Текст книги "Последнее гранатовое дерево"

Автор книги: Бахтияр Али

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Он, видимо, ждал таких слов.

– Живы они или мертвы, помним мы их или нет, нам не сойтись мыслями, у нас с ними нет общности. Их сердца наполняли безразличие и презрение, отвращение и пренебрежение, ненависть и апатия. Мне приходилось их игнорировать. У меня не было выбора. – Это он произнес таким странным тоном, что я не смог распознать его истинных чувств. В голосе его одновременно звучали и высокомерие, и сожаление. – Я знал, что ты будешь их искать. В тот день, когда ты задал вопрос про Сарьяс-и Субхдама, я сразу понял, что у нас нет общего будущего. Я знал, что рано или поздно ты отыщешь дорогу, которая приведет тебя к Са-и Джалал-и Шамсу. Будь он проклят за то, что раскрыл тебе эту тайну!

Когда он упомянул имя Са-и Джалал-и Шамса, я понял: он хочет рассказать мне историю, которую долгие годы хранил в тайне. Печальным старческим голосом он произнес:

– У тебя теперь два стеклянных граната, а у меня ни одного.

Он подошел к окнам, раздернул шторы. Комнату наполнила вечерняя тишина. Он плотнее завернулся в одеяло и сел на черный кожаный диван у окна.

– Стеклянных гранатов было три, все изготовлены одной рукой. Некий отец сделал их для своих сыновей. Ремесленник, подлинный художник, чрезвычайно искусный. Все его сыновья были пешмерга, все трое приняли мученичество во время бомбардировки, устроенной иракским режимом. Я находился в деревушке на севере, собирал наши силы. Это было в первые дни революции. Тела всех троих мучеников привезли в деревню и положили в мечети. Отец их пришел поздно вечером – дряхлый старик, и он не принес ничего, кроме трех гранатов. Увидев меня, он обнял меня за шею, поклонился, поцеловал мне руки. Гибель сыновей не лишила его стержня. Его мучило то, что он не успел отдать им гранаты. Он сказал мне: «Эти три брата никогда не разлучались. Всегда были вместе: в школе, в играх, в университете. Они всё делали вместе и, став пешмерга, продолжали держаться за руки. Однажды они прислали мне в мастерскую весточку, что, мол, вождь революции приказал им разлучиться: ради дела революции они должны отправиться в разные районы и служить родине в разных подразделениях. Они попросили меня изготовить что-то, что они могли бы забрать с собой и на что бы смотрели, когда будут тосковать, – вещь, которая всколыхнула бы братские чувства и сохранила связь между ними». Столько лет прошло, Музафар-и Субхдам, а лицо старика все стоит у меня перед глазами, его печальный голос все звучит у меня в ушах. Мы с ним шли рядом в тумане. Вместо того чтобы продолжить рассказ про сыновей, он заговорил о том, что могло бы объединить нас всех. Туман был густым, но я по сей день помню его слова. С невыразимой печалью опустил он руки мне на плечи и сказал: «Я изготовил для них эти гранаты. – Он пошарил в карманах и вытащил три стеклянных граната. – Эти гранаты так до них и не дошли. Вождь, возьми их себе, возьми эти гранаты, чтобы было чему нас всех связывать, меня с тобой, а моих сыновей с теми, кто рождается прямо сейчас; пусть они свяжут сегодня и завтра. Они должны были попасть в руки моих сыновей, но этого уже не случится. Отдай их тем, кто не должен забывать друг о друге. Таков мой единственный дар революции».

В ту же ночь я спрятал три граната там, где их не смог бы отыскать никто. Сыновьям старика они уже не понадобятся. Они предназначены для жизни, для живых. Клянусь Аллахом, Музафар, я помню все так, будто это было вчера – темные ночи в разгар революции, когда я шел и доставал гранаты, чтобы на них посмотреть. Все наши пешмерга готовы были пожертвовать собой. Они поклялись умереть. Эти гранаты надежды я получил из рук старика, который хотел, чтобы память о его сыновьях жила вечно. Я не хотел отдавать гранаты тому, кому скоро суждено умереть, погибнуть в бою. Я хотел отдать их тем, у кого вся жизнь впереди. Но в моем окружении не было никого, кому не грозила бы смерть! Я не мог никому открыть подлинное значение этих гранатов: символов вечного братства трех мужчин, которые никогда не расстанутся. О, Музафар-и Субхдам, я не хуже твоего знаю: нет ничего мучительнее, чем потерять чей-то след. В ту ночь, когда Сарьясы появились на свет, они будто бы специально родились для этих трех гранатов. Понимаешь меня? Гранаты как будто бы изготовили именно для них.

Я прервал его:

– Но в результате ты отдал гранаты детям, которых потерял, – а они тебя; ты потерял их след, они потеряли след друг друга.

– Помолчи! – Он повысил голос. – Помолчи, Музафар-и Субхдам. Дай мне рассказать тебе начало истории. Я единственный на земле, кому оно известно. Не порти мне миг, которого я ждал всю свою жизнь. – Он помолчал, выпил воды, набрал в грудь побольше воздуха и продолжил: – Ты прекрасно знаешь, что ты отец одного из Сарьясов, но только одного. Полагаю, ты даже не задумывался, кто отец двух других. Меня не обманешь. Я уверен: ты никогда не задавался вопросом, какой бессердечный человек способен бросить двоих сыновей на произвол жизненных бурь. Не задавался, потому что считал, что никогда не узнаешь ответа, и даже если у тебя возникали подозрения, ты не мог их подтвердить. А я скажу тебе правду: двое других – мои сыновья, мои незаконнорожденные дети. Теперь ты понял? Незаконнорожденные дети тех темных революционных ночей, которые я провел в объятиях разных женщин в высокогорных деревнях. Не будь этих женщин, революция стала бы моей погибелью, – ты как думаешь, что позволяло мне оставаться живым в горах? Дыхание во мне поддерживали те ночи, когда я тайно покидал базу, и никто не знал, куда я направляюсь. Ночи, в которые – неважно, в какой части страны я оказывался, в какой деревне, – всегда находилась женщина, готовая со мной переспать. В противном случае я потерпел бы поражение.

Он говорил, а вокруг стояла полная тишина. Слова его явно шли от сердца. Никакого движения: воздух неподвижен, занавески обвисли, даже цветы и листья в вазах затаили дыхание. Он не лгал. Он будто бы отдал приказ, чтобы мир замер, чтобы в тот вечер не звучало ничего, кроме правды – правды, которая вернет покой в его душу и его мир. Тяжело закашлявшись, он вскинул руку, словно недужный фараон.

– Они были моими сыновьями, моей кровью, плодами темных ночей, о которых ведомо было только мне, Аллаху и моей любовнице. Др сегодня никто не проник в их тайну. Слушай, Музафар-и Субхдам, и не грусти: почти все их тайны уйдут со мною в могилу. Без тайн жизнь превратилась бы в гигантскую бойню, семьи бы разрушались, армии терпели поражение, люди покрывали себя позором. Я всю жизнь боготворил тайны, всегда. Всегда. Едва ли не главными моими тайнами были два Сарьяса. Я их отец. Мать их была вдовой крестьянина. Я знал, что от наших с ней встреч могут появиться дети, двое незаконнорожденных сыновей, которых я совсем не хотел приводить в этот мир. Так оно всегда, таковы все революции. Из их чрева неизменно появляются никому не нужные дети. Мать их умерла в родах. Я был ее единственной повитухой. Я отнес ее в пещеру высоко в горах, поближе к Богу, подальше от земли, чтобы никто не проведал про этих детей. Появись хоть единственный свидетель, я вынужден был бы оставить революцию и уступить место вождя тем, кто и так тянул руки к моему горлу. Мне пришлось бы бросить мой народ, а его без меня разбил бы паралич. Слушай, Музафар, слушай тайну, которой двадцать один год от роду. Глубокой ночью я отнес эту женщину в дальнюю пещеру, подальше от своих соперников и от когтей ее родни. Потому что я ее любил. В противном случае бросил бы умирать. Но я ее не бросил, пока она не разрешилась двумя мальчиками при свете чадящей керосиновой лампы. Она умерла в муках. Музафар, друг мой, я прошу, пойми меня. Пойми, какой страх и боль терзали меня в ту ночь. Представь себе, что на руках у тебя два младенца, причем незаконнорожденных, и мертвая женщина, а сам ты весь пропитан кровью и страхом. Я запеленал новорожденных и похоронил их мать в пещере, которую никто никогда не найдет. Это останется тайной, которую никто никогда не раскроет, подобно великим тайнам этой страны, которые мы складываем в темный ларец, а потом захлопываем крышку. Я предупреждал тебя, я молил тебя не вдумываться в то, что лежит на дне глубокого океана, не доискиваться смысла мифа, который ты никогда не постигнешь. Ты меня не послушал. Пренебрег моими предостережениями. В ту ночь я похоронил свою возлюбленную под звездами, и никто на всей планете этого не заметил. Я попрощался с ней и спустился в долину с двумя младенцами. Ты ведь знаешь, которая это была ночь, да? Ночь ровно через месяц после той, когда мы с тобой попали в западню и попрощались. Твое имя тогда имело определенный вес среди сторонников революции. Я оставил твоего Сарьяса в деревне, в семье сторонников партии.

Никто и подумать не мог, что двое других мои сыновья. Я нес их в ночной тьме, содрогаясь подобно дьяволу – я и был дьяволом. Я не мог просто бросить их среди скал. Они были моими сыновьями, я должен был их узнать, увидеть, осмыслить их существование. Я не мог просто бросить их, оставить у входа в мечеть. Да, все примерно этим и кончилось, но я все замыслил иначе – уверяю тебя, у меня были определенные виды на этих незаконнорожденных детей. Понимаешь? Я не могу изменить эту жизнь. Я вождь, не бог. Вожди могут менять только мечты. Субхдам, ты просто не понимаешь. У этих мальчиков, моих сыновей, были собственные мечты. Нет ничего мучительнее неспособности истолковать мечты собственных сыновей.

Казалось, он обращается к собственной тени в пустой комнате. Он утер губы и продолжил:

– Давай я расскажу тебе историю в другом порядке. Они тогда все знали, что после тебя остался сын, что на момент пленения ты только что стал отцом. Они знали, что мальчика зовут Сарьяс – у него необычное имя и необычный отец. Когда я стоял, дрожа на ветру, в глубине моего сердца раздался голос: этот младенец, лишенный семьи, так же одинок, как и двое моих новорожденных мальчиков. У всех троих нет матери, все они лишены отца, все они совершенно бесприютны в этом мире. Скажи, Музафар, что могли мы – отряд горцев – для них сделать? – Он глубоко вздохнул и выкрикнул: – Позор мне! Я придумал единственный способ их спасти: дать всем троим одно и то же имя, чтобы тайна их не затерялась среди иных тайн, а попросту исчезла бы навсегда. Сам я потеряю их след, но связывающая нас всех нить не порвется. Мне было очень жаль, что у меня нет иного выхода. Позор мне!

К этому моменту он уже плакал навзрыд.

– Я не думал, что выживу и смогу их спасти. Им предстояло спасаться самостоятельно. В ту ночь, когда я достал стеклянные гранаты, заседлал коня и отправился к Са-и Джалал-и Шамсу, я прекрасно знал, что ни ты, ни я не сможем их спасти: это не в наших силах.

Он слегка успокоился.

– Пусть тебя, Музафар-и Субхдам, не пугают мои крики и стоны. Мне та история и сейчас кажется невыносимым кошмаром. Все трое были одним. Нужно было дать им одно и то же имя, причем твое, чтобы если им когда-то захочется чем-то гордиться, они могли бы гордиться тобой. Всех их нужно было назвать Сарьясами и увезти в три разные стороны, чтобы они жили в трех разных краях и звались не ублюдками, а сыновьями Музафар-и Субхдама. Три их разных истории на самом деле были одной. Я должен был убедиться, что никто не проникнет в их тайну. Будь проклят тот, кто первым отправился раскрывать эти тайны. Горе ему, и да поразит его смерть. Всемогущий Аллах, я должен был их разделить, чтобы меня не вывели на чистую воду, и если бы кто спросил, кто такой Сарьяс, мне не было бы нужды упоминать собственных незаконнорожденных сыновей, а вместо этого я назвал бы имя узника, который даже в темнице мужественно сражается с оккупантами. Ни единая душа в мире не знала, что на свете существуют три Сарьяса, ни единая, кроме нас с Са-и Джалал-и Шамсом. У меня была мечта, Музафар-и Субхдам. Свидетелями истины должны были стать стеклянные гранаты и имена мальчиков. Им всем дали одно и то же имя, чтобы они смогли понять: они – один человек, одно создание, всем им выпали одни и те же страдания, все они вырастут в одном аду, познав одно и то же злосчастье. Они должны были знать, что для меня все они одинаковы, как будто все они мои сыновья. Я уже знал, что им предстоит расти без тебя и без меня, что мы никогда не воссоединимся. Музафар, ты, почитай, умер, но они трое в один прекрасный день должны были узнать, что для меня все они одинаковы, что все трое вырастут, проживут жизнь и умрут в мире, которым я правлю. – Он умолк ненадолго, потом добавил: – Их судьбы сложились похожим образом. Дав им разные имена, я бы солгал.

Повисло долгое молчание, а потом я спросил:

– Ты бы действительно солгал или просто решил использовать имя Сарьяс, чтобы скрыть свою вину?

Он встретился со мной взглядом и ответил:

– Это никак не меняло того факта, что они братья. Нужно было дать им что-то общее, установить между ними связь. Я их разлучил, но счел себя обязанным дать им в руки нить, которая в будущем позволила бы им отыскать друг друга. Все дальнейшее произошло не по моей вине. Я с этим ничего не мог поделать. Ты хоть представляешь, что бы случилось, если бы мы предъявили миру своих незаконных сыновей? Представляешь? Мне бы пришел конец, а со мною конец пришел бы и родине.

Этого я уже не вынес.

– Скажи мне, Якуб-и Снавбар, а ты хоть пытался их отыскать после победы революции? Ты знал, что с ними сталось после восстания?

– Ответ на этот вопрос мне неведом, и дать его мне не по силам, – произнес он, покачав головой. – Я всю свою жизнь пытался это выяснить, но тщетно. Ты не знаешь, каково мне было. Не знаешь – и все. Я потерял их след в разгар революции. А снова отыскал только много лет спустя, и на тот момент в моей жизни было слишком много осложнений. Я нашел их только тогда, когда уже утратил навеки. Слишком высокая стена выросла между нами.

Он бросил на меня подозрительный взгляд.

– Три этих выблядка, рожденные в темные ночи революции, не мои сыновья и не твои. Они дети тех времен, дети тех окаянных дней. – Разгневавшись, он встал во весь рост и выкрикнул: – Я мог бы вырастить их как царских отпрысков, Музафар! Отослать их в далекую даль, в счастливую жизнь в другой стране, но какой же вселенской ложью это бы стало, каким предательством! Послушай, ведь и я тоже чист. Чище любой чистоты!

От его напора у меня дрожь прошла по спине.

– Я не ищу виноватых, Якуб, – произнес я тихо. – Я ищу Сарьяс-и Субхдама.

Он не дал мне договорить, оборвал, как обычно. Обхватил меня рукой за плечи и заявил:

– Будь ты на моем месте, ты бы тоже не стал вмешиваться в их жизни, создавать для них новую подложную биографию. Они родились здесь и должны были жить так, как требовали времена. Они ушли от нас, так и не осуществив свои мечты. – Помолчав, он снова подошел к дивану, сел. Подпер голову руками, устремил взгляд вдаль. – Пока они были маленькими, я держал их в поле зрения. Знал, где они находятся, как живут, кто ими занимается. Получал о каждом известия, но в их жизнь не вмешивался. А потом мир вдруг перевернулся. Разразились катастрофы, и жизнь покатилась в направлении, которого уже не изменишь. В те годы мы потерпели поражение. Однажды утром проснулись и поняли, что над головой у нас остался лишь крошечный клочок неба. Мы бежали, перепрыгивая через кости друзей, тогда-то я и потерял Сарьясов из виду. Их, как и сотни тысяч других, ввергло в безжалостный водоворот, и мне не удалось отыскать их снова. После случившегося ни один из нас не остался прежним, как вот земля, поля и сады не смогли оправиться от потрясений. Тогда любое расставание становилось расставанием навсегда. Если ты покидал какое-то место, оно навек оставалось в прошлом. Скажи, Музафар-и Субхдам, что я должен был искать? Я не узнавал даже землю у себя под ногами. Передо мной простиралось море трупов. А к тому времени, как началась новая эпоха, их жизни уже отлились в конечную форму.

Он откинулся на спинку, и по лицу его будто скользнул призрак какого-то счастливого воспоминания.

– По возвращении первым я отыскал искалеченного, изуродованного Сарьяса. Са-и Джалал-и Шамс обнаружил его в какой-то деревне. Однажды ночью мы отправились его навестить. Он оказался одним из многих обгоревших детей, нас он не признал. Я не стал ему открывать, что я его отец, потому что это ни к чему бы не привело. Не был я его отцом, как и никто другой. Он был сыном того пожара, и пламя все еще тлело в его сердце; родней его стали другие дети, упавшие в этот огненный омут. В жизни настает момент, когда нам уже не под силу о ком-то заботиться. Мы с ним ничего не могли сделать друг для друга. Мне показалось: чем ближе я подхожу к этим детям, тем дальше они отодвигаются. Чем настойчивее я протягивал к ним руки, тем отвратительнее им казался. Они были не единственными. Эти трое ничем не отличались от других. Никогда нам с ними не обрести ни общей почвы, ни единомыслия.

Друзья, соратники по изгнанию, с которыми делю я нынче этот океан! В тот миг, когда он произнес, что не может вырвать Сарьясов из их миров и окружения, у меня возникло странное чувство, которое я испытывал и раньше. Я слышал не только голос Якуб-и Снавбара. Стоявший напротив меня человек был не просто Якубом, он был мной, но в ином обличии. Голос его был моим голосом, только звучавшим из чужих уст. Я слушал его в изумлении. Аллах великий, я и он стали одним человеком, но разорванным надвое.

Да, я был совершенно уверен в том, что, если бы мне выпало пройти его путь, я поступил бы так же, как и он. Я бы тоже дал им всем имя Сарьяс, вручил каждому по стеклянному гранату, отправил по трем разным стезям и напутствовал бы так: «Ступайте и живите». Я знаю, что мог сделать много другого: расплакаться у них на глазах, рассказать о своей к ним любви. Попросить их добавить меня к их обетам, но все равно осталась бы одна фундаментальная вещь, которую уже не изменишь: между ними и миром по-прежнему стояла бы стена. Она отсекала их от всего – стена, через которую Якуб-и Снавбар не мог, по его собственным заверениям, перелезть, которую я упрямо пытаюсь преодолеть и поныне.

Друзья, мы едины перед лицом шторма, общих надежд и печалей. Меня тогда поразило необъяснимое сходство между нами: спутанный клубок взаимных подобий. Чем больше он говорил, тем невозвратнее я лишался дара речи, потому что слышал свой собственный голос. И то было нечто более сильное, чем различие двух наших душ. Сходство состояло в том, что мы были двумя половинками одного человека, двумя тенями, отброшенными одним и тем же телом в двух разных направлениях. В этой жизни мы двигались двумя совершенно разными путями, но оба пришли к заключению, что наших детей от нас отделяет огромное расстояние – расстояние, которое я, несмотря на все свои слабости, отчаянно пытался преодолеть, а он, несмотря на всю свою силу, считал непреодолимым. Нет, ни он, ни я не смогли стать отцами.

Я стоял перед ним, вслушиваясь в его стоны и вскрики, и видел в них то же бремя, которое нес всю свою жизнь. Когда мы обнялись, мне показалось, что я сжал в объятиях тень самого себя. Я замер на миг, и в голове пронеслась душераздирающая мысль. Жизнь в уединении, о которой он так мечтал, была лишь одной из многих клятв, которые мы могли дать друг другу, но не дали. Она была лишь мечтой – сном из тех, которые снились под гранатовым деревом. Он и я были одним человеком, разлученным с самим собою, как вот Сарьясы были одним человеком, разделенным натрое.

Какая взаимосвязь могла быть у человека, обладавшего таким непререкаемым авторитетом, такой устрашающей властью, со мной, безысходным бедолагой? Нас разрубили пополам необратимо, обратно не сложишь. Мы с ним были одним безысходным человеком, безысходным отцом, как вот Сарьясы были одним безысходным сыном.

И я был твердо уверен в том, что никакая жизнь в уединении, никакая мечта не соединит нас снова. Он был прав, друзья. Мы насквозь видели тайны друг друга, но обменяться с ним клятвой я больше не мог, потому что знал: ему нужно только одно – расстаться со мною в добрых отношениях. Я дал обет проследить историю Сарьясов до конца, не прекращая поисков, не давая себе поблажки. Он хотел завершить наши странствия в духовных исканиях, обретя душевный покой; я дал слово посвятить себя тяготам истины, чтобы история обрела иной конец.

Он призвал меня, потому что хотел добраться до этого конца, я же знал, что это только начало.

Как будто прочитав мои мысли, он решил объяснить свое безразличие:

– Они и мы – Сарьясы и мы с тобой – даже не узнаём друг друга. Несколько лет назад, в разгар гражданской войны, я проводил смотр войск в дальних горах и вдруг услышал, как один пешмерга окликает другого: «Скажи Сарьяс-и Субхдаму, чтобы загрузил провиант в багажник пикапа». Одна случайная фраза, но я сразу понял, что рядом находится один из моих сыновей. Через несколько часов ко мне подошел рослый бородатый молодой человек и сказал:

– Вождь, меня зовут Сарьяс-и Субхдам. У меня к вам нижайшая просьба: переведите меня на передовую, в самую гущу сражений.

Он был хорош собой, но явно из тех, кто лишился надежды. И я, известный своей безжалостностью и бессердечностью, едва не заключил его в объятия, не поцеловал, не склонился перед ним, чтобы попросить прощения. Но я этого не сделал. Лишь бросил на него невозмутимый взгляд и спросил:

– Зачем, сын мой? Зачем идти навстречу смерти?

Он удивленно ответил:

– Простите, вождь, но жизнь – она именно там, на поле боя, на передовой. А здесь смерть. Ради чего мне, почтенный, жить, как не ради войны?

Я не понял, шутит он или нет. Он мог быть моим сыном, но у меня не было возможности назвать его так или обнять, а его слова, произнесенные с полнейшей беспечностью, меня поразили в самое сердце. Он меня, разумеется, не узнал, но в его голосе я услышал ненависть и презрение. Он говорил почтительно, но в словах его чувствовалась фальшь. На передовую он просился совершенно искренне. И не потому, что ему нравилось сражаться, а потому, что он не умел серьезно относиться к жизни. По тому, как он на меня смотрел, я понял: мы никогда не опознаем друг друга. В глазах его дрожала насмешка – над нами, над жизнью. Знай он, что я его отец, запутался бы еще сильнее. Я положил руку ему на плечо и сказал:

– Ступай, ступай туда, куда хочешь. Но береги себя.

Он понятия не имел о нашем родстве, да и я ни за что бы его не опознал, не услышь его имя. Он будто бы подошел сказать: «Нас с тобою ничто не связывает. Ты заставил нас жить этой жизнью, вот я ею и живу, но в глубине души презираю и тебя, и весь этот мир». А потом, прежде чем выйти, он, Музафар-и Субхдам, произнес тем же почтительным, но саркастическим тоном:

– Великая честь умереть за свою непорочную родину, за ваше имя и вашу власть. Я счастлив, что вы меня приняли в ряды своих бойцов, что даете мне пропитание.

Он говорил, чтобы надо мной посмеяться, Музафар. Он пришел мне сказать: «Я за вас сражаюсь, потому что у меня нет другого пути».

В ту ночь я не мог уснуть, не мог оставаться на базе. Я как безумец устремился в горы, сел под дерево и проплакал до утра. До того я пятнадцать лет не плакал. Знаешь, как это тяжко – не пролить за такое время ни одной слезы? Ранним утром следующего дня я написал тысячи писем своим врагам, близким друзьям, в дальние страны. Я разослал множество писем по всему миру, и в них я ратовал за мир. Но мне никто не ответил, Музафар. Ни один человек.

Якуб-и Снавбар подошел к окну, потянулся, чтобы открыть его, но передумал. Чтобы положить конец этому затянувшемуся вечеру, я сказал:

– Мальчик, которого ты видел, Якуб, это Сарьяс Второй. Я его так называю. Теперь он в плену.

– Знаю я, знаю, – произнес он печально. – Я все знаю. Я пригласил тебя сюда, чтобы умолять: не открывай ему, что я его отец. Нас с ним не связывает ничего, кроме отвращения и сожалений. Может, я когда-нибудь и организую обмен пленными, но даже представить не могу, что стану когда-то делить с ним уединение. Он для этого не подходит. – Он шагнул ближе. – Я тоже приговорен к тому, чтобы думать о смерти в одиночестве, без единой души рядом.

Я попытался его обнадежить:

– Не бойся, Якуб-и Снавбар. Если Сарьяса освободят, он сменит имя и уедет в другую страну.

Он вздохнул и спросил:

– Ну а ты? Что ты собираешься делать?

– Я поеду в Англию вслед за Сарьясом Последним.

– Я оставлю всех Сарьясов тебе, всю троицу, а сам отправлюсь в ад, – откликнулся он.

Так у нас с ним повелось с самого детства: он перекладывал на меня свои обязанности, я свои на него.

– Оставь их мне и не переживай, – сказал я, опуская руки ему на плечи. – Оставь их мне и обрети покой. Я их ни о чем не прошу. А ты требуешь от них невозможного. Понимаешь, о чем я? Понимаешь? Об отцовстве. Ты хочешь, чтобы эти мальчики признали наше отцовство, опознали нас и поняли, чтобы между нами существует связь. Я у них ничего не прошу. И не стану. Пустыня и безмолвие песков научили меня не ждать ответа. Я ничем не стану заниматься, просто посвящу себя им. Мы с тобой утратили право что-либо просить.

Он взял мою руку и пожал, будто бы на прощание.

– Есть одна вещь, которая не в моей власти. Довелись мне прожить жизнь снова, я бы и то не смог посвятить ее им, несмотря на все угрызения совести. Вот только это не я теряю людей из виду и пренебрегаю собственными детьми; просто пути наши разошлись. Именно пути, брат, во всем этом и виноваты.

Мне ужасно хотелось ему рассказать про последнее гранатовое дерево мира, про то, что мальчики отыскали дерево своих мечтаний, надежд и упований, куда более прекрасное, чем его особняк, но он бы вряд ли меня понял. Он был совершенно уверен, что его с Сарьясами ничего больше не связывает, между ними выжженная земля.

Он вгляделся в меня, как будто видел в последний раз и пытался считать выражение моего лица.

– Я надеялся, что пути их пересекутся без моего вмешательства, – сказал он. – Но времена были темные, Музафар. Бессмысленно искать во тьме других или то, чего ты сам никогда не видел.

Я задержал его ладонь в своей и медленно отвел 1 его обратно в постель.

– И все равно я буду их искать, – пообещал я. – У меня всяко нет никаких других дел. А вот у тебя, наоборот, их слишком много. Якуб-и Снавбар, тебе едва хватает времени управлять этой страной, где уж тебе отыскивать во тьме сам не знаешь что.

Он так закашлялся, что мне стало страшно – вдруг этот приступ его прикончит. Когда дребезг в легких затих, он утер лицо и губы и просвистел:

– Мне едва хватает времени на управление мерзопакостным миром. Но ведь должен же кто-то этим заниматься. Любому правителю все прискучивает, и тогда он заводит любовниц, чтобы после начала революции плодить незаконных детей. Он должен уметь от них отречься, оттолкнуть их в сторону, посадить в темные комнаты – и его право запретить кому бы то ни было светить туда фонарем. Любой, Музафар-и Субхдам, кто правит таким, беспросветным миром, должен помнить, чем это ему обернется – великими привилегиями, за которые придется платить дорогую цену. Если ты правишь страной, истерзанной коррупцией, тебе суждены великие наслаждения и великие страдания, и я полной чашей испил и то и другое.

После этого ему захотелось уснуть навеки, а мне – проснуться. Он сжал мою руку и произнес:

– Я хочу уснуть и обрести покой. Повелителю мира полагается мирный сон. – И он тихонько натянул на себя одеяло.

Я сел на край кровати и сказал:

– Я ухожу, Якуб-и Снавбар. Скажи своей охране, чтобы меня выпустили. Я должен следовать дальше по своему пути.

– Они были твоими и моими детьми, нашими общими отпрысками, – произнес он. – Этого не знает никто, кроме меня. Я не давал им к себе приближаться, чтобы они не попали в ад. Их, как и любые листья, унес ветер. И точка.

– После каждого остается след на песке, отлетевшее дыхание, хоть какая-то примета. Я стану искать их следы. Но выслушай меня, Якуб. Я не хочу больше от тебя бегать. Скажи своей охране, чтобы мне открыли дверь.

– Ты свободен, Музафар-и Субхдам, – ответил он, устраиваясь ко сну. – Ты свободен. И так было всегда. Ступай: охрана знает, что ты свободен. Прощай. Я буду ждать тебя. Если когда-нибудь ты вернешься, мы побеседуем о смерти. Я надеюсь, что мы умрем одновременно, Музафар-и Субхдам. Я буду тебя ждать.

Не попрощавшись, я вышел за дверь и оказался во дворе просторного особняка. Еще один замок, дворец иллюзий. В памяти всплыли странные сцены из первых дней революции. Я ощутил порыв сильного ветра, шум в кронах деревьев. Увидел, как по двору мечутся сотни испуганных птиц. Я испытывал то же чувство, что и в горах много лет назад, когда Якуб собирал отряды пешмерга в лесах, пещерах и предгорьях и говорил с ними о свободе и справедливости.

Я запутался и попросил охрану показать мне выход. Мне открыли дверь, и, прежде чем переступить порог, я произнес:

– Аллах свидетель, я совсем не хочу умирать вместе с ним.

И по сей день, вспоминая его слова, я чувствую глубинный страх и вынужден себе напоминать, что я не при смерти. Я не признаю факта своей смерти или смерти Сарьясов. А те, кто не признаёт смерти, обязаны искать живых, которых утратили. Друзья, этот путь длиннее и сложнее моего, он соединяет пустыню с морем. Те, кто не признаёт факта смерти, вынуждены играть с жизнью в ее суровые игры, искать друзей, своих ближних и знать непреложно, что настанет день, когда они их отыщут где-то в ином краю.