Текст книги "Последнее гранатовое дерево"

Автор книги: Бахтияр Али

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Этот парнишка знает все местные легенды – пробел от отсутствия зрения он заполнил словами.

Тем вечером Мухаммад-и Дилшуша и Сарьяс-и Субхдам столько разговаривают с Надим-и Шазада, что им почти некогда пообщаться друг с другом. Ближе к рассвету все трое добираются до вершины, которая возвышается над облаками подобно острову в окружении серебряных волн. Они выглядывают из облаков, их озаряют первые лучи дня, и бескрайнее море белизны прекраснее всего, что они видели в своей жизни. Воздух чист и свеж, а солнце в этот трогательный весенний день светит так тепло и ласково, будто дети перенеслись на другую планету. Страшный мир, что под облаками, не имеет ничего общего с этим залитым светом простором. Даже скалы вроде как стали не такими щербатыми от вечной близости к облакам, небу и солнцу. На вершину будто и не ступала нога человека, точно здесь заканчивается земля и начинается небо, точно сотворена она Аллахом как место отдохновения для ангелов, странствующих туда и сюда.

От скал исходит упоительный аромат, ни на что другое не похожий. Это тонкая смесь запаха земли с запахами лунного света, солнца и облаков. Именно по этому благоуханию Надим-и Шазада и находит вершину. Оказавшись на месте, он не видит красоты бескрайнего серебряного моря, но с первым же шагом восклицает:

– Это оно! Единственный осколок рая на земле.

Он здесь бывал лишь однажды, четырьмя годами раньше, но таких запахов не забудешь.

В самом центре стоит волшебное гранатовое дерево. Первым его видит Сарьяс-и Субхдам.

– Аллах всемогущий, смотрите! Это наверняка и есть последнее гранатовое дерево мира. Ни одно другое не выросло бы таким высоким в такой дали, на краю света.

И действительно, это последнее гранатовое дерево мира, что стоит на вершине горы, где кончается мир и начинается просторная и загадочная юдоль Бога. Каждого здесь посещает странное ощущение и предельности мира, и его бесконечности. Гранатовое дерево выросло на границе двух царств, сна и яви.

И похожи они на троих мальчуганов, которые бежали от поражения и вскарабкались на гору, откуда открывается путь в другой мир. Под солнцем, которое сияет с мощью всех времен года, Надим-и Шазада укладывается спать под последним гранатовым деревом мира в надежде на исцеление. А Сарьяс-и Субхдам и Мухаммад-и Дилшуша сидят на вершине, лицом к бескрайнему облачному морю, и рассказывают друг другу о себе. Именно здесь Сарьяс достает из кармана стеклянный гранат и рассказывает Мухаммад-и Дилшуша, что носит его с собой с самого детства. Не зная, откуда он и что означает, но ему еще в детстве велели его не терять. Это прозрачный, как хрусталь, сверкающий гранат. В то утро на него падают лучи солнца, и его опоясывает крошечная радуга. А руки Мухаммад-и Дилшуша делаются в свечении граната такими красными, будто он только что умыл их в крови. И с этого мига Мухаммад-и Дилшуша одолевает неукротимое желание выяснить, какая история сокрыта в стеклянном гранате. Он берет его в руку и сознает, что в этом рукотворном плоде заключена величайшая тайна. Смотрит на колебание облачной завесы, потом на волшебный стеклянный гранат.

– Если что и помешает мне разгадать тайну этого граната, так только смерть, – говорит он Сарьяс-и Субхдаму.

Внизу льет дождь, сотни тысяч беженцев месят ногами жидкую грязь, а Сарьяс-и Субхдам и Мухаммад-и Дилшуша сидят над облаками и толкуют про радости и горести раскрытия тайн. Да, друзья мои, в те часы, когда вы блуждали под дождем, лишь двое этих парнишек грелись под солнцем. Весь мир заплутал в кровавой реальности, они же приотворили двери мифа.

В тот день Сарьяс повторял раз за разом:

– Это последнее гранатовое дерево мира. Нет другого гранатового дерева, что растет так высоко и далеко.

Вершина казалась им краем мира. Сидя под деревом, двое детей ощущали невыразимый покой – больше им такого дано уж не будет. Возможно, он пришел к ним из-за близости к Богу, или потому, что земные невзгоды остались вдалеке, или потому, что оба знали: им суждена ранняя смерть, им не место на этой земле. Они скорее два ангела, что прибыли на землю погостить, но это ненадолго.

Великое счастье, что выпало двум мальчишкам на этой залитой солнечным светом вершине, оказалось недолговечным. Не забывайте, тот день был днем слепоты – сотни тысяч людей вынужденно бросили все, что имели, и устремились к непонятному будущему. Никто не знал, переживет ли хотя бы следующие несколько часов.

Надим-и Шазада просыпается от долгого сна таким же незрячим, каким и уснул, но лицо его объято покоем.

– Нет, я ничего не вижу, – говорит он. – Я прежний, я так же слеп. Но во сне я поговорил с отцом, и он мне все объяснил.

Двое его спутников боятся, что он сейчас расплачется, начнет биться головой о скалы, ломать ветви дерева, швырять камни в небо, сквернословить, раздирать себе грудь. Вместо этого Надим-и Шазада нежно целует древесный ствол и говорит:

– Дерево, ты благословенно.

Пока все они спускаются вниз сквозь облака, Надим-и Шазада пересказывает Мухаммад-и Дилшуша и Сарьяс-и Субхдаму свой сон – шагая в густом тумане, которого не видит. Во сне его отец стоит под гранатовым деревом и говорит: «Надим-и Шазада, сынок, мальчик мой ненаглядный, я знаю, сколько тебе довелось перестрадать после моей смерти. Мне больно думать, что ты, дабы выжить, ходишь с протянутой рукой, спишь на тротуаре, в сенях мечетей, на пустырях. Но ни одно дитя в мире не любят так сильно, как тебя. Отныне да обретешь ты новую смелость. Ты проснешься, и глаза твои останутся прежними. Нет, Надим, я тебе не соврал. Настанет день, когда у тебя появится пара глаз зорче, чем у всех остальных, но желающим вернуть себе зрение нужно очень много трудиться. Чтобы увидеть, нужно понять множество вещей и пережить великие тяготы. Но настанет день, когда у тебя появятся два ясных глаза. Правда, глаза твои будут иными, не как у других. Нет, маленький мой Надим, все люди рождаются слепыми, каждый человек на этой планете. Ты не думай, что те, у кого глаза здоровы, способны видеть. Нет ничего труднее, чем видеть. Бывает, у человека два ясных и ярких глаза, а он все равно ничего не видит. Надим, мой маленький принц, я тебе помочь не могу, а вот гранатовое дерево может. Не бойся окружающей тебя тьмы. День за днем в тебе станет разгораться свет, и придет срок, когда ты научишься различать спелый и подгнивший фрукт по запаху, выявлять скрытые желания окружающих по звучанию их шепота, чутьем угадывать, как пройти по любой дороге. И тогда, сынок, никогда ты больше не будешь плутать. Настанет день, когда ты все увидишь, но прежде тебе предстоит понять, что значит „видеть“. Надим, у тех, кто меня убил, были глаза, но они меня не могли видеть. А как одолеет тебя усталость, приходи к этому дереву. Это дерево зоркости, и принадлежит оно тебе и мне, потому что мы вместе его посадили. Ступай странствовать по миру. Обыскивай поле за полем – где растет целебная трава. Не теряй надежды на то, что в один прекрасный день обретешь зрение. Я тебя отпускаю, сынок. Как понадоблюсь – приходи сюда и позови. Не волнуйся, я всегда рядом».

Надим доходит до этой части рассказа, и сердце его заливается слезами.

– Он со мной. Он рядом, – всхлипывает он.

Щуплый мальчонка с прямыми волосами, бельмами на глазах, полными губами – он карабкается по скалам, спускается по каменистому горному склону не хуже любого зрячего.

– Нет, дерево мне не солгало. Теперь я вижу две вещи, которых не видел раньше: вас и своего отца.

У подножия горы они дают клятву вернуться к дереву, хотя в этот момент ни один из них не понимает, когда, как и при каких немыслимых обстоятельствах такое может случиться. И нет у меня слов описать, какое счастье испытывали в тот миг эти трое парнишек.

Они не расставались несколько недель и успели стать друзьями на всю жизнь. Не знаю в точности, сколько времени они провели вместе, но знаю, что в отличие от сотен тысяч других они не пересекли границу. Перекантовались в руинах и на пустырях разрушенного города, где торговец медью дал им работу. Он только тем и занимался, что выискивал медь и алюминий, и ему было решительно все равно, что происходит вокруг. Этот низкорослый блондин – нос его напоминал крупный помидор, а глаза были глазами человека, проведшего неделю в аду, зовется Аббас-и Фафун[30]30
  Фафун – алюминий (курдск.).


[Закрыть].

При встрече он обещает мальчишкам, что если они ему помогут, то за месяц заработают много денег. Он выводит их в широкое поле, по которому никто не ходил три года, и говорит:

– Тут восемь долгих лет бушевала война. Здесь валяются тысячи гильз от артиллерийских снарядов. Проигравшие не успели их собрать, победители так и не появились. Вы хоть представляете, какое сокровище лежит в этой земле? Ну? Насобираем несколько тысяч гильз – все четверо разбогатеем.

Аббас знает, что в поле лежат сотни тысяч мин. Сам он к нему и близко не подойдет, но ничего не подозревающие дети готовы обшаривать его без страха.

Надим-и Шазада каждый день сопровождает то одного, то другого. Все, что он может, – помочь с переноской гильз. За эти три недели они побывали во множестве мест, куда никто не решался ступать с самого окончания Ирано-иракской войны 1988 года[31]31
  Вооруженный конфликт между Ираком и Ираном в 1980–1988 гг. Война проходила в основном на территории, где проживают курды – граждане обеих стран. – Примеч. науч. ред.


[Закрыть]. Они видят, что и горы, и долины усеяны трупами солдат – в форменных кителях и сапогах остались кости, тела смотрят в небо, широко раскрыв рты, что-то прося у Бога.

Сарьяс-и Субхдам и Мухаммад-и Дилшуша некоторое время рыщут среди трупов. Каждый день они грузят сотни гильз на хилого ослика и ведут его к главной дороге. Там Аббас-и Фафун складывает металл в кузов трактора и увозит. Трое мальчишек живут в палатке, понятия не имея о том, что находятся в Долине Смерти. Здесь, среди руин и разора затяжной войны, они становятся друзьями навеки.

По ночам Сарьяс рассказывает про свое детство в деревнях, на пограничных переходах, на пустырях в новых коллективных поселениях, в обществе шоферов, слуг и погонщиков мулов. Именно здесь все они проникаются безграничной ненавистью к войне. Именно здесь Мухаммад-и Дилшуша заявляет:

– Я умру от любви.

Эти слова звучат забавно и неосмысленно, двое его друзей покатываются со смеху. Он им рассказывает, что постоянно слышит божественную музыку, показывает свое кольцо для ключей, объясняет, что каждый ключ подходит к вымышленной двери. Произносит название каждого ключа, рассказывает, какую дверь он откроет каждым из них под дождем.

Там, в палатке, к ним приходит понимание, что в жизни Сарьяс-и Субхдама есть великая тайна, там же рождается одержимость Мухаммад-и Дилшуша осмыслением и разгадкой тайн. Однажды ночью, когда они все втроем сидят у костра, Мухаммад говорит:

– Я хотел бы узнать всё про всё. Узнать, кто ты такой и в чем смысл этого стеклянного граната.

Пока Мухаммад-и Дилшуша, окутанный запахом смерти, искал на полях былых сражений и на каменистой горной почве оружейные и минометные гильзы, родители искали его повсюду – но безрезультатно. День за днем телохранители Сулейман-и Гевреяна и пешмерга обшаривали на пикапах и джипах «Тойота» приграничные районы, оповещая через громкоговоритель, что разыскивают мальчика, который, возможно, уже лежит бездыханным в придорожной канаве.

В одно прекрасное утро, в поле, под весенним солнцем, Мухаммад-и Дилшуша и его незрячий друг как раз собираются оттащить здоровенную гильзу к обочине проселочной дороги, и тут рядом с ними останавливается пепельно-серый американский джип. Кто-то высовывается из окошка и орет:

– Вон он, Мухаммад-и Дилшуша! Это он!

Из джипа выскакивают двое, хватают его, закидывают на плечи и без единого слова волокут в машину. Надим-и Шазада лишь слышит вопли Мухаммада:

– Отпустите меня! Не смейте! Не смейте!

Это первая разлука трех мальчиков. На следующий день Аббас-и Фафун говорит двум оставшимся:

– Одна из моих сестер утонула в реке. Я выдвигаюсь на юг. Когда вернусь, сочтемся.

Никогда больше не увидят они Аббас-и Фафуна. Несколько лет спустя жарким летом в далеком поле он наступит на старую мину. Тело разорвет в клочья, их раскидает по грязи, камням и терновнику.

12

После гибели Сарьяс-и Субхдама и роспуска армии тележек сестры в белом ушли в полное уединение. По окончании педагогического института Икрам-и Кев помог им найти работу в глухой деревушке. Школа, которую финансировала организация гуманитарной помощи, представляла собой неожиданно просторное здание. Мы с Икрам-и Кевом прибыли туда рано утром и постучали в дверь. В том же здании на задах находилась больница, которая почему-то все еще пустовала.

Сестры открыли, и нам предстало уютное, хорошо освещенное жилище. Никто не приезжал к ним в гости, кроме Икрам-и Кева и порой Сулейман-и Гевреяна, но бескрайние просторы, по которым они бродили рука об руку, даровали им подобие душевного покоя. Рано утром они отправлялись к берегу быстрой реки и садились на камни или пропитанную росой траву. Когда ветер начинал играть их необычайно длинными волосами, я не мог оторвать от них глаз. Мне казалось, что из голов девушек низвергается поток и утекает на край мира.

Была еще у них странная привычка уходить к реке ночью, причем в любую погоду, садиться на камни и петь. У них сложились гармоничные отношения с местными – те видели в них не учительниц, а двух посланных им Аллахом ангелов. Сестры и указали мне путь обратно в мир.

Завтра вечером я расскажу вам про две ночи, ознаменовавшие одновременно и мое возвращение, и первый шаг к моему падению. Первую я называю Ночью смерти, вторую – Ночью воскресения. В Ночь смерти сестры в белом отвели меня на могилу Сарьяс-и Субхдама. На следующую ночь, когда они рассказали, что Сарьяс-и Субхдам был им братом, припомнили те странные дни и клятву, схороненную в дальнем краю под гранатовым деревом, я вновь обрел свободу.

Я с трудом заставил себя поверить в то, что Сарьяс-и Субхдам похоронен на соседней равнине, в поле с красным грунтом, где охотники ставят силки на куропаток, кроликов и лис. Сестры каждую неделю ходили на его одинокую могилу – строго говоря, учительницами именно в этой деревушке они стали именно потому, что от нее было недалеко до места последнего упокоения Сарьяса. Когда они об этом заговаривали, в голосах их появлялась сильнейшая неуверенность, хотя никто бы не разгадал их тайны, если бы они промолчали.

Со дня смерти Сарьяса обе носили черные шейные платки. В день, когда мы встретились, сестры обняли меня и сказали:

– Он был нам братом. Вы его отец, поэтому можете жить с нами.

Я им показался странным. Как я в жизни не встречал людей, окутанных такой таинственностью, так и они не встречали никого, кто бы столько лет провел в одиночестве. От меня исходил запах вечности, чего-то вневременного. При этом у нас была глубинная общность: они, как и я, хотели жить вне общества с его войнами и политикой. Меня удивило, что они не знают названий большинства политических партий, не слушают радио, не читают газет. Они отгородились от мира стеной из песен. Лишь позднее я выяснил, что они сами сочиняли к ним и музыку, и слова.

Они не были колдуньями, но боль ощущали прежде, чем она проявится, рану раньше, чем ее нанесут. В день смерти Сарьяса они предупреждали его и так и этак, но безрезультатно. Казалось, им дарована связь с некой неведомой бесплотной природной силой. В силу своей неразлучности сестры были свободны и от мира мужчин. Обет безбрачия вовсе на них не давил, но постепенно превратился в естественный образ жизни.

Жили сестры скромно, желания их были незамысловатыми: гулять по ночам без страха, петь вне дома без стыда. За время жизни в их доме я досконально изучил все их причудливые привычки. По утрам они умывались в реке, и казалось, что их белые платья постоянно усеяны каплями росы. Меня, как и всех, поначалу пугал их холодный пристальный взгляд. Нет, понять их было непросто, они не вмещались в рамки незамысловатых легенд и фантазий местных мужчин. Перебравшись в деревню и выбрав жизнь среди детей, они никуда не сбегали: они лишь защищались от некоего неведомого страха и укрепляли волю его преодолеть.

Каждую ночь, рука об руку выходя из дому, они будто отзывались на некий далекий, лишь им одним слышный зов. Вряд ли они видели перед собой какое-то конкретное место или существо, но шли так, будто что-то искали. Я слышал в пустыне тот же неотвязный крик. Его мог издавать дикий цветок или смертельная рана на груди у птички. Может, я слышал золотое дыхание воробушка, шепот камня, вздох земли, которая хочет спастись бегством от духов в ее же собственных деревьях. Откуда нам знать, кто к нам взывает? Все, что мы можем сделать, – это приспособиться и приладиться к шепоткам природы, служителям вселенной. Мы обязаны в них вслушиваться, чтобы понять, куда движется мир: сестры слушали и понимали.

Точно так же они жили и в городе, глухой ночью блуждали из района в район, в белых одеждах и шейных платках. Тот город прятал свою честь за засовами на воротах и замками на дверях. Как же странно, что по городу, которым правили алчные и безжалостные политиканы, бродили во тьме две девушки и в глазах их сиял свет, наводивший страх на полицию и ночных дозорных. Их появление считалось дурным знаком. Но сестры все шли, постукивая каблучками по тихим дорожкам и бетонным тротуарам. Останавливались порой на углу улицы, чтобы вдохнуть красоту ночи. В безмолвных городских проулках, столь ими любимых, они улавливали в беспокойном шелесте ветра голос самой ночи. Девушки обрели ту же красоту, которую я открыл для себя в пустыне.

Помимо юных торговцев с тележек, с которыми их познакомил Сарьяс, сестры больше никого не знали. В институте, на базарах, в глазах соседей они ощущали ненависть к себе. Случалось, что лавочники плевали им под ноги, и они сознавали, какой страх заставляет юношей обходить их стороной. После гибели Маршала с тележкой их сторонились все, за исключением мальчишек, которые постепенно проигрывали битву за свою тележную империю.

Когда я вернулся, сестры отвели меня туда, где раньше пели на базаре, до и после смерти Сарьяса. Армия тележек распалась бесследно, да и весь мир полностью переменился. Тем не менее никто не перестал считать необычным – и непристойным – то, что две молодые женщины поздно ночью поют в окружении толпы молодых людей. Мелодии их песен и поныне звучат в ушах у юных торговцев с тележек, и все они знают, что две девушки были непорочны точно утренняя роса.

Безрадостным летом, предшествовавшим гибели Сарьяса, Шадарья и Лавлав ходили на базар по ночам. Когда они впервые явились туда разыскивать Маршала, молодой человек с огромными огурцами под мышкой помчался ему доложить:

– Маршал, к тебе два ангела! Вот правда, две девушки будто бы прямиком с неба!

Сарьяс тут же понял, о ком речь. В ту ночь он выглядел бодро и жизнерадостно. Даже в тяжелые времена у Сарьяса всегда имелась наготове шутка. Он развел высокий костер из старых ящиков и картонок, вскипятил чайник и позвал, рассмеявшись так звонко, что эхо пошло гулять по всей площади:

– Шадарья, Лавлав, если вы действительно меня любите и считаете братом, спойте нам нынче!

Он знал, что рано на рассвете дети и подростки, спавшие поблизости, снова проснутся в свою унылую жизнь и, как всегда, помчатся вдогонку грузовикам и пикапам на оптовый фруктово-овощной рынок. Он знал, что жизнь их от рассвета до заката состоит из бесконечных пререканий с водителями, лавочниками, покупателями, полицейскими и даже друг с другом. Иногда он говорил Жино-и Махмали, покачивая головой: «Мы живем самой жалкой жизнью, какая только есть на свете!»

В тот вечер молодые бедолаги, большинство из которых никогда раньше не слышали девичьего пения, получили возможность послушать золотые голоса Шадарьи и Лавлав.

В ту ночь Шадарья и Лавлав пели допоздна. И нет, не подумайте, что это хоть как-то умалило величайшее почтение, с каким к ним относились молодые торговцы. Напротив, именно тогда они прониклись к двум сестрам настоящей любовью. Только завистливые и двуличные домохозяйки, которые сплетничают у себя на пороге, а также злонамеренные мужчины могли измарать эту прекрасную историю.

Когда Шадарья и Лавлав допели, Сарьяс проводил их до дома. Он, разумеется, знал, что в головах у его друзей роятся гнусные мысли, но твердо верил в волшебную силу песен, которая заставит юнцов отнестись к двум ангелам с уважением.

После того, первого раза сестры несколько раз приходили ночью на базар спеть юношам и детям. Они познакомились с Жино-и Махмали и Адамом Марджаном, которых Сарьяс шутливо представил как «два брильянта в навозной куче». Именно тогда Сарьяс начал заводить разговоры о том, что станет великим человеком, а еще важной частью его жизни стала каллиграфия. Никто не знает, как бы он жил сегодня, если бы не ушел. Адам Марджан мне как-то сказал: «Он был очень многообещающим. Думал через несколько лет продать свою тележку и стать каллиграфом или перебраться на другой конец базара и стать книгопродавцем. Этого ему хотелось сильнее всего. Он мечтал когда-нибудь купить видеомагнитофон, чтобы смотреть самые новые фильмы».

Если бы не сестры в белом, я никогда бы не познакомился с Жино-и Махмали и Адамом Марджаном. Каждый раз, стоило им заговорить про Сарьяса, глаза их наполнялись слезами. Однажды мы застали Жино-и Махмали за работой. Девушки окликнули его, он спустился с постройки, на которой, на большой высоте, красил какую-то решетку. Он спрыгнул с лесов, умылся в старой ржавой бочке и обнял меня.

– Аллах всемогущий, слава Аллаху, а Сарьяс и не знал, что у него есть отец. Думал, что отец его умер еще до его рождения, – сказал он. И прямо там, на палящем солнце, обнял меня и произнес: – Пусть меня больше никто не зовет Жино-и Махмали. Это имя мне придумал Сарьяс. Теперь я просто Жино-и Файзулла Софи.

Адам Марджан и Жино-и Махмали во всех подробностях знали про последний день Сарьяса. Они были с ним с самого утра и до его последнего вздоха.

После смерти Сарьяса двое скромных мальчишек стали большим утешением для Шадарьи и Лавлав. Долго еще сестры каждую ночь ходили на площадь и пели юношам – те собирались вокруг, некоторые плакали, другие роняли головы на колени и подпевали.

Когда участок, где собирались торговцы с тележек, ликвидировали, а молодые люди разбрелись кто куда, две сестры лишь несколько раз виделись с Жино-и Махмали и Адамом Марджаном. Они уехали учительствовать в дальнюю деревушку, и город – который так и не понял смысла их присутствия и взгляда – на некоторое время про них позабыл.

Гибель Маршала, бессмысленное и бесполезное убийство, похоже, была связана с ежедневными стычками на тележном базаре. Она, как и любое убийство, заключение или страдание в нашей стране, не имела решительно никакой цели. Уверяю вас, не будь Сарьяс человеком столь целеустремленным, он бы выжил. В душе он был совершенно не агрессивен, но его погубил пылкий темперамент. Свою роль сыграла и мечта стать великим человеком. Впоследствии, когда я оказался в его комнате и увидел там гантели, я понял: он верил в мышечную мощь и силу удара. Он жил во времена, когда превыше всего ценилась телесная крепость.

Дни перед его гибелью состояли из сплошных стычек. Играя роль арбитра в своем многосложном мире, он постоянно вступал в противоречия с другими уличными торговцами, лавочниками и прохожими. Он не мог пройти из одного конца базара в другой, не поучаствовав в перепалке: выпутавшись из одной, сразу попадал в другую. А потом лишь улыбался от уха до уха и обнимал противников за плечи. Эти мелкие столкновения, недоразумения и размолвки были частью повседневной базарной суеты.

В недели, предшествовавшие его гибели, он каждую ночь приходил к сестрам в белом, сидел у них на лужайке, рассказывал истории из жизни базара, про стычки и споры между лавочниками и владельцами тележек – говорил так громко, что голос его эхом отдавался по всему двору. Сестры сидели рядом, с нежностью называя его «кака»[32]32
  Как – старший брат (курдск.), кака – апеллятив, уважительное обращение к старшему. – Примеч. науч. ред.


[Закрыть] – старший брат. Он смеялся – они хихикали, впивали каждое слово, иногда прерывали вопросами.

В день, предшествовавший его гибели, они умоляли его не ходить на базар. Умоляли посидеть с ними, рассказать о своем детстве, но Сарьяс лишь посмеялся над своими сестренками.

– Не видать вам того дня, когда я не пойду на базар, – заявил он.

Перед самой его гибелью жизнь на базаре переменилась к худшему. Полицейских меняли ежедневно, каждый следующий был злее и рьянее предыдущего. В то утро Сарьяс, как всегда, рано распродал с тележки все помидоры и шел по базару, толкая пустую тачку.

Жино с раннего утра ждал новую партию свежей рыбы, но рыбаки так и не появились. К девяти он заскучал, отчаялся и пошел искать Сарьяса – тот выглядел беспокойным и встревоженным.

– А если рыбаки умерли? – спросил он у Жино. – Что, если однажды ночью все рыбаки умерли, превратились в рыб или утонули в море?

В тот день Сарьяс постоянно задавал такие странные вопросы. Проходя мимо водоносов, он осведомился:

– А если в одно прекрасное утро люди проснутся, больше не испытывая жажды, что тогда делать водоносам? Или проснутся, не испытывая голода, что делать торговцам птицей? Или если земля объявит забастовку и больше не родит ни одного яблока, что тогда делать торговцам яблоками?

– Того, о чем ты говоришь, никогда не случится в этой жизни, особенно в этом городе, – ответил Жино. – Люди всегда испытывают жажду, голод и желание съесть яблочко.

Сарьяс спросил у Жино, видел ли тот последнее гранатовое дерево мира. Жино о нем тогда услышал впервые. Сарьяс рассмеялся и ответил:

– Когда я умру, похороните меня под последним гранатовым деревом мира. Там я обрету покой.

– И где оно, это последнее гранатовое дерево мира? В раю, что ли? – осведомился Жино.

– Не в раю, но неподалеку от него.

– Сарьяс, все, что не в раю, очень, очень от него далеко.

В десять они встретились с Адамом Марджаном – тот распаковывал новую партию стекол для керосиновых ламп. Около одиннадцати пошутили по поводу новых иранских фитилей, которые Адам продавал как английские.

В четверть двенадцатого впервые за день появился Малик Дулбар в сопровождении еще троих полицейских. То был один из самых грубых и безжалостных полицейских, но как раз его-то Сарьяс, единственный из всех, умел укрощать. Дулбар в конце каждого месяца получал особую мзду от уличных торговцев, а Сарьяс единственный умел говорить на его языке. На самом деле Малика Дулбара звали Абдулмалик Шамурад Харун и был он головорезом из Гермияна[33]33
  Гермиян – регион в Курдистане. Известен своим жарким климатом. – Примеч. науч. ред.


[Закрыть], очень жаркого эмирата у нагорья, и считал себя повелителем базара. Все знали, что он ссужает свою жену, которую звали Дулбар, высокопоставленному чиновнику из политбюро и крупному политику из министерства.

Четырьмя днями ранее Маршал вручил ему первую половину мзды и пообещал вскорости принести остальное. В двадцать минут двенадцатого появился злющий Малик Дулбар, встал перед тележкой Сарьяса и объявил:

– Маршал, ты чего-то в последнее время заврался.

Сарьяс, которого не смутили ни полицейский, ни полуденный зной, посмотрел ему в глаза и сказал:

– Это неправда, Малик Дулбар. Неправда. Свои деньги ты получишь самое позднее к вечеру.

Малик Дулбар удалился, стукнув нескольких уличных торговцев дубинкой и перевернув несколько корзин. В половине второго вернулся с подручными. В этот раз они напились воды у водоносов, взяли два яблока из корзины у одного из мальчишек и спокойно удалились. В половине третьего появились вновь, уже на другом конце базара, и высыпали прямо на землю помидоры из ящика одного из мальчишек. Мальчишка прибежал в слезах жаловаться в Тележный совет. Маршал, однако, в тот день был не в боевом настроении и сказал ему:

– Мы ничем не можем помочь. Оставь, тогда мы сегодня спокойно разойдемся по домам.

Около половины четвертого Малик Дулбар явился снова, вооруженный длинной палкой, и отдубасил нескольких торговцев часами и целую компанию торговцев растительным маслом у мечети. В четыре несколько владельцев тележек собрались вокруг Маршала и пригрозили отлупить Малика, если он их еще раз тронет. В половине пятого Малик Дулбар появился снова, в сопровождении нескольких полицейских, с дубинкой в руке. И принялся уничтожать все подряд, начав от входа на базар. Он расколотил новенькие стекла Адама Марджана прямо на глазах у Сарьяс-и Субхдама. Адам разрыдался, попытался прикрыть телом свой товар, потом свалился на битое стекло, а Малик Дулбар и полицейские безжалостно его избили.

И тут из толпы рассерженных торговцев раздался голос:

– Отвяжись от него, шлюхин муж!

Изо всех щелей и закоулков базара, изо всех его тихих забытых уголков, из его потного сердца, из-за усталых ржавых тележек зазвучал хор голосов:

– Уймись, шлюхин муж! Уймись!

Вспоминая этот миг много лет спустя, Жино-и Махмали рассказывал:

– Всемогущий Аллах, казалось, что весь мир на нашей стороне. Все те вещи, что видели наш пот, усталость и жажду; камни, что чувствовали нашу боль, когда мы на них наступали; каждая пядь дороги, запомнившая наше дыхание и зловоние, даже кривые и корявые фонарные столбы – казалось, все они осознали, как нам тяжко, и встали на нашу сторону.

Маршал пока еще ничего не сделал. Торговцы помладше, свято в него верившие, бормотали: «Маршал, Маршал, что ж ты ничего не делаешь?» А он их будто бы не слышал.

Услышав эти оскорбления, Малик Дулбар затрясся от нечеловеческой ярости. Он набросился на Адама Марджана, который и так уже купался в собственной крови. Мы с Сарьясом отступили и смотрели. Сарьяс, точно ребенок, покусывал ноготь и думал. Он дважды опускал руку в карман своих шаровар – я знал, что у него при себе новенький нож, нож с желтой рукоятью, я сам ему его купил. Багдадские святители, не сказав ни слова, он внезапно кинулся на полицейского помоложе и пырнул его в плечо. Всякий раз, когда Сарьяс на глазах других торговцев нападал на кого-то, это означало, что будет большая драка. Аллах всемогущий, и минуты не прошло, а вокруг уже закипела свара. Я пытался оттащить Адама Марджана в тень и тут услышал первые выстрелы. Дети, владельцы тележек и покупатели бросились врассыпную. Обернувшись, я увидел, что Сарьяс держит Малика Дулбара за воротник. С соседней улицы, перекрывая дребезг тележек, раздался крик:

– Убей его, Маршал! Убей!

Этот крик долетел до самого седьмого неба. Я по сей день уверен, что Сарьяса бы не убили, не прозвучи эти слова. Но Аллах свидетель: этот вопль лишил Сарьяса выбора. Я выкрикнул во всю силу легких:

– Беги, спасайся, Профессор, беги!

Он узнал мой голос, взглянул на меня, но бежать было уже поздно. Потому что остальные продолжали скандировать:

– Убей его, Маршал! Убей!

Я по сей день вижу, как он поднимает руку, чтобы погрузить нож в сердце Малика Дулбара. Мы замерли. Рукоятка ножа блеснула на солнце. Он помедлил, надолго задержал нож в воздухе, но торговцы продолжали выкрикивать: