Текст книги "Последнее гранатовое дерево"

Автор книги: Бахтияр Али

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

В ту ночь Икрам-и Кев не позволил мне покинуть гостевой дом. По его убеждению, не было ничего опаснее бесприютности. Я считал строго наоборот, потому что сильнее всего на свете любил шагать по полям, отдавшись на волю дождя и гроз. Да, у меня были собственные страхи: боялся я всего. Когда я сказал Икрам-и Кеву, что хотел бы жить нагим в плодовом саду, где никогда не прекращается дождь, внутри у меня все затрепетало. Но я из тех, кто способен выносить страх. Отвага не отсутствие страха, а способность его выносить.

Икрам-и Кев ушел до рассвета, прихватив свое оружие. Он сказал мне:

– Не вернусь, пока не найду места, где ты сможешь остановиться.

Мне всего лишь оставалось ждать, и это напомнило мне о начале тюремного заключения, о тех годах, когда я еще не обрел опыта, отсчитывал недели и месяцы, мечтал о свободе. Нет задачи труднее, чем отучить себя ждать. Боже, как люди слабы, они постоянно чего-то ждут, ждут до самого Судного дня некой благой вести, которая никогда не придет. Говорю вам нынче, что, если избавить людей от ожидания, от них ничего не останется. Избавь их от ожидания – они рассыплются в прах. Избавь их от ожидания – и им конец.

8

Вернемся теперь к сестрам в белом, тем самым, что были прекрасны до умопомрачения и никем не любимы. Были они не обычными женщинами, и много о них ходило странных историй, странных до невозможности, особенно после гибели Мухаммад-и Дилшуша. В дни грядущие стали они повторять песню, что спели у Мухаммада на могиле, причем все громче, и пели ее не только у него на могиле, но и в других местах, где не стоило бы.

Странные истории, что рассказывали про сестер в белом, глубинным образом связаны с моей собственной. Именно из-за этих историй сестры неукоснительно блюли одиночество, одиночество столь глубокое и неподъемное, что в результате у них возникла навязчивая мысль создать себе воображаемого брата. Все вы помните землетрясения[17]17
  Курдистан – сейсмически опасный район. Здесь речь идет о бедствии, произошедшем в то время. Возможно, имеется в виду разрушительное землетрясение 1990 г.


[Закрыть], две недели страха, бессонницы и смерти, когда земля содрогалась по несколько раз за ночь, как будто ее раскачивали изнутри рассерженные мертвецы. Вы помните ночи сомнения и отчаяния, когда сотни тысяч человек укладывались спать на улице, на тротуарах, смотрели в небо, на звезды и луну, на клочья вялых облаков, хворых и отчужденных, которые ветер ада уносил в неведомое.

Землетрясения, игравшие с жизнью в прятки, утихли, вернув миру равновесие, ночам тишину, сердцам покой, даровав загадочное умиротворение людям, которые медленно, медленно обучались вновь доверять стенам своих домов. В эти тихие ночи у людей пропадал страх перед землей, небом и трещинами в тверди, они решались вернуться под собственный кров. И стоило им переступить порог, в спокойствии и уверенности, землетрясение возобновлялось, вновь принималось раскачивать мир подобно коварной змее, играющей в дьявольские игры.

Сам я там не был, поэтому не могу вам точно сказать, каков был интервал между толчками, однако те, кто только и делал, что отыскивал демонические свойства в Шадарье и Лавлав, сочли крайне странным, что обе сестры всегда выходили из дома за несколько минут до толчка, как будто зная, когда он случится, как будто внутри у них тикали магические часы, нашептывавшие время сотрясений. После сорокового толчка родилась история. Она полетела с одной улицы на другую, перетекая с одного базара на другой. То была история про двух сестер, особым образом связанных с призраками и дьяволами. Про двух сестер, которые своими голосами могли ввергнуть в немоту птиц, бабочек и людей, которые своими голосами умели разбивать сердца, которые бродили по кладбищам и пели. Эта история и сделала сестер одинокими. В один прекрасный день они огляделись и поняли, что нет у них более друзей в родном краю. Стали они как два воробушка, что летели сквозь густые клубы тумана, а попали в результате в сад, засаженный растениями, им враждебными. И будто бы утро и звезды обратились в их врагов. Они сами не постигали тайны собственного одиночества.

И стали Лавлав и Шадарья двумя одинокими птичками, а истории про них подпитывались тем, что их видели постоянно. Не те они были девушки, которые согласятся сидеть взаперти. Чем пронзительнее делалось их одиночество, чем сильнее их сторонились, тем чаще они выходили на улицу, будто бы в поисках чего-то. Бесконечно бродили они по темным переулкам и тихим улицам, и видели их в самые разные часы. По ночам они оказывались у могил, а ранним утром на пустынных улицах – две притихшие души, навек связанные друг с другом.

Когда уж совсем накрывало их одиночество, появлялся Сарьяс-и Субхдам. Только, пожалуйста, не спешите с выводами. Хочу сразу же вас заверить, что между Сарьяс-и Субхдамом и двумя девушками никогда не было никакой любви. Хочу вас заверить, что в повествовании моем вообще нет никаких любовных линий. Нет, не спешите предположить, что я – вернувшийся из пустыни и состаренный песками – уподобился управляющим с верхних этажей кинотеатров, которые перекраивают фильмы по своему хотению, вырезая сцены с поцелуями и прекрасными завлекающими телами. Нет, друзья мои, я должен вас заверить, что это не история любви. Когда появлялся Сарьяс-и Субхдам, сестры знали твердо: им нет нужды тревожиться, что они его полюбят: юноша был весь в пыли и грязи. И не говорите мне: ты, Музафар-и Субхдам, двадцать один год прожил в песках и многого не понимаешь, не говорите, что он был слеп к любви. В нашем мире, полном искалеченных ненужных мужчин вроде нас с вами, люди очень рано понимают, годны они для любви или нет. Сарьяс-и Субхдам был из тех, кто к ней не склонен.

Вечер, когда Сарьяс-и Субхдам наведался на могилу Мухаммад-и Дилшуша, был совершенно обыкновенным. Жизнь Сарьяс вел закрытую. Обосновался не в городе, снимал комнатку у убогой пожилой четы в одном из государственных коллективных поселений[18]18
  В конце 1980-х гг., с целью лишить курдских повстанцев поддержки на местах, иракская армия принялась уничтожать курдские сельские поселения. Особенно активно эта кампания велась в 1988 г., по ходу геноцида во время «Анфаля»: тысячи деревень и малых городов были уничтожены, десятки тысяч мирных жителей убиты, ранены, заключены в тюрьму или вынуждены покинуть свои дома. Эти районы были объявлены закрытыми. После чего правительство создало коллективные поселения рядом с большими городами, куда переместили жителей уничтоженных населенных пунктов. – Прим. перев. на англ.


[Закрыть]. Комнату он перегородил деревянной стеной. В одной части находилась обычная спальня с голыми стенами. Она была устлана коврами, из вещей только матрас, масляная печурка и полка для посуды. С другой стороны находилось помещение, странное до невозможности. Я, понятное дело, побывал там через много лет после его смерти. Кое-что пропало, кое-что унесли те, кто воровал от бедности, вещи поценнее распродала за бесценок пожилая чета. Тем не менее, когда я вошел в эту комнату, в ней пахло его отсутствием, жизнью мужчины, убитого молодым. О нем, о его характере и поведении мне кое-что рассказали странные изображения, которые он развесил по стенам. Меня опечалило, что он был до такой степени одержим показной мужественностью. Почти на всех изображениях были мужчины на лошадях и мотоциклах или астронавты, выглядывающие в иллюминаторы космических кораблей, и тут же были сотни портретов каратистов, индийских актеров и накачанных бодибилдеров. В коробке с кассетами осталось лишь несколько клочков липкой ленты.

Сейчас, минуточку. Не просите меня рассказывать так, будто это всего лишь история. Вокруг ночь, мы с вами в бескрайнем море. Видит бог, сдается мне, что, если слишком долго смотреть на ночное небо, мутится воображение. На чем я остановился? Что говорил? А, да, я вам рассказывал, в каких мирах обитал Сарьяс-и Субхдам, в двух разных мирах. Была у него эта странная комната, в которой хранилась всякая причудливая дребедень: сломанные весы, гири, перчатки, старые журналы, изображения вымышленных существ и лист картона с его невероятно терпеливыми попытками написать свое имя разными типами почерков. Если б я этого не видел своими глазами, я бы усомнился в том, что он там жил, но на стене висел этот самый огромный кусок картона, буквы на нем выцвели от сырости после множества холодных зим. Но все еще можно было разглядеть, как неустанная рука сотни раз выводила: Сарьяс-и Субхдам… Сарьяс-и Субхдам… Сарьяс-и Субхдам. Как будто он боялся забыть свое имя или пытался предъявить его собственному взору, придать ему достоинства. Там, в этой комнатушке, мечтал он о власти, смысле и красоте. В ней он стал «великим человеком», в ней же размышлял над смыслом своей жизни и своего имени.

В следующий раз Сарьяс и сестры в белом встретились в обшарпанном автобусе, идущем в один из северных районов. Сестры поздоровались с ним среди пропахших потом пассажиров и аромата фруктов, которых накупили женщины в длинных накидках. Он был подстрижен по моде, но выглядел таким слабым, измученным, обожженным солнцем, что никто не обращал на него внимания. Он, как всегда, громко говорил и смеялся. На нем была бежевая рубашка с белым воротником и старые мешковатые брюки. Он выглядел заморышем в лохмотьях, но те, кто его знал, прекрасно видели, что, несмотря на бедность, ведет он себя не как бедняк.

Когда они вышли из автобуса, он сказал сестрам в белом:

– Никакой радости в том, чтобы приехать в ухоженные северные районы на самом ветхом автобусе в мире.

Он очень любил прогуливаться по северным районам.

Две сестры ответили:

– Автобусы все ветхие.

Он со смехом откликнулся:

– Все автобусы – вещи совершенно бессмысленные!

В тот вечер Сарьяс-и Субхдам и сестры немного прошлись вместе. За это время Сарьяс успел ответить на основные вопросы, какие девушки задают в таких случаях: сколько у тебя братьев и сестер, в каком ты классе учишься, чем занимается твой отец. Сарьяс ответил, что нет у него ни братьев, ни сестер, ни отца, ни матери и в школу он не ходит. Когда же он задал им те же вопросы, они сказали, что отец их умер, что братьев у них нет, и добавили не без гордости:

– Мы учимся в педагогическом институте.

Когда они договорили, он заметил:

– А я вас знаю. Вы сестры в белом. Я хотел бы еще послушать ваше пение.

Шадарья и Лавлав ответили ему холодно:

– Ничего подобного. Не можешь ты хотеть снова услышать наши голоса. Просто не можешь.

Когда Сарьяс отошел, сестрам стало стыдно за свою грубость. Им вообще-то редко делалось стыдно. Просто вы, Аллах свидетель, их не знаете. Один я знаю, что сердца у них были чистые, подобные белому хлопку. Но уж если им становилось стыдно, вы и представить себе не можете, насколько сильно. Уверен, кто-то из вас сейчас спросит: «Ну и почему им стало стыдно?» А стыд двух сестер коренился в безысходности, тень которой после того вечера появилась на лице Сарьяса. Было в нем нечто притягивавшее после первого же короткого разговора, я бы это назвал жизненной энергией, той магией, которая его в результате и погубила. Он себя называл самым нищим парнишкой в мире. Знавал такую нищету, какую и не опишешь. Единственное, что его спасало, – собственный смех, который не ведал ни дня, ни ночи и звучал постоянно.

В тот вечер сестер одолевала тревога. Ну да, я ведь сказал вам в самом начале, что в груди у них двумя крупными бриллиантами сияли два больших добрых сердца. И случилось нечто едва ли не противоположное тому случаю с Мухаммад-и Дилшуша – и жить нам теперь до конца дней в пыли его смерти. Нет, вовсе они не влюбились, но тень Сарьяса терзала им совесть.

В самый глухой ночной час они снова вышли из дома и отправились на поиски его смеха. Он постоянно отдавался у них в ушах, но отыскать его они не могли. Слышали его куда ни пойдут, в каждом переулке, но самого Сарьяса нигде не видели. Домой вернулись с тяжестью в груди. Не случись той ночи, никогда бы не родилась эта история. Не одолей их печаль и беспокойство, не о чем было бы мне рассказывать, или в рассказе моем не оказалось бы сестер в белом, той студеной ночи, их холодных глаз, их добрых и нежных сердец.

Когда Шадарья и Лавлав утрачивали душевный покой, их одолевало крайнее беспокойство, и когда я позднее с ними познакомился, они по-прежнему были такими же порывистыми и впечатлительными. Если их что-то трогало, их охватывало смятение, щеки их вспыхивали. Они принимались грызть ногти, вперяли друг в дружку взгляд, начинали заплетать косы. Глаза их расширялись, но сохраняли холодное и недоброе выражение. В последующие дни Шадарья и Лавлав повсюду высматривали Сарьяс-и Субхдама. На занятиях в педагогическом институте до них долетали отзвуки его смеха в пустых коридорах; когда они заходили в женский туалет, взрывы его печального хохота доносились до них из коридоров поверх шума спускаемой воды, смеха и перешептываний девушек. Много дней они искали его неустанно, сами не ведая почему. Сказать им ему было нечего, хотелось лишь спеть разок, чтобы его порадовать.

Прошло несколько недель, и они увидели его на одной из больших городских площадей – он вез на тележке мешки картофеля. Пытался втащить тележку вверх по улице к воротам какой-то мечети и поставить рядом с торговцами рыбой, прилагал немыслимые усилия, чтобы вырулить из тесного угла, уравновесить, толкнуть вперед. Они посмотрели на него в изумлении, и тут кто-то его окликнул:

– Маршал… Маршал… ты сигареты забыл.

Так они и узнали, что Сарьяс – обычный продавец, один из армии уличных торговцев. Друзья называли его Маршалом с тележкой. Сестры услышали, как он в сердцах обращается к водоносу:

– Если бы я сто лет промучился жаждой, а твое ведро было бы последним на земле, я б и то не стал из него пить. Уйди, оставь меня в покое.

Они зашли к нему спереди и мелодично произнесли хором:

– Добрый день, Маршал.

Он в тот момент держал в руке камень и пытался сравнить его вес с весом пятикилограммовой гири, принадлежавшей одному из его приятелей, – убедиться, что камень подойдет в виде замены. Накануне между владельцами тележек случилась очередная перепалка, Сарьяс швырнул в кого-то своей пятикилограммовой гирей, улетела она далеко. Он уж ее искал-искал, да так и не нашел. Приятели шутили:

– Вот болван, так высоко ее забросил, что она, небось, до сих пор обратно не прилетела.

Сарьяс так разошелся, что не видел сестер в белом, потому и не ответил. Бормотал:

– Зараза… зараза… вот ведь дурацкий камень. Не хватает полкило веса. И как мне теперь взвешивать?

На этих словах он поднял голову и заметил двух сестер. В тот же миг к нему вернулась обычная жизнерадостность.

– Дамы, какая радость! Прошу меня простить. Мне неудобно при вас ругаться, но здесь же базар. Не выругаешься – с ума сойдешь. Если днем не ругнуться разок-другой, вечером вас унесут домой мертвым.

Сестры – они успели преисполниться доброжелательности – сказали:

– Сарьяс-и Субхдам, мы искали тебя долго и усердно.

Он изумился и ответил с запинкой:

– Благодарствуйте… я ценю… очень мило.

Много лет две сестры рассказывали эту историю, и в этом месте всегда прыскали от смеха, у меня же по щекам скатывались слезы. Я слишком поздно вышел из тюрьмы и не застал мира тележек. Но легко могу себе представить молодого человека посреди базарной суеты, поскрипывание бесчисленных тележек, гул голосов сотен торговцев, восхваляющих свои яблоки, лук, редиску и помидоры – в описании товар возносится аж на божественный уровень. И тут Сарьяс вдруг видит двух девушек, здоровается с ними. Он самый нищий парнишка в мире. Никто не знает, откуда он взялся; он и сам этого не знает. Он никто. Знает лишь, что зовут его Сарьяс-и Субхдам, странное имя в беспощадных дебрях имен.

Как вот сейчас я сижу под ночным бризом и студеный морской ветер овевает мне лицо, так просидел я сотни ночей, мысленно вглядываясь в эти моменты. Что почувствовал Сарьяс-и Субхдам, стоявший в обносках у самой маленькой тележки в мире, когда увидел в полуденной рыночной суете двух ангелов? Уверен: он ни на что не рассчитывал. Все говорит о том, что он ни на что не рассчитывал. Единственное, в чем он был уверен, – что хочет стать великим человеком, но был он слишком молод и простодушен, чтобы понять, что это значит. Я знаю точно: при виде девушек ему стало стыдно – за себя и за мир, стыдно, что он не из числа властителей мира, мира, который звучал в каждой сказанной им фразе, мира, который он называл самым гнусным из всех миров.

Сарьяс-и Субхдам был самым бодрым, ловким и галантным торговцем из всей армии парнишек с тележками, но агрессии в нем не было вовсе. За три года до его гибели умерла последняя его тетушка. Я говорю «последняя тетушка», потому что перед тем у него была целая череда тетушек. По мере того как одну за другой разрушали и эвакуировали деревни, от самых высокогорных до самых знойных уже на равнине, его принимали в разные семьи. И каждую женщину, что кормила его и стирала ему одежду, он называл тетушкой.

В десять лет он недолгое время провел в детском доме. У муллы, жившего в горах, научился читать и писать. А когда наконец оказался у пожилой четы в жарком безводном коллективном поселении, то начал скитаться по всяким черным работам, физически ему по большей части непосильным. Кем он только не был: официантом, подмастерьем автомеханика, рабочим на стройке новых коллективных поселений, водоносом на пограничных пунктах. Грузил в фургоны автомобильные шины для контрабандистов, мыл машины в придорожных ресторанах, выносил горшки в первой частной клинике в стране, продавал полиэтиленовые мешки в продуктовых рядах базара. Все это было до того, как он приобрел тележку с округлыми бортиками, которую назвал «Поднос Кажаль».

Такое название тележке дал не Сарьяс, а другой торговец, тот был влюблен. Много лет он сох по некой Кажаль, она же вышла замуж за бойца-ветерана пешмерга, которому нравилась другая девушка, которой нравился другой парень, которому нравилась другая девушка, которой якобы нравился женатый мужчина из другой страны, которому нравилась женщина помоложе. И вот все эти неразделенные любови скопились в маленькой тележке. Я ее поискал немного, но в итоге понял, что ее разнесли в щепки во время кампании по борьбе с тележками, когда очищали от них улицы.

Кто-то написал на тележке спереди голубыми буквами: «Поднос Кажаль». И ниже, тем же почерком: «Если любовь моя обретет язык, да завершится жизнь моя до срока». На другом борту было написано: «Любовь эта темное пламя, сжигает без всякой причины сердце, она – феникс». В тот год, когда Сарьяс-и Субхдам приобрел «Поднос Кажаль», число тележек достигло апогея. Да так, что первый же день, как Сарьяс влился в ряды уличных торговцев, стал днем первой его драки с полицейскими и государственными инспекторами. Был он одним из множества торговцев, с раннего утра заполонявших весь центр своими тележками. Первый его рабочий день завершился плачевно: возле рядов, где продавали растительное масло, торговцы убили полицейского. Сарьяс и раньше видел вблизи множество смертей и убийств, но в тот день впервые дотронулся до крови трупа. Трое торговцев забили полицейского до смерти тремя стальными трубами, в результате мозги его брызнули на бидоны с молоком, развесной стиральный порошок и бруски турецкого мыла. В тот день по базару так и гуляли слухи, что власти сейчас посжигают все тележки. И тогда Сарьяс и еще многие торговцы составили тележки на пустой площади и несли там караул. Сарьяс редко возвращался к себе в комнату и много ночей провел на площади в лачуге, которую наспех смастерили из листовой жести.

Сестры в белом долго стояли у тележек и объясняли, как они сожалеют о своем поведении при их предыдущей встрече. Обе они говорили печально, но в голосах их звенел призвук девичьего кокетства. Слова их услышали некоторые из стоявших рядом торговцев. Никогда еще им не доводилось слышать в голосе такой музыки. Две сестры попросили Сарьяса относиться к ним как к своим сестрам и сказали, что споют, если он попросит. Сарьяс так опешил, что не смог ничего ответить. Когда сестры в белом ушли, он страшно на себя рассердился. Бросил на землю чаши весов и проворчал:

– Злосчастный мой язык, бестолковый мой рот – в жизни от них еще не было меньше проку.

Ему казалось, что его застенчивость, смятение и внезапная немота произвели на сестер дурное впечатление, на деле же было наоборот, они потом ночь напролет смеялись, так их позабавила его робость. Никогда они еще не видели, чтобы человек так вот пугался, и их это очень порадовало. Ведь они, как уже было сказано, искали себе брата. На заре, задыхаясь от смеха, Шадарья и Лавлав решили, что отныне Сарьяс-и Субхдам будет им братом и задушевным другом. Обнялись радостно и невозмутимо у привычного окна, пропустили пальцы сквозь волосы друг друга, вдохнули росный воздух, прилетевший с утренним ветром. После чего уснули, с улыбкой то ли человеческой, то ли божественной, знать не зная, какие странные дни их ждут впереди.

9

Вновь Икрам-и Кев появился через три недели.

Я за это время научился ждать и даже теперь не жалею, что согласился на свободу со всеми ее ужасами. Не жалею, что раскрыл объятия миру и объявил, что я жив и согласен терпеть себя живого. Я мог бы и далее пребывать в покое, точно отшельник, отрешенный от мира, точно человек, забывший все заботы, но у меня за двадцать один год накопилось желание испытать все что можно. В ту ночь Икрам-и Кев вернулся с виду спокойнее и жизнерадостнее обычного. И вроде как даже крупнее – заполнил собой всю комнату, будто медвежонок. В то же время видом, повадкой и сосредоточенностью он напоминал ребенка, который не играет с другими детьми, а смотрит на них со стороны.

Икрам-и Кев поставил мне одно условие: я сам отвечаю за свою безопасность. Он чего-то боялся, но я не мог понять чего. Ночь стояла темная, безлунная. Похоже, он выбрал ее намеренно. Мерил шагами комнату – в кепке, как всегда при оружии. Сказал, что нужно дождаться поздней ночи. Ничего мне тогда не раскрыл, говорил лишь о себе.

– Я много лет служил революции. Все ради нее делал, только не убивал. Порой жалею об этом, порой нет. Музафар-и Субхдам, чистота внушает нам два чувства: с одной стороны, тебе кажется, что ты ничто, ты слаб и чистота твоя точно кролик в стае волков. А порой приходит противоположное чувство: что, побывав во всех войнах и во всяческой грязи, ты все же остался незапятнанным. И ты говоришь себе: это хорошо, это прекрасно, это великое достижение. Музафар-и Субхдам, революция – одна большая беспардонная ложь. Тебе повезло: ты революционер, не участвовавший в революции. Это благодать Божья. Я думал, что после победы революции на земле сам собою настанет рай. Но на следующий же день, на следующее же утро, стоило мне открыть глаза и умыться, я понял, что все началось заново. Я день за днем наблюдал новое рождение дьявола, дьявола, который поначалу был совсем маленьким. Поначалу ты спрашиваешь себя: ну и что? Дьявол часть каждого из нас, он совсем мал, он частица человеческого естества. А потом видишь, как он постепенно растет, подминает под себя все. Все.

Он умолк, выглянул в окно. Глаза его были раскрыты так широко, будто он вглядывался в бескрайнее море.

Я догадался: революция лишила его чего-то очень значимого.

– Икрам-и Кев, – сказал я, – ты не хочешь мне ничего раскрывать. Я обнажил перед тобой душу, а ты все отмалчиваешься. В жизни твоей чего-то недостает, а чего – ты от меня скрываешь.

– Нет, в моей жизни нет ничего ценного, что они могли бы отобрать. Я говорю не о себе, а о других, с кем встречался. Музафар-и Субхдам, я видел партию изнутри, а другие не видят ничего, если не дают себе труда вглядеться. Некоторые вещи я увидел случайно. Каждый волен не замечать. Проходить мимо не глядя. Именно так я на долгие годы сохранил свои мечты. Освобождал узника, выбивал пенсию для старухи, помогал юноше выбраться из страны, прятал члена другой партии. Делал все, что имеет хоть какой-то смысл, то, что помогало не чувствовать одиночества в долгие темные ночи, то, что поддерживало, давало ощущение жизни. После восстания я немыслимо одинок.

Он остановился передо мной. Клянусь Аллахом, в глазах у него стояли слезы. Он казался мне мифическим существом, которое подстрелили в роще и у него отказали ноги. В глазах Икрам-и Кева блестели совсем не те слезы, что в глазах Якуб-и Снавбара. Икрам оплакивал весь мир, Якуб – участь человека, который уничтожил все вокруг себя, но так и не нашел того, к чему так истово стремился. Икрам плакал как человек, что стоит перед садом и смотрит, как вянут цветы, Якуб – как человек, который топчет эти цветы в поисках несуществующего бутона.

Икрам посмотрел мне в лицо.

– После восстания я никому не нужен. Сперва хотел поучиться, начать сначала, но начать с нуля очень тяжело. Нет ничего труднее, Музафар-и Субхдам, чем снова начать с нуля. Ночами я спал на крыше, и всю ночь мне снились былые кошмары – перед глазами стояли уничтоженные деревья, дома и города. Да, здесь. – Он указал на голову пальцами, в несколько раз крупнее моих. В нем чувствовалось безумие, но внутреннее, незримое, неагрессивное. Он всегда говорил одним тоном, в одной манере, голос его не меняли ни смех, ни слезы, внутренняя сущность его оставалась неизменной. В его голосе сквозила хрипотца, будто потрескивание пожара, который заново раздувает ветер. Он тоже был беглецом от прошлого.

Да, друзья мои, спутники в странствии по волнам сквозь ночь, с самого того дня, когда я покинул пустыню, я одного за другим встречал беглецов. Вы на себя посмотрите: кто вы, как не компания призраков на этом суденышке, беглецы от чего-то, у чего нет ни цвета, ни имени, что не поймаешь и не приручишь? Икрам-и Кев тоже был беглецом, но он не знал, куда бежать. Он попытался начать с нуля, по-иному, но ему помешали запахи пороха и смерти. Ночью, во сне, он переставал быть невозмутимым человеком, которым был днем. Всю ночь он вскрикивал, и горло его сжималось, будто при удушении. Часто, умываясь, он говорил:

– Аллах, Аллах! Ну и ночка выдалась.

В ту ночь, перед нашим уходом, он помог мне переодеться. Впервые за много лет я оделся не в тюремную дишдашу[19]19
  Дишдаша – длинная, до пят, арабская мужская рубаха. – Примеч. науч. ред.


[Закрыть]. В ту ночь я запротестовал, когда он решил сбрить мне бороду. Я сказал:

– Икрам-и Кев, позволь мне вернуться в мир с лицом узника.

Едва он вывел меня наружу, глаза его наполнились слезами, а лицо засияло божественной красотой. В темноте он казался даже крупнее и величественнее. Ночь была студеная. Я впервые надел белую рубаху, темно-серые шаровары, старый клетчатый курдский платок на шею, традиционную шапочку[20]20
  Мужской головной убор, связанный крючком, вокруг которого оборачивают курдский платок. И шапочку, и платок могут носить отдельно друг от друга. – Примеч. науч. ред.


[Закрыть]. Не забывайте, я двадцать один год не ходил по пересеченной местности, не видел крутых склонов. Ночь была почти такой же, как ночь моего ареста. Миг, когда Икрам взял меня за руку и повел между деревьями, напоминал тот миг, когда коммандос в зеленой форме связали меня и увели. Мы шли через лес, я ощущал тот же холодный воздух, то же мерцание звезд, тот же страх. И ночь была тоже безлунная, но полнилась криком звезд.

Не забывайте, что за эти полгода я несколько раз пытался отыскать лазейку, исследовал все дорожки и ворота, но то и дело оказывался на вершине горы, в зарослях, у пропасти – приходилось идти обратно, чтобы не заблудиться окончательно. В ту ночь мир показался мне меньше прежнего. В пустыне я привык к простору, к бескрайним горизонтам, а в ту ночь я думал, что рано или поздно явится нам конец мира. Мне тогда и в голову не приходило, что земля, по которой я ступаю в темноте, как-то связана с другими краями и вселенными. Я не знал, что через долгое время, однажды ночью, в море, на этом суденышке – на воде, которая, говорят, никому не умеет хранить верность, – я подниму голову и осознаю всю огромность истины, которую постиг в пустыне, что земля и жизнь – одно неразрывное целое. И тогда я пойму, что великие универсальные основы человечности, которые возродила во мне пустыня, помогут мне обрести душевный покой. Они помогут мне не испытывать страха среди этих волн, не бояться смерти, видеть в море друга, притрагиваться к вечности и просить: «О море, направь нас на верный путь». Кто из вас приходил сюда в ночной тьме и просил, стоя на палубе: «О море, спаси нас»? Я просил тысячи раз, глядя в окно своей темницы: «О пустыня, спаси меня. О пески, спасите меня». И не сомневался я: нечто в пустыне меня слышит, нечто несхожее со мной и с вами. Оно ощущается в воздухе, прихлынув со светом дня. Ощущается в вечерней прохладной тени. Оно незримо, но его видно, если закрыть глаза.

В ночь, когда я покинул гостевой дом, я ощутил, что стою на земле иной планеты, а не нашей Земли. Людям свойственно забывать, что они живут на планете. Они забывают, что их дом, поле, сад – часть вселенной. И я про это забыл, выйдя в ту ночь за порог.

И спросил я Икрам-и Кева:

– Друг мой, почему этот мир так мал?

Он, будто не видя меня в темноте, остановился, взглянул назад. Ответил:

– Потому что мы смотрим на него не под тем углом.

В ту ночь Икрам не позволил мне предаваться фантазиям, он не хотел, чтобы я переоценил свою безопасность.

– Самоуверенность убивает, – заметил он. – Она, Музафар-и Субхдам, убаюкивает, она ослепляет воробушка, и он не замечает кота. Я никогда не чувствовал себя в безопасности. Никогда.

Когда мы миновали деревья, он залез на валун и стал молиться. Я до того мига и вовсе не знал, что он умеет молиться, причем так необычно. Он шел, потом резко останавливался и приступал к молитве, ничуть не согласуясь с предназначенными для нее местами и часами. После этого мне захотелось поговорить с ним о Боге, но он наотрез отказался. Никогда он не говорил о Боге, ни единого раза. Начинал молиться, как будто рывком пробудился от неведения Бога. Когда мы познакомились ближе, я заметил, что по ночам ему случалось молиться без всякой причины, без омовения, без молитвенного коврика – в пыли, на земле, среди острых камней.

Завершив молитву, он обратился ко мне:

– Музафар-и Субхдам, а ты уверен, что Сарьяс, я имею в виду Сарьяс-и Субхдама, твой сын?

– А ты думаешь, существует на свете человек, способный выдумать собственного ребенка? Способный создать себе сына одной лишь силой воображения?

Он, помолчав, откликнулся:

– Я отведу тебя в одно место, где тебе расскажут всю историю смерти Сарьяса. Тебе будет тяжело, но ведь ты за этим и отправился в мир.

Мы шагали до рассвета. Ни шороха птичьих крыльев, ни волчьего воя, ни зудения комара. Меня объяла тишина пострашнее той, что в пустыне. Мы с Икрам-и Кевом не нарушали тишины. Я смотрел на звезды и повторял в душе:

– Я свободен. Свободен. Свободен.

Ходьба, воздух и темнота доставляли мне великое наслаждение, но в сердце трепыхался страх, страх утки, которая впервые в жизни летит сквозь треск ружейных выстрелов.

Иногда мы делали короткий привал, сидели тихо. Он молчал, вытирал платком пот со лба. Я не нуждался в словах; я чувствовал себя рыбой, прыгнувшей обратно в воду из рыбачьей сети – в сердце ее еще не утих ужас неминуемой смерти. Я знал, что звезды следят за мной, видят, насколько свободен человек, собравший в кулак все силы, чтобы достичь далекой цели.

Утром мы подошли к какому-то дому на окраине мирной деревушки. Дверь нам открыла девушка в белом, повязанная платком, я в жизни не видел столь прекрасного создания. Икрам-и Кев нарушил всенощное молчание: