто бы знал, что не доберется до последнего гранатового дерева мира, под которым хотел умереть. Мы увидели в этом знак, что ни одно из наших желаний, больших и малых, никогда не осуществится. Мы все четверо брели вслепую, ходили кругами – ни света, ни просветления, ни божественного промысла.

Он умер там, в одеяле, а мы не обрели ни пути, ни надежды. Положили Сарьяса на землю посреди равнины, сели вокруг и разрыдались. Раскрыли ему объятия, целовали его, взывали к Аллаху, но не было отклика на наши вопли, лишь кружили вороны и безжалостно зудели комары. Наконец наши слезы иссякли.

Доставить его обратно в город мы не могли: нельзя же было убивать его дважды. Мы знали, что никогда не найдем последнее гранатовое дерево мира, и решили захоронить его на пути туда, а не на кладбище – он бы этого не хотел.

Я долго шагал сквозь море комаров и стрекот сверчков и наконец набрел на деревню, где удалось взять на время кирку и лопату. Ночь делалась все темнее. Я плохо понимал, как найду обратный путь по пустой равнине – на ней не было ни единого дерева, чтобы послужить ориентиром. Однако в ту ночь Аллах вселился в мое сердце и указал мне путь – указывает и поныне. Он держал меня за руки на пути в деревню и обратно. Я ощущал Его присутствие в своем сердце. Не сомневаюсь, что Аллах любил Сарьяса, мальчишку, у которого, несмотря на задиристость, была добрая и непорочная душа.

Одному мне ведомо, с каким священным трепетом он относился к женщинам. Да снизойдет на него милость Аллаха и воздастся ему по чистоте его, наряду со всеми праведными и приверженцами Пророка.

Субханаллах, субханаллах, когда я вернулся, сестры в белом распевали песни, от которых прослезился бы и камень. Я обхватил их руками и сказал:

– Сестры, не плачьте. Аллах простит ему его прегрешения. Я это знаю точно. Аллах был со мною рядом на пути сюда. Он любит Сарьяс-и Субхдама, Профессора темных ночей.

Первым за кирку взялся Адам Марджан, несмотря на свои увечья. Потом я принял ее у него, ударял в землю и плакал, потом он продолжил, плакал и дробил почву. Могила была недостойна Сарьяса. Ни надгробного камня, ни метки – точь-в-точь как его странная и бессмысленная гибель. Мы забросали его землей и вернулись в город.

Постановили, что на следующий день купим надгробье и наймем парочку автобусов, чтобы отвезти туда уличных торговцев. Придем к нему на могилу, забросаем ее цветами. До города мы добрались в слезах, попрощались друг с другом, уснули. Но я вас уверяю: та ночь, самая долгая в моей жизни, не завершилась. И не завершится никогда.

13

Во вторую мою ночь на свободе сестры в белом отвели меня на могилу Сарьяс-и Субхдама. Я тогда еще не осознал, что Сарьяс не один на земле, что есть еще и второй, и третий.

Ночь выдалась такой ясной, что мы шли мимо задремавших ферм без всякого фонарика. Можете не спрашивать, что я ощущал. Горе мое было не просто горем отца, пришедшего на могилу сына после двадцати одного года в заключении, но и горем крестьянина, вернувшегося на сожженные поля, куда вложено много труда. Луна взошла над моей бессмысленной жизнью и его бессмысленной смертью. Звезды перемигивались над его и моей несостоявшейся жизнью. Ни его гибель, ни мое долгое заточение не вызвали, похоже, никаких изменений в этом мире. В этих полях царила смерть, как будто жизнь, подобно невсхожему семени, так и не смогла здесь укорениться.

Меня поразила тишина: здесь не ощущалось примет человека. Место было столь же отдаленным, сколь и бесплодная пустыня, где я провел годы изгнания. Но вы не подумайте, что я витаю в неведомых облаках, что на уме у меня одни лишь эти темные годы. Могила была крошечная, будто птичья. А вокруг расстилалась такая бескрайняя пустошь, что тени от камней в изножье и изголовье тянулись в бесконечность. И мнилось мне, что с таким горизонтом без конца и без края у Сарьяса очень много места, чтобы озирать вечность.

В последние годы на могиле бывали только Шадарья и Лавлав. Я склонился, поцеловал надгробие.

– Сарьяс-и Субхдам! – позвал я. – Это твой отец. Слышишь меня? Когда меня двадцать один год назад заточили в тюрьму, тебе было всего несколько дней от роду. Ты меня никогда не видел, даже и не думал обо мне до сих пор, но сегодня выслушай меня.

Две сестры безмолвно сидели на тернистой почве рядом с могилой. Я провел с ними два дня, оставаясь по большей части в пределах своего одиночества. Непросто мне оказалось раскрыться. Увидев, насколько я безутешен, они напугались.

Я успокоил их, сказав:

– Нет-нет, славные девушки, это не горестные стенания. Нет, любезные, я просто должен кое-что сказать своему покойному сыну, ему совершенно необходимо это узнать. Я уверен, что он меня слышит, что он чего-то дожидается на этой бескрайней равнине, где каждый человеческий звук и шепот обретает собственную ценность. Он, может, меня не узнает, но мои вопли помогут ему осознать, что кто-то давно уже пытается с ним связаться. Важно, чтобы он понял: человек не один во вселенной, и не нужно ему бояться холода и безмолвия этой равнины. Он должен узнать, что я постоянно к нему стремился, все двадцать лет и один год тянулся к нему из темницы. Он должен узнать, какая это нечеловеческая несправедливость: что встретились мы только здесь, в этом безжизненном поле.

Я приложил ухо к надгробию и продолжил:

– Аллах всемогущий, он меня слышит, я в этом уверен. Подойдите, прикоснитесь к могиле: в ней движение.

Я чувствовал движение под надгробием. Некая душа пыталась вырваться из оков; заглушенный крик, сдерживаемое трепетание – нечто рвалось наружу. Я закричал, рывки в могиле стали сильнее.

Сестры попытались меня остановить:

– Музафар-и Субхдам, вы его мучаете. Ваши крики нарушают его сон. А если он проснется, раны вновь заболят. Тш-ш, Музафар-и Субхдам, успокойтесь.

Слегка притихнув, я ответил:

– На этой равнине, среди грязи, терний и чертополоха, воссоединились отец, пришедший с пустыми руками, и сын, принявший бессмысленную смерть. Взгляните – насколько хватает глаз, над нами раскинулся купол отсутствия смысла, свод абсурда, огромный полог тщеты.

Меня пугали бескрайнее запустение, бездушный свет, в котором мы с ним встретились. Что мы могли сказать друг другу? Жили и умерли мы по-разному. И не могли обменяться ни словом. За нас говорили тишина и пыль, которую несло отовсюду.

В ту ночь я осознал, какие пропасти горя оставляет за собой отсутствие человека, насколько важное место каждое человеческое существо занимает в этом мире. Едва родившись, мы начинаем воздействовать на жизни других. Мы становимся звеньями в бесконечной цепи, и стоит разорвать одно звено, с ним рвутся и остальные – и цепи конец. Отсутствие или смерть каждого меняет всю жизнь на земле.

Будь я на своем месте, не облеки меня пустыня в покойницкий саван, вся жизнь могла бы сложиться иначе. Человек – звезда, она не падает просто так. Кто знает, сколько будет звучать эхо после нашего ухода: может, в грядущие времена некто восстанет из нашего праха и поймет, что его опалил жар нашего падения.

В ту ночь я осознал, что могила эта – плод моего отсутствия. Вслушайтесь, я вам говорю: любая смерть меняет смысл всех уравнений на земле. Вот и в моем кильватере осталась целая цепь взбаламученных жизней.

До поздней ночи пытались сестры в белом меня утихомирить, убедить, что я сам жертва, сам пережил много горя. А я бегал по полям босиком, будто дикий зверь, бил себя в грудь, швырял на себя пригоршни грязи. Я наступал на камни и тернии, перепрыгивал через купы травы, и сухая усталая земля под сестрами в белом потеряла меня из виду.

Должен признаться: я не в силах смириться с гибелью Сарьяс-и Субхдама. Ведь только ради него одного я и жил. Я ходил у могилы кругами, кричал как безумец, как раненый ястреб. Не мог я поверить в его гибель. Я перепачкал себя землей и вопил, обращаясь к простору равнин:

– Это не твоя могила! Ты не умер! Я буду тебя искать и найду.

На следующую ночь жизнь моя полностью изменилась. Теперь я называю эту ночь Ночью жизни и воскресения. Именно тогда мне открылось, что в этом мире существуют второй и третий Сарьяс. Той ночи бы не было, если бы не случившееся несколько лет назад.

Однажды вечером, в радужном настроении, Мухаммад-и Дилшуша слушает песни по заказу на радиостанции, принадлежащей одной из политических партий. Дикторша подчеркнуто любезным тоном сообщает:

– Эту песню Сарьяс-и Субхдам посвящает Васте Маджиду, его жене Бахе и их дочери Шилан; Гафуру и Реханаху по случаю их свадьбы, всем пешмерга Двадцать первого батальона и маму Абдулле[35]35
  Здесь: дядя Абдулла. «Мам» – дядя по отцовской линии (курдск.). – Примеч. науч. ред.


[Закрыть] с рынка поношенной одежды.

Мухаммад-и Дилшуша уверен, что только что слышал имя Сарьяс-и Субхдама – он заказал песню группы «Камкары»[36]36
  «Камкары» – курдский семейный музыкальный ансамбль из города Сенендедж, столицы провинции Курдистан (Иран). – Примеч. науч. ред.


[Закрыть]. Однако, насколько известно самому Мухаммаду, у Сарьяса нет ни друзей, ни родных – никого, кому можно посвятить песню.

С этого и начинается загадочная история. Мухаммад-и Дилшуша прекрасно знает, что Сарьяс-и Субхдам имя крайне необычное, вряд ли его могут носить два разных человека. А поскольку Мухаммад одержим тайнами, этот незначительный факт сразу же привлекает его внимание. Он получает толчок в направлении моря загадок, которое в итоге поглотит и его, и всех нас.

В тот вечер Мухаммад-и Дилшуша шагает, побрякивая кольцом для ключей, в сторону той части базара, где кучкуются продавцы с тележек. Перекрывая вечерний гомон торговцев фруктами, он интересуется у Сарьяса, заказывал ли тот по радио песню. Сарьяс, у которого отродясь не было радиоприемника, удивленно сообщает, что он давным-давно вообще не слушает такие передачи. Выслушав умопомрачительный рассказ Мухаммад-и Дилшуша, Сарьяс отвечает со смехом:

– Не может быть. Не существует на свете других Субхдамов. Один я во всем мире зовусь Сарьяс-и Субхдамом.

Мухаммад-и Дилшуша окончательно приходит к выводу, что за этим именем сокрыта великая тайна. Не забывайте, он одержим тайнами. Он ищет их повсюду, даже подвергает себя опасности, высматривая за каждой занавеской нераскрытые тайны. Он говорит Сарьяс-и Субхдаму:

– Существует другой человек с таким же именем, и твоя тайна связана с его тайной.

Уверен, что у Мухаммад-и Дилшуша не было никаких доказательств, он сказал это с одной целью: привлечь внимание Сарьяса.

В тот же вечер они доходят до радиостанции и просят дикторшу показать им письмо Сарьяс-и Субхдама. Дикторша с обычной своей благожелательностью отыскивает листок цветной бумаги, присланный человеком под этим именем. Но кроме того, что она уже прочитала в эфире, в письме нет никаких сведений. Мухаммад-и Дилшуша не сдается и с помощью отца отыскивает базу Двадцать первого батальона в поселке на окраине города.

Поздно вечером того дня над старой военной базой дует ветер. В комнатенке, забитой лопатками, жестяными мисками и вскрытыми мешками с гипсом, происходит очень странная вещь. Сарьяс-и Субхдам оказывается лицом к лицу с Сарьяс-и Субхдамом – и это событие потрясет мою жизнь до самых оснований.

Вы обязательно заметите, что с этой точки история наша кардинально меняет направление, внятный сюжет завершается, а нам суждено затеряться среди людей и зеркал. Отныне нам придется каким-то образом различать разных Сарьясов, так что того, который первым появился в нашей истории, мы будем называть Сарьясом Первым, а другого – Сарьясом Вторым.

Странная и опасная эта ночь в жизни двух мальчишек, внешне совсем не похожих друг на друга, но носящих одно и то же имя. Оба полные сироты, оба выросли, кочуя из семьи в семью, у каждого с раннего детства лежит в кармане стеклянный гранат.

Мухаммад-и Дилшуша, который стоит за всеми этими открытиями, будит Сарьяса Второго – тот лежит в кровати – и спрашивает:

– Зачем ты отправил письмо на радио? Кто ты такой, откуда родом? Где вырос? Чем занимался раньше? Чем занимаешься теперь?

Сарьяс Второй, светлокожий, с медовыми глазами и нагловатым бегающим взглядом, ко всем относится с подозрением. Начнем с того, что он понятия не имеет, что происходит. Плеснув в лицо воды из старой бочки, он говорит:

– Не похоже это на вечер. Скорее какое-то неприятное утро. Да уж, ничего тут такого, что навело бы меня на мысли о вечере. Часто выпадают мне дни, в которых поди разберись. То утро похоже на полдень, то вечер на утро, то утро на полночь. Я в них путаюсь. Сегодня именно такой день.

Первый Сарьяс отвечает с задумчивой улыбкой:

– Странный нынче вечер, верно? А тут еще и мы явились с этой своей самой странной в мире загадкой.

– Я вообще не понимаю, о чем вы говорите, – отвечает Сарьяс Второй, с виду совершенно безразличный, но настороженный.

– Существует другой человек, которого, как и тебя, зовут Сарьяс-и Субхдам. Редкое имя, которое вряд ли досталось бы сразу двоим без особого повода, согласен? Но если ты точно знаешь, кто ты такой, на этом все и закончится. Мы с тобой попрощаемся и уйдем. А если нет, с этой точки начнется что-то совсем новое. Возможно, все это чистая выдумка, миф, который совершенно необоснованно поселился у меня в мозгу, – произносит Мухаммад-и Дилшуша и невозмутимо рассказывает всю историю от начала до конца.

Призадумавшись, Сарьяс Второй осведомляется:

– Если ты тоже Сарьяс-и Субхдам, то кто тогда я?

Непонятное это дело – что между ними существует некая связь. И чем дальше, тем это странное сопряжение делается очевиднее.

Мухаммад-и Дилшуша кладет на стол стеклянный гранат и спрашивает у Сарьяса Второго, видел ли тот когда что-то подобное, знает ли, что эта вещица означает. Сарьяс Второй наконец-то приглядывается к посетителям и озадаченно произносит:

– Нынешний день не такой, как все дни, верное дело, не такой. Ужасный нынче день. – Он берет стеклянный гранат и добавляет: – Это гранат, который я носил при себе с раннего детства, только вот знать не знаю, что в нем спрятано, счастье или несчастье, удача или неудача. Кто вы такие? Ну и день. Дерьмовее некуда день, дерьмовый, как песья задница. Дерьмо, чистое дерьмо. Если ты – я, то я-то тогда кто? Еще один Сарьяс-и Субхдам! Тоже выросший без семьи, владелец другого стеклянного граната, который бережет как зеницу ока. Не пойму, должен ли я тебя обнять или послать к дьяволу – кем бы ты там ни был.

У него блестящие глаза, которые казались бы изумительными на гладком лице, но грубый голос и манеры идут с ними вразрез. С виду он старше двух своих собеседников, старше своих лет.

У Сарьяса Второго время вышло. Ему пора в патруль. Он обращается к посетителям:

– Вы ко мне явились в неподходящее время. Вы будто пырнули меня ножом, взрезали мне сердце, чтобы прооперировать, а потом ушли и бросили меня. Если вы хоть примерно себе представляете, что происходит, поделитесь, но только по-быстрому. Лично я без понятия. Мне, как и вам, тяжело оставаться в темноте, но, как видите, я на службе и долг зовет. Как бы там меня ни звали, Сарьяс-и Субхдам или Дерьмос-и Субхдам, мне нужно брать винтовку и идти. Пусть винтовка за меня и думает. Горы зовут, гости мои, так что уж извините. История странная, но начальству и офицерам в ночном дозоре все это до лампочки. Мне нужно идти и всю ночь нести дозор на одной из холодных вершин.

Он прямо перед ними надевает снаряжение, перекидывает винтовку через плечо и говорит:

– Вы лишили меня покоя. Вот уж не думал, что, заказав песню, попаду в такой переплет. Я – Сарьяс-и Субхдам, и другого быть не должно. Если ты тоже Сарьяс-и Субхдам, кто тогда я? А если он – я, то кто тогда ты? Какая такая паскуда все это намутила? Как такое вообще возможно? Мне пора. Пошел охранять страну, понятия при этом не имея, кто вообще отвечает за порядок в этом все более вонючем дерьме. Тут вокруг такой хаос. Вслушайтесь, братья. Дерьмовые пришли времена, вонючие, как ослиная задница. – Он берет винтовку в руки и говорит: – Увидимся в другом месте, не в этой развалюхе. Нам необходимо встретиться снова. Что-то замутилось. Не пойму, что именно. Нужно это перетереть, но в другое время.

– Нас не учили задаваться вопросом, кто мы есть, – отвечает Мухаммад-и Дилшуша. – А стоит задаться, вся жизнь кренится на сторону. Но в конце концов каждый из нас должен осознать смысл своей жизни.

На пути к воротам они пересекают широкий двор, где пахнет печальной осенью, одинокой пожухлой травой. Это место не принадлежит ни природе, ни человеку, оно разодрано между царством людей и царством животных и диких птиц. Сарьяс-и Субхдам Второй садится в свой автомобиль и отдает им честь через окно.

– До новой встречи, друзья. Настает первая ночь моей тревоги о том, кто я такой. Посмотрите, все небо в этих дерьмовых бессмысленных звездах. Друженьки, друг на друга похожи только самые дерьмовые вещи.

Двое молодых людей шагают домой, дорога кажется бесконечной. Мухаммад-и Дилшуша задумчив, что всегда означает одно: он обуян азартом.

– Сарьяс, – говорит он, – это ложь, что люди не похожи друг на друга, чистая ложь. Мы выросли вместе, наши жизни – зеркальные отражения, как будто где-то далеко-далеко кто-то держит в руках идеальную копию нашей жизни. Все, что происходит в нашей жизни, уже произошло на его конце, как будто все наши страдания проистекают от человека, что нас поважнее, того, чья жизнь ни в ком из нас не воплощается сполна. Все наоборот, каждый из нас – малая часть его страдания. Выходит, то, что вещи похожи одна на другую, никакая не дерьмовая бессмыслица.

Сарьяс, явно озадаченный, отводит лохматые волосы с усталого обветренного лица, время от времени останавливается, чтобы завязать шнурки на поношенных белых кроссовках.

– Почему у цветов есть право быть разными, почему каждой птице позволено петь уникальную песнь, а я обязан спрашивать, кто такой Сарьяс-и Субхдам? Кто из нас есть отражение жизни другого?

Мухаммад тихо отвечает, потупив голову:

– Каждый человек имеет право быть уникальным. А сходство нашим жизням придает страдание. Оно сближает, несмотря на все различия.

– А мне страшно: вдруг я просто чья-то тень. Мне страшно: вдруг я, Сарьяс-и Субхдам с моим стеклянным шаром, – лишь тень кого-то живущего в другом месте.

Мухаммад, остановившись, говорит:

– Я имею в виду тысячи, миллионы душ, и никто из нас не знает, откуда пришел и куда идет. Я говорю про тайны, про тяжелый замок, про стену, которая закрывает нам вид на скрытый за нею смысл. С тех пор как я услышал по радио твое имя, я все думаю про осаждающие нас тайны. Может, и невеликие, но они будто огромный замок на наших жизнях. Я имею в виду главную нашу общую беду – мы ничего про себя не знаем. Ни ты, ни я. Кто сказал, что и у Мухаммад-и Дилшуша нет повторения? Кто сказал, что я в один прекрасный день не проснусь и не увижу над собою своего двойника? Кто сказал, что наша суть не в том, что мы постоянно воспроизводим друг друга?