Текст книги "Последнее гранатовое дерево"

Автор книги: Бахтияр Али

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Мне выделили комнату в домике, который снимали студенты, приезжие из других городов. Комнату я делил с Шариф-и Папула. Аренду за меня платил Мухаммад-и Дилшуша. Он редко приглашал нас к себе в стеклянный особняк – не хотел, чтобы мы ему завидовали, сравнивали свою жизнь с его и переживали. Нам обоим жилось легче, чем Сарьясу Первому. Даже в самые плохие дни я мог приодеться и погулять по базару. А у Сарьяса была не жизнь, а мука. Ему приходилось вставать очень рано, при этом ночевал он в ужасных местах. Иногда мы добирались до его комнатушки в коллективном поселении, увешанной фотографиями гоночных машин, каратистов и странными надписями на арабском, читать которые я не умел. Ночи он проводил на старой металлической кровати, где почти все время лежал в задумчивости. А если заговаривал, то начинал всегда с громкого хохота.

Однажды ночью я спросил его:

– Сарьяс, ты как думаешь, мы братья?

Он грустно взглянул на меня и ответил:

– Да, мы с тобой братья. Как и все отверженные в этом мире.

– Я не про братство и не про дерьмо в этом смысле, – фыркнул я. – Я знаю, что дай отверженным этого мира такое право, они пойдут и нассут друг другу в морду. Я имел в виду – настоящие братья, дети одних родителей.

– Существует единственный вид братства, его создают жизнь и любовь. Все прочее ложь.

– А ты как думаешь, мы когда-нибудь разгадаем эту тайну? – спросил я. – В смысле, узнаем, почему нас обоих зовут Сарьяс-и Субхдам, почему у нас нет ни родителей, ни родни, почему у каждого из нас по стеклянному гранату?

– Вряд ли, Сарьяс, – ответил он. – Я могу говорить только за себя, но я совершенно уверен, что умру, не узнав ответа. Моя жизнь – стрела, сорвавшаяся с тетивы. Она летит стремительно, без всякой цели и рано или поздно на что-то наткнется и переломится.

Музафар-и Субхдам, не удивляйся, что они с Мухаммад-и Дилшуша говорили такие вещи. Они оба любили повторять, что наткнутся на что-то и переломятся. Сарьяс Старший сравнивал себя с быстрой стрелой, сорвавшейся с тетивы, – направление полета уже не изменишь, а Мухаммад себя – с хрупким стеклянным гранатом, который катится вниз по каменистому склону и вот-вот разлетится на мелкие осколки. Оба были убеждены, что ничего не в состоянии поделать со своей участью, вот и пытались улучшить участь других, как будто были в ответе за чужие страдания и боль. Вот какими были мои отцы. До того самого дня, когда действительно наткнулись на препятствие и переломились.

Не говори со мной про сестер в белом, Музафар-и Субхдам. Будешь присылать еще записи – не поминай их. Я до последнего дня буду считать их исчадиями сатаны. Они убили Дилшуша, они виноваты в том, что у нас с Маршалом наших темных ночей испортились отношения. Я, Музафар-и Субхдам, их ненавижу.

Как-то раз Сулейман-и Гевреян собрал вместе всех истинных друзей Мухаммада и рассказал нам эту историю. И он, и Сарьяс Первый не сомневались, что на сестрах в белом нет никакой вины. Я же сказал, ударяя себя кулаками по голове:

– Никакой вины? Как так может быть? Если это так, почему же Мухаммад-и Дилшуша мертв и похоронен? Или бывает преступление страшнее, чем отказ разделить с человеком истинную любовь? Человек тебя любит всей своей кровью, а ты в ответ холодно смотришь на него снизу вверх и говоришь: «Я тебя не люблю». Как по мне, это хуже, чем застрелить или отрезать голову.

Я оказался в центре вихря, воспоследовавшего за его похоронами, – я и еще три человека, которые дали клятву выяснить причину его смерти. Не думайте, что история смерти Мухаммада так уж проста. Тогда все на базаре только ее и обсуждали. Говорили про то, что после наводнения в Мухаммада тайным образом выстрелили. Все утверждали, что он стоял на пороге раскрытия великой тайны, поэтому его и убили, но кто ж теперь докопается до правды?

В тот вечер мы отправились в дом Сулейман-и Гевреяна и заявили, что хотим видеть отца Мухаммада, но охрана нас не впустила. Мы стали швырять камни в окна. Охранники попытались нас пристрелить, долго гнались за нами по переулкам. В тот же вечер мы перегруппировались, нас стало больше. Все мы друг друга знали – отверженные юнцы, сдружившиеся с Дилшуша в разных местах, в разные времена. Я громко воззвал к Сулейман-и Гевреяну:

– Желаю здравствовать, господин. Выйдите к нам и скажите, от чего умер Мухаммад-и Дилшуша. Мы его самые близкие друзья. Мы бы с радостью отдали за него жизнь. Нам ничего не понятно. Пусть кто-нибудь выйдет и все объяснит, хватит уже кормить нас этим дерьмом.

Я знал, что ему не хочется обсуждать смерть своего сына, но он испугался, что мы причиним вред сестрам в белом. Тогда было яснее ясного, что именно они убили Мухаммада.

На следующий день перед домом его собралась толпа еще больше. Уличные торговцы полиэтиленовыми пакетами, водой, семечками – все явились как один. Но и на этот раз Сулейман-и Гевреян к нам не вышел, а охрана нас разогнала. Когда наконец появился Маршал, я сразу отступил в сторону. Он лучше всех нас умел вести переговоры.

Для начала он пошел и поговорил с отцом Мухаммада один на один – того, судя по его репутации, очень уважали. Я с детства знал, что уважать подобных людей чистая глупость. Я его не уважал совершенно, но ради Сарьяса Старшего делал вид, что отношусь к нему с почтением. Наконец охранники вынесли стол, и из дома вышел Сулейман-и Гевреян. Он, чтобы обратиться к нам, забрался на стол, но нас было столько, что угомонить такую толпу оказалось непросто. Сарьяс встал с ним рядом, чтобы охранять его от наших выходок и вспышек ярости. Иначе все могло бы кончиться плохо, но мы – парнишки, выросшие на улицах и в проулках базарного кайсари, – Сарьяса, Профессора наших темных ночей, уважали сильнее, чем любого политика, революционера, писателя или художника. Увидев, что Сарьяс стоит с ним рядом и твердит: «Тихо. Ну вы чего? Вы звери, что ли? Дайте господину слово сказать», мы примолкли.

Сулейман-и Гевреян поведал нам, что сделал все, что было в его силах, чтобы спасти Дилшуша от смерти. Он сказал, что вместе с еще одним человеком ходил на рассвете просить руки девушки, потому что внезапно вспыхнувшая любовь не могла не убить Мухаммад-и Дилшуша. Он сказал: все произошло настолько стремительно, что объяснить это невозможно.

– Такое уж у него было сердце, ветер унес его и разбил.

Я первым выкрикнул из задних рядов:

– Пошли кончим этих шлюшек. Порешим двух этих сук.

– Они ни в чем не повинны, – возразил Сулейман-и Гевреян. – Единственный виновный – великий Аллах, что над нами, это Он дал Мухаммаду такое хрупкое сердце.

Из толпы понеслись крики:

– Нападем на сестер в белом! Вломимся к ним в дом!

Сарьяс Старший сказал, чтобы нас успокоить:

– Я с детства был другом Дилшуша. Вы все знаете, как я ненавижу несправедливость. Я, как и вы, вырос на базаре. Прежде чем выдвигать обвинение, нужно убедиться, что оно справедливо. Даю вам слово, если окажется, что они виновны, вы их, может, и простите, а вот я нет. Но если выяснится, что они ни при чем, я никому не позволю их тронуть. Вы меня знаете.

Аллах свидетель, прямо со дня знакомства Сарьяса с двумя сестрами они его будто заколдовали, и колдовство это осталось у него в крови до самой ночи его смерти. Вернувшись, он сказал мне:

– Я по их песням понял, что они невиновны.

Я просто взбесился. С того вечера между нами пролегла трещина, которая так и не затянулась.

В тот день Сулейман-и Гевреян и Сарьяс Старший, первый – тигр горных вершин, второй – базаров и проулков, утихомирили нас и распустили.

Кто бы мог тогда предсказать, Музафар-и Субхдам, что вы вернетесь из пустыни и явитесь в дом сестер в белом? Я их как ненавидел, так и буду ненавидеть. В тот вечер, когда Сарьяс Старший вернулся от могилы Мухаммада, я понял, что эти две сестры – могущественные ведьмы, две злокозненные души, способные завлечь любого мужчину в силки своей загадочности. Он буквально ворвался в нашу с Шариф-и Папула комнату, с громким разговором и смехом. Он пересказывал Шарифу случившееся, но хотел, чтобы и я слышал тоже. Сарьяс, который вообще говорил о женской порядочности с уморительной почтительностью, принялся рассказывать про их голоса, про безмятежность и загадочность их взгляда – как будто на него наложили чары. Я чуть с ума не сошел.

– Ты не Сарьяс Старший, – ответил я. – Ты точно не он. Никакой ты не Профессор наших дерьмовых ночей. Ты даже не коровья лепешка в грязном переулке. Ты – ничто, ничтожество. Или ты забыл, что эти девицы погубили твоего лучшего друга? Погубили Дилшуша? Не намерен я это слушать. Не хочу, чтобы ты такое говорил в моем доме.

Та ночь выдалась темнее и мучительнее, чем бесконечные ночи здесь, в тюрьме. Сарьяс Старший улыбнулся и произнес:

– Эти сестры – два ангела, два ангела всемогущего Аллаха.

Когда я впоследствии узнал, что они подписали с Сарьясом Старшим пакт о братстве, столь же нерушимый, как и клятвы любви, наши отношения испортились окончательно.

Более того, однажды ночью я его едва не пристрелил в темном переулке. Причем намеренно.

– Ты изменил нашей клятве, нассал на нее. Я тебя убью. Вместо того чтобы отомстить за Дилшуша, ты назвал его убийц своими сестрами. – Я вытащил новенький четырнадцатизарядный пистолет. – Я стыжусь того, что мое имя Сарьяс. Эти две девицы превратили тебя в подлеца. Ты посмешище всего города. Будь так: либо ты, либо я. Либо я тебя застрелю, либо наоборот.

Он сел на приступочку какого-то дома, откинулся назад и сказал:

– Убей меня, Сарьяс-и Субхдам, не стесняйся. Убей прямо здесь, прямо так: я откинусь назад, разведу руки, а ты сделаешь один выстрел мне в лоб. Хотя подожди – давай дойдем до последнего гранатового дерева, там ты меня и застрелишь. Никаких свидетелей. – Тишину ночи разорвал его язвительный смех. – Убей меня. Действительно, один из нас в этом мире лишний. Ну, давай. Чего медлишь?

До того момента я тоже думал, что в мире, кроме нас, нет больше никаких Сарьясов. Нет, погодите, погодите. Не хочу ничего выдавать. Надим-и Шазада – он все знает. Он единственный может вам помочь. Обязательно отыщите Надим-и Шазада, слепца, владеющего разгадками тайн.

Так вот оно и продолжалось между нами какое-то время в том переулке.

– Убей меня, или я убью тебя, – твердил я снова и снова.

Один из нас стал в этом мире лишним. И вообще зря мы обнаружили друг друга. Я боялся его, а он меня. Я вырос среди наемников, воров, бандитов, партийцев. Он вырос на базаре, среди контрабандистов из приграничья. Лучшие годы его жизни прошли в детском доме, а моими лучшими годами были те, когда я дружил с Мухаммад-и Дилшуша. Не то чтобы мы ненавидели друг друга, не надо так думать. Мы были очень близки. Мы друг друга любили, но дружба нас связывала непростая, мучительная. Стоило нам друг друга увидеть, мы сразу задавались вопросом, а кто мы такие на самом деле, и оба начинали злиться.

Нам случалось часами плакать друг у друга на плече, пока Шариф-и Папула нас не утешит, но настал день, когда Шариф ушел и больше не вернулся. Много позже я получил от него письмо из Дамаска, он рассказывал, что живет в одной комнате с несколькими шиитами в районе Саида-Зайнаб. Больше я про него ни разу не слышал. Ходили слухи, что он переправлял русских девушек в Германию через Украину, а еще что он в Афганистане, в арабском военном лагере. Шариф-и Папула был единственным свидетелем нашей с Сарьясом Старшим любви друг к другу, но кто ж ведает, где он теперь?

Я до конца дней не забуду тот вечер, когда меня разбудили два незнакомца. Над кроватью у меня висело большое фото «Камкаров», на других стенах фотографии мучеников курдского национального движения. Мне тогда нравилось коллекционировать их имена и портреты, придумывать для них вымышленные биографии, как это делали на партийном радио. Я где-нибудь садился с другими пешмерга, и мы подражали дикторам. Нет, никогда я не забуду тот вечер, когда среди фотографий павших появились Сарьяс Старший и Мухаммад-и Дилшуша. Когда я открыл глаза, лица их как бы слились с лицами мучеников. Я несколько раз плеснул воды в лицо, и только тогда зрение прояснилось. До выхода в ночной дозор оставалось двадцать минут. Эти двадцать минут изменили для меня всё. В ту ночь я понял, что в моей жизни нет ничего стоящего, кроме композиций «Камкаров» и моего глупого интереса к их творчеству. Я постыдился рассказать двум молодым людям свою историю. Мне вообще хотелось покончить с собой. Я засовывал в рот ствол пистолета и вытаскивал снова; приставлял его ко лбу, к подбородку, потом отодвигал. Даже когда в ночи я вытащил свой четырнадцатизарядный пистолет и сказал Маршалу: «Либо я тебя застрелю, либо наоборот», я лгал. Я всегда боялся смерти, но в ту ночь мне было так стыдно за мою жизнь, что я всерьез подумывал покончить с собой. Всю ночь я размышлял, не придумать ли себе ненастоящую биографию. Я так стыдился всего на свете, что стал в этом профи. Даже имена, которые я отправлял на радиопередачи, были фальшивыми, именами выдуманных людей, существовавших только у меня в голове. Я иногда просил увольнительную, чтобы сходить в гости к тете Халим, но такой женщины не существовало. Я жил во лжи.

Сейчас мне хочется сказать: какие были прекрасные времена, когда это еще было возможно. Какое счастье, какое наслаждение было бы до конца дней тешиться этими незамысловатыми мальчишескими выдумками, но с появлением Маршала и Мухаммад-и Дилшуша я повзрослел.

Уверенно и невозмутимо я приступил к вымышленному рассказу о своем прошлом. Поведал им про благородное семейство, где меня вырастили, про юную красавицу, которая оказывала мне знаки внимания и мечтала выйти за меня замуж. Рассказал, какую кучу денег я обменял на доллары, а доллары оставил на хранение у друга. Рассказал, что собираюсь открыть модный магазин. Даже добавил:

– Возможно, я скоро уеду за границу. Меня партия отправит.

Я дошел примерно до середины, когда Мухаммад-и Дилшуша взглянул на меня и ласково, как подобает другу, произнес:

– Сарьяс-и Субхдам, ты врешь.

Я примолк, посмотрел на них и заплакал.

– Да, я вру.

И тут пришлось бы мне рассказать им все как есть, без утайки. Они же попытались меня успокоить и сказали:

– Нет, Сарьяс Младший, давай ты расскажешь нам историю своей жизни под гранатовым деревом. Там у историй совсем другой вкус.

Так и вышло, что я рассказал им правду там, под деревом, во время одной из наших прогулок.

По сей день не знаю, что развязало мне язык: чары Мухаммад-и Дилшуша, которому все раскрывали свои тайны, или волшебство последнего гранатового дерева. В любом случае историю своей жизни я им поведал во всей ее гнусности.

Кассета № 3

Первое, что я помню, – деревня. Маленькая, ну совсем крошечная. Я их все ненавижу, даже самая распрекрасная деревня на свете для меня ад. Сарьяс Старший был таким же, он страшно злился, когда в газетах писали, что люди возвращаются в деревни, разрушенные военными. Мы, может, и родились в деревнях, но выросли в городе, где есть кинотеатры, видеомагазины, блошиные рынки и тележки продавцов арбузов и гранатов.

Итак, первые мои воспоминания – про деревню. Мне было лет шесть-семь, когда все всей деревней пустились в бега. Помню воздушные налеты, убитый скот, помню, что в двух девушек попало прямо у женского колодца. Напали на нас джаши[50]50
  Джаш – букв, «осленок», здесь в презрительном значении. Так называют членов просаддамовских курдских партизанских отрядов, официальное название которых «отряды народной самообороны». – Примеч. перев. на англ.


[Закрыть] и другие такие же сволочи. Понятное дело, есть тысячи вариантов разных других сволочей, которых я не помню и не хочу обсуждать. Мулла Хабас и госпожа Хараман, якобы мои родители, погибли в тот же день. Они меня вырастили, я их называл папой и мамой и все такое, хотя плохо это помню. Насколько я понимаю, перед смертью госпожа Хараман рассказала всем, что я не их ребенок. «Дорогие, он сын замученного пешмерга, мы его просто вырастили. Во имя дела курдов, любезные. Во имя бесконечно несчастных курдов». Кстати, обращался мулла Хабас со мной ужасно, бил проводом и так далее. Разумеется, списывали все на то, что я страшный шалун, но я не помню ни этого, ни чего-либо еще.

В общем, мне запомнилась маленькая деревня, деревушка размером с плевок птичьего дерьма, совершенно опустевшая. Помню, что меня бросили там одного. Сказали, что, если я уйду с остальными, меня убьют. Госпожа Хараман и мулла Хабас поднимались в гору, когда их засекла разведка противника. По ним начали бить артиллерией. Они не стали останавливаться, а артиллерийские снаряды – бум – ложились туда, где они только что проходили. Они не останавливались: шаг – бум – шаг – бум – шаг – бум – шаг – бум. Бум, бум, бум, и больше никаких шагов. Так вроде бы и погибли мои первые родители.

Помню, что джаши вошли в деревню и никого там не обнаружили, кроме сопливого пацаненка по имени Сарьяс-и Субхдам со стеклянным гранатом в кармане. Они облили деревню керосином, и я потом с большим интересом наблюдал за пожаром. Даже помог им. Те дни вспоминаю как самые счастливые за мое детство, хотя теперь мне все помнится очень смутно. Не думайте, что я с детства ненавидел нашу родину или был «самым свирепым мальчишкой на свете», как это описывал Маршал. Для меня все это была одна большая игра.

Спас меня наемник по имени Кейхосров-Ага Суфиан-Ага Садр Арами[51]51
  Т. е. Кейхосров-Ага, сын Суфиан-Аги, сына Садра из рода Арами.


[Закрыть]. Понятия не имею, почему его всегда называли полным именем. Пока я с ним жил, я усвоил четыре важных навыка: как быть наемником, бандитом и пешмерга, а также как читать и писать. У него была целая толпа жен-красавиц и дочерей, но ни одного сына. Впрочем, как к сыну он ко мне не относился. Он, разумеется, мог бы меня усыновить, у меня бы тогда появились документы, какая-никакая собственность и прочие маловажные вещи, но он этого не сделал. Во мне ему нравилось только мое имя. Случалось, мы оставались вдвоем, он задумывался и повторял: «Сарьяс-и Субхдам… Сарьяс-и Субхдам… Сарьяс-и Субхдам… какое дивное имя! Что оно означает?» Видимо, он никак не мог себя заставить его сменить, потому что, если бы он официально сделал меня своим сыном, ему пришлось бы меня называть Сарьяс-и Кейхосров-Ага Суфиан-Ага Садр Арами, а ему это казалось совершенно возмутительным.

Я, наверное, стал самым юным наемником в стране. Первая картина из тех дней, которая всплывает перед глазами: я с отрядом наемников на высоком горном пике. День ветреный. Мне восемь лет, в руке винтовка Брно в три раза меня длиннее. Мы стоим рядом с дозорным пунктом, при нас портрет диктатора Саддама, двумя пальцами мы делаем знак V – виктория, победа. Однажды нас, вместе со всеми членами семей наемников, даже возили посмотреть на диктатора. По дороге Кейхосров-Ага непрерывно рассказывал своим дочерям, женам и другим придуркам, какой это великий день. Нас раз десять обыскали даже в заднице, а потом отвели в место, которое называется президентским залом для встреч. Когда он появился, нас всех заставили встать, хлопать и заниматься прочим дерьмом полчаса кряду. Я не хлопал. Кейхосров перетрусил и все повторял в промежутках между аплодисментами и приветствиями: «Хлопай, Сарьяс-и Субхдам. Хлопай, сукин сын». Я не стал. Нас всех построили, чтобы мы могли по очереди поцеловать президенту руку. Когда дошло до меня, меня представили как самого юного наемника в стране. Президент, похоже, был очень рад знакомству. Мне полагалось поцеловать ему руку и вообще, но я просто стоял столбом – и все. Меня подтолкнули к нему поближе, и он просунул меня себе между ног. Голова моя оказалась как раз на уровне президентских яиц. Из президентской промежности страшно воняло. Я выдернул голову и спросил по-курдски – а курдского ни Саддам, ни его охранники не понимали: «Президент, ты, что ли, жопу не моешь?»

Моего вопроса никто не понял, кроме Кейхосров-Аги, и он тут же хлопнулся в обморок. Увидев, что он упал, я заплакал. Не знаю почему, но по этому поводу подняли страшный шум. Государственные газеты потом писали: Кейхосров потерял сознание от восторга, увидев, что сын его оказался между коленей президента. Наша с президентом фотография прямо прославилась, а я так разозлился, что решил каждый год менять лицо, до того дня, когда мир забудет, как я выгляжу у президента между ног. Фотография в любом случае странная, на возвышении, между двумя большими венками. Рот президента распялен в смехе, а мой в плаче. Кейхосров-Ага так меня и не простил. Он с того дня запретил мне появляться в обществе его жен и дочерей и стал отправлять в дозор на самые дальние посты. За эти три года мои навыки и умения самого юного наемника в стране не раз подвергались проверке, и Кейхосров-Ага не раз проклял тот день, когда взял меня под опеку. Меня часто выталкивали на линию огня, чтобы я погиб в перестрелке, но меня будто бы оберегали все дьяволы – этого не случилось. Я бесстрашно заползал в самые опасные дыры. В самых тяжелых боях раньше других поднимался в атаку. Другие наемники прозвали меня карликом. В двух боях выбили весь наш отряд, кроме меня, а я вернулся со своей длинной винтовкой и с новостями, что одного из братьев Кейхосров-Аги, одного из его дядьев и двоих его двоюродных больше нет в живых. Меня будто оберегали небесные силы. Однажды прямо подо мной разорвалась мина, а на мне ни царапины. В другой раз к нам в укрытие залетел снаряд пешмерга, все остальные наемники погибли, а я подпрыгнул как лев и вылетел из порохового дыма взрыва. Я стал одним из самых отважных наемников в стране.

Когда в конце восьмидесятых силы пешмерга разбили и нашему отряду снизили довольствие, Кейхосров-Аге стало не хватать средств на всех его жен и дочерей. В качестве джаша-наемника ему нужную сумму было не заработать. Именно тогда мы с несколькими его дружками стали бандитами. Я безропотно делал все, что просили. Именно тогда я впервые убил человека. Я, понятное дело, не знаю, попадали ли мои пули в цель в предыдущих стычках, но именно тогда я убил лицом к лицу, в рукопашной. Вместе с дюжиной головорезов Кейхосров-Аги я устраивал засады во всех углах и уголках нашей родины, мы грабили конвои контрабандистов, останавливали автомобили, раздевали пассажиров догола.

Первой моей жертвой стал торговец золотом. Глухой ночью он ехал один к границе на своем белом мерседесе, и под сиденьем у него было спрятано три килограмма золотого песка. Когда Мамоста Халиль Хурмзиш[52]52
  Мамоста – «учитель» (курдск.), уважительное обращение, которое может не быть связанным с профессией преподавателя.


[Закрыть] полез под сиденья, торговец напал на него сзади и почти выхватил у него пистолет. Я выстрелил из чистого страха и едва не порешил Мамосту Халиля. Когда я собрался с мыслями и открыл глаза, голова торговца с удивленным лицом лежала у Мамосты Халиля на плече, изо рта хлестала кровь. Чтобы я не испугался и не пожалел о содеянном, Мамоста Халиль заметил:

– Молодец, что кончил его. Достаточно этот подонок пожил.

Меня так обрадовала его похвала, что я несколько ночей не мог уснуть от радости и страха.

В тот день, когда я спас Мамосту Халиля, он сказал:

– За мной должок. Научу тебя одной вещи, которая всегда пригодится.

Он стал учить меня читать и писать. Так мы с тех пор и проводили все дни. Когда в девяносто первом началось восстание, я уже был более или менее грамотный. А кроме того, я привык к жизни уличного грабителя, вечно подстерегающего добычу. Отказаться от нее оказалось нелегко.

После восстания все изменилось очень быстро. Кейхосров-Ага быстренько заделался в пешмерга, быстренько спалил фотографии с президентом и вместо них повесил карточки с новыми курдскими лидерами. Те только и делали, что устраивали банкеты и приемы, пили и путешествовали. А еще им нравились песни, празднества, женщины и смех. Поглядишь – не поверишь, что они только вернулись с долгой кровавой войны. Было больше похоже, что они только со свадьбы и собираются на следующую.

Потом, когда я и сам иступил а ряды пешмерга и пошел на гражданскую войну, меня просто пора зила жизнерадостность вождей и чиновников. В их жизни было то, чего не хватало нам: они постоянно веселились. Мы шли в битву – они обменивались шуточками, и, вернувшись, мы заставали их за тем же занятием. На похоронах они перешучивались шепотом в промежутках между чтением Корана. В окопах передавали друг другу шутки по рации. Организовывая походу гражданской войны комитеты мира, они открывали собрания свежими анекдотами. Я в результате понял, что все это бессмысленно, чушь дерьмовая, хотя в итоге и до меня дошло: чтобы принимать участие в вооруженном конфликте, нужно много смеяться.

Как-то вечером я зашел к Кейхосров-Ага Садр Арами, поцеловал ему руки и сказал:

– Почтенный, я пришел тебя поблагодарить. Ты воспитывал меня много лет. Я был тяжким грузом на твоих плечах. Я вырос и отныне сам о себе позабочусь.

Не знаю, зачем я это сделал, но как мне кажется, шутки, которых я наслушался у него в гостевом крыле, оказали на меня огромное влияние. Даже тогда кровь моя тянула меня к темной стороне жизни. И мне уж было не вытерпеть шуточки гостей Кейхосров-Аги.

Я ушел из его дома, ощущая огромное счастье и невероятную свободу: назад я уж не вернулся. Пока был бандитом, подкопил денег, которые быстро растратил на базаре и в кино, в видеомагазинах и ресторанах. Когда осталось только па один бутербродик, я вступил в ряды пешмерга. В тот вечер для меня опять началась жизнь пешмерга – долгие часы в дозоре под дождем, снегом, во тьме.

Единственным моим истинным другом был тогда Мамоста Халиль Хурмзиш. Он первым нашел золотую жилу – обмен валюты, открыл лавку в центре базара и страшно разбогател.

– Заходи по вечерам, когда закрывается биржа, – предложил он мне в шутку. – Продолжим наши занятия.

И мы продолжали, когда я был в увольнении.

Когда в моей жизни появились Сарьяс Первый и Мухаммад-и Дилшуша, настроение у меня было скверное. Если подумать, жить мне стало совсем незачем. Я много думал о самоубийстве и всякой такой дерьмовой чуши. После первой же нашей встречи, в маленькой чайной рядом с кинотеатрами, для меня открылась дверь в новый мир. Я до того дважды поговорил с Мухаммад-и Дилшуша по телефону. В тот вечер по дороге в чайную я не только пытался разобраться в себе, мне еще и хотелось познакомиться с двумя этими неизвестными, которые знали другой вариант моей биографии. Мухаммад-и Дилшуша сразу начал так:

– Самое главное – что стеклянные гранаты не пропали. Они важнее всего остального.

Выяснилось, что они ничего про меня не знают.

Меня никогда не тянуло разгадывать всякие тайны и заниматься прочей такой дерьмовой чушью, сходиться с людьми я тоже не любил. Людям нельзя доверять, я ко всем относился с подозрением. Я и сейчас такой. Так я и поверил в то, что вы говорите на этой кассете, – что люди добры и прекрасны и во всю эту дерьмовую чушь.

Но мы сразу же подружились. В тот же вечер выбрали себе имена. Он стал Сарьясом Старшим, а я Сарьясом Младшим, хотя и был его выше и крупнее. В тот день, когда я заплакал, они с трудом поверили, что угрюмый кровопийца с угрюмым лицом способен рыдать взахлеб. В тот вечер я плакал дважды, сперва когда осознал, что прожил такую гнусную жизнь, что даже не в состоянии правдиво о ней рассказать. И еще раз, когда Сарьяс Старший заговорил о своем детстве, как он вырос у границы[53]53
  Здесь: граница Ирана и Ирака.


[Закрыть] среди лепешек дерьма контрабандистских мулов. Он рассказывал про голод, когда ему приходилось по ночам попрошайничать под дверью. В тот вечер я плакал дважды, и оба раза Сарьяс меня утешил.

Если б я не заплакал, они бы не назвали меня Сарьясом Младшим или птичьим умом. Оба понимали – мне еще расти и расти. Возраста мы были примерно одинакового, но я еще не повзрослел. Они хотели сделать из меня зрелого порядочного человека, но у них ничего не получилось.

Тот день, когда я впервые увидел последнее гранатовое дерево мира, я не забуду до последнего вздоха. Их туда постоянно тянуло. Мне вам этого не описать. Дерево было странное, не просто дерево нашей дружбы и покоя, но еще и дерево наших прозрений и чаяний. Именно оно подвигло Надим-и Шазада на его долгие странствия; Мухаммад-и Дилшуша раскрыл там некоторые из своих тайн, а Сарьяс Старший успел там обдумать тысячи вещей.

Он ложился под последним гранатовым деревом мира и говорил:

– Мне нужно обдумать кое-какие мысли.

Никто из нас не знал, что это за мысли. По дороге назад с вершины Сарьяс болтал и смеялся не переставая. Среди слов его попадались подлинные бриллианты. Я вот сейчас вспомнил, Музафар-и Субхдам, что, лежа под последним гранатовым деревом мира, он предрек ваше возвращение. Однажды вечером мы с ним вместе смотрели в небо, и он сказал:

– Настанет день, когда некий человек придет из пустыни. Очень далекой пустыни. Человек без родни, не знающий, что ему делать и куда податься. Он нас обнимет и скажет: «Я ваш отец. Отец всем вам».

Слепой Надим-и Шазада, который ничего не видел в этом дерьмовом мире, говорил, бывало:

– Наши слова, что звучат под последним гранатовым деревом мира, не принадлежат ни вам, ни мне, ни кому бы то ни было. Мы здесь произносим слова Аллаха.

Он верил, что Аллах явится нам в облике его отца, подарит ему вдохновение и скажет: вот так поступай, а вот так нет. Они все трое надеялись получить под этим деревом божественное послание, какое-то там вдохновение, после чего жизнь их изменится, хотя вообще-то их воображение никогда не выходило за пределы их повседневного существования.

Именно под этим деревом Сарьяс принял решение купить «Поднос Кажаль». Так, минутку. Музафар, а вы хоть знаете, что такое «Поднос Кажаль»? Это тележка, которую он возил по базару. Там же он решил собрать Тележный совет, защищать интересы всех молодых и бесправных уличных торговцев, не вмешиваться в партийную политику и не вставать ни на чью сторону в гражданской войне. Он составил черновик документа с призывом ко всем торговцам не повышать цены в тяжелые времена. Он обращался к ним ко всем, советовал бойкотировать оптовиков, которые задирают цены. Предлагал продавцам молока оставлять одну из пятидесяти проданных бутылок для младенцев из семей беженцев. Объявил сбор денег в поддержку уличных торговцев, которые неожиданно потерпели крупные убытки. Он даже помышлял о том, чтобы создать синдикат уличных торговцев и открыть вечернюю школу для тех, кому бедность не позволила получить образование. Ну, не знаю, много чего. Именно там его осенили эти мысли и еще тысячи других. Он, бывало, говорил:

– Тебе, птичий ум, таких мыслей не понять.

К последнему гранатовому дереву мира мы всегда ходили все вместе. Поодиночке разрешалось только перед самой смертью. Надим-и Шазада вообще не мог туда без нас добраться, потому что не видел, а дорога по горам была тяжелая, вот и остальные решили, что не будут ходить по одному. Мудрость этих решений только укрепила наши отношения. Надим говорил, бывало, что это священное дерево, а я, набравшись храбрости, добавлял: