Текст книги "Последнее гранатовое дерево"

Автор книги: Бахтияр Али

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

«Никогда уже любовь не залечит раны этих детей» – какая глубокая мысль. Я поднял голову, обвел взглядом длинную палату центра для обгоревших мальчиков: каждый из них с чем-то играл на своей койке. Взору моему предстали изуродованные тела, искалеченные жизни, потухшие взгляды. Я увидел, что Черная Звезда с завистью смотрит на то, как я обнимаю Сарьяс-и Субхдама. И в тот момент – в глазах моих стояли слезы, а сердце кровоточило от горя – я принял решение навеки связать себя и свою жизнь с этим юношей. То был пакт с самим собой, который я написал, скрепил подписью, спрятал в святилище сердца.

Никогда больше я не оставлю Сарьяс-и Субхдама. Я последую за ним на любой край света. Если нас разлучат, я буду его искать и найду, а если я его потеряю, то посвящу всю свою жизнь тому, чтобы обрести его снова.

Сарьяс Последний не знал, почему я его целую и что такое отцовство. Но я-то чувствовал, что от моих объятий сердце его танцует. Может, своими глазами – один длиннее другого – он видел мир не так, как остальные. Какое безграничное одиночество ощущал я, впитывая тепло его тела! Меня и самого целую вечность не держали в объятиях. От изувеченного тела этого мальчика исходил глубинный, настойчивый зов жизни. Я обнял его, и он, как любое обделенное любовью существо, прильнул ко мне крепче. Он, конечно, не знал, кто я такой, почему я его обнимаю, что мне от него нужно, но чутьем осознавал мои побуждения.

Как странно: едва я обрел Сарьяс-и Субхдама, мне было суждено потерять его снова. Черная Звезда – он сидел рядом с Сарьясом на его койке – посмотрел на нас и сказал:

– Еще несколько дней – и его увезут в Европу. Там его, глядишь, и вылечат. Он, глядишь, опять станет здоровым. И даже сможет ходить. – Он обнял Сарьяса, так же как и я, и сказал: – Я по нему буду скучать. Мы друзья. Каждый день едим вместе. – А потом он обратился ко мне: – Вы его можете забрать на несколько дней. Он, конечно, едет в Европу, но до того пусть проведет несколько дней с вами. – Он ухватил меня за руку. – Возьмите и меня тоже. Я очень давно не ночевал на воздухе. Очень хочется посмотреть на звезды – отсюда их не видно.

Я страшно растерялся. Умылся в раковине рядом с палатой, в зеркале отразились глаза, полные страха и растерянности. Я нагнулся над раковиной, и мне показалось, что я блюю кровью. Нахлынула злость на мир, небеса, вселенную – на все, что отвечает за устройство жизни на этой планете. На всех, кто считает себя представителями царства Аллаха на земле, кто причинил Сарьясам такую боль. Вот только я не знал, на что излить свою злость. Я опустил голову на раковину, попробовал успокоиться. Когда видишь на чужом теле столько увечий, возникают сомнения в собственной чистоте. Эти коридоры и палаты способны были у кого угодно вызвать чувство вины.

Сарьяс Последний был не из тех людей, чьи тайны легко постичь. Я быстро утратил всяческую надежду на то, что он откроет мне двери к загадкам других Сарьясов, потому что он и сам был неразрешимой загадкой. Я чувствовал, что за обезображенным лицом, пустым взглядом и оглушительным молчанием таится огромное сердце. Вернувшись в палату, я опустил голову ему на грудь, вслушался в биение сердца, в ровный ритм дыхания – воздух впархивал в его легкие и выпархивал обратно, будто бабочка. Через некоторое время он устал и лег на койку, глядя огромным глазом в потолок.

Он все повторял слова, не имеющие никакого смысла, будто разговаривая с самим собой. Черная Звезда заметил:

– Если вы хотите его забрать, я могу вас научить, что нужно делать.

Я положил ладони ему на плечи и ответил:

– Подойди сюда, Черная Звезда. Я действительно хочу забрать его отсюда. И тебя тоже. Мы все трое будем вместе до самого его отъезда.

Невозможно было прочитать по лицу Черной Звезды, рад он или нет. Пламя, опалившее кожу, лишило его способности выражать свои чувства, однако в голосе его я ощутил тайное, но глубокое удовлетворение – его он испытывал в душе, куда огонь не добрался. Он показал, как вынести Сарьяс-и Субхдама из палаты. Поднялся со мной этажом выше, где работали сотрудники – врачи и администраторы. Судя по всему, Черная Звезда обладал некой неведомой властью над всем персоналом. Он отвел меня к врачу, тот спросил мои документы. Черная Звезда предупредил:

– Что бы ни случилось, главное – не сердитесь. Просто раз за разом повторяйте свою просьбу, только спокойно. Здесь не разрешается повышать голос. Повысите – с вами не отпустят ни Сарьяс-и Субхдама, ни меня.

Врач послал нас дальше, к некой мисс Чиман, темнокожей девушке, необычайно миниатюрной. С виду она была точно выпускница начальной школы. Тоном, каким один ребенок говорит с другим, она обратилась ко мне:

– Изложите, пожалуйста, в чем дело.

Я рассказал ей свою историю и добавил:

– Я хочу ненадолго забрать Сарьяс-и Субхдама и Черную Звезду, чтобы они могли побыть вместе до отъезда Сарьяса.

Черная Звезда стоял снаружи у двери. Мисс Чиман высунула в нее свое детское личико.

– А, Звездочка, ты тоже поедешь погулять? – Фраза в точности соответствовала ее внешности.

Черная Звезда переступил порог и сказал:

– Я хотел бы уехать ненадолго, чтобы посмотреть на небо, поспать на воздухе, попить коровьего молока.

Мисс Чиман спросила:

– А что ты сделаешь, Черная Звезда, если я тебе не разрешу?

– Я себя искусаю, – последовал ответ. – Закусаю до смерти.

Мисс Чиман вытянула шею и голосом совсем тихим, каким поверяют секрет подруге, прошептала мне:

– Этот у нас совсем без тормозов. Если что не так, начинает себя кусать. Вы за ним смотрите внимательно. Я вам разрешу их забрать, но при условии, что вы не будете спускать с него глаз. Он здесь нужен. Присматривайте за ним как следует.

Я заполнил бумагу, в которой обещал, что через два дня рано утром верну их в больницу.

Когда разрешение было получено, я взял руки Черной Звезды в свои и понял, что предстоящие два дня никогда больше не повторятся. Я отвез их в деревню на маленьком джипе. Сарьяс-и Субхдам, похоже, очень давно не выходил на воздух. Я вам передать не могу, насколько выразительными были его удивленные вскрики. Тем не менее в глазах его стоял страх, которого я не видел в лечебнице.

Черная Звезда пояснил:

– Он ни разу не был снаружи. Так оно со многими пациентами, потому что больно уж страшно на них смотреть.

Если оставить двери центра открытыми, город заполнится тысячами искалеченных юношей, они перепугают тех, кто боится смотреть на их лица – на подлинные лики жизни в этой стране.

Покидая стены больницы, я осознал, что в тайных углах и закоулках нашей страны живет незримая армия, целое войско, осажденное и заточенное, войско людей, внешне не похожих на тех, кого мы каждый день видим на улицах. И подумалось мне, что в тот день, когда живущие в скрытом мире нашего общества выйдут на волю, разразится война между теми, кто хочет предать реальность забвению, и теми, кто стремится выяснить, какова жизнь на самом деле.

Всю дорогу до деревни Черная Звезда болтал о жизни в больнице, пересказывая одну за другой истории тех, кто обгорел в разных битвах. Он рассказывал про приятеля, горевшего пламенем, затушить которое невозможно, – тот спустился с гор в город, и там его поместили в больницу. Погасить пламя не могла никакая вода, а вот вреда оно не причиняло.

– Они его обливают, а пламя не гаснет, заваливают его одеялами, а оно все горит. Они его даже в бассейн посадили – ничего. Когда он ходил по палатам, мы все боялись, что он подпалит занавески, постельное белье, одежду. Спал он на металлической кровати без ничего. И горел даже во сне. Муллы сказали: значит, ему дорога в ад, он, мол, чудо, посланное нам Аллахом, чтобы мы увидели, как ад выглядит. Ему было очень больно. Как-то ночью он сбежал от охранников и исчез. Никто не знает, где он. Его назвали Огненным Цветком. Он очень любил Сарьяс-и Субхдама. Сарьяс-и Субхдам прожил в этой палате семь лет. Огненный Цветок и меня любил тоже, вот только я его боялся. Сарьяса я не боюсь. Его никто не боится. За семь лет его только один раз выносили в садик. А так он никогда не был снаружи.

Сарьяс беспорядочно твердил:

– Солнышко, солнышко, солнышко. Ночь, ночь, ночь. Ветерок, ветерок.

Я прислонил его голову к своему плечу и не мешал ему говорить. Черная Звезда выставил голову в окно и смотрел, где мы едем.

У меня не было сил с ними разговаривать. Я был не в состоянии постичь, что в голове у человека, который провел всю свою жизнь в больничной палате, рядом с другими калеками – не уйти, не зажить самостоятельной жизнью. Я знал, что творит с человеческой душой пустыня, но понятия не имел, что с душами этих детей сотворил бесконечный огненный шквал и их опаленная жизнь. Черная нить связывала участь этих искалеченных тел с разрушением страны. Я вспоминал слова Сарьяса Второго про поломанные тележки и воображал себе базары, где обычно кипит жизнь, – и вот настает утро, когда все они полностью уничтожены. Я воображал себе снесенные деревни, от которых на земле не осталось даже следа. Мне виделось, что та же самая зловещая рука, что наслала эти разрушения, заставила Сарьяса Второго разбить свой стеклянный гранат и вышвырнуть его в никуда. Та же рука держала Сарьяса Последнего в темном ящике, она же разбила «Поднос Кажаль», она же без разбора смахивала с земли и людей, и предметы.

Я держал Сарьяса Последнего в объятиях. В нем я снова обрел стеклянный гранат, выброшенный Сарьясом Вторым, обломки «Подноса Кажаль» и мертвое тело Маршала – он будто бы восстал из могилы и вернулся ко мне. В нем я увидел Сарьяса Второго, дрожащего от страха, попавшего из пыльных окопов в далекую неприступную темницу. Когда Сарьяс Последний опускал голову мне на плечо, я слышал в посвисте его легких дыхание времени. Страдания этого мальчика были так прочно увязаны с болью нашего мира, что я, заключая в объятия его опаленное тело, будто бы обнимал все пожары этого мира.

Я ушел в свои мысли, а Черная Звезда радовался зеленым полям и крестьянским домишкам. Впрочем, даже глядя по сторонам, он время от времени возвращался в больничный мир. Будто поверяя мне какую-то тайну, он проговорил:

– На самом деле они не такие плохие. Ты сам это видел. Некоторые называют меня своей любимой Звездочкой. У меня раньше было очень хрупкое сердце. Того и гляди разобьется, будто бы из стекла. И вот у нас появилась новая медсестра. Очень красивая, с ужасно длинными волосами. Я однажды ночью сделал вид, что у меня болит голова, поднялся наверх и сказал: «Вы мне очень нравитесь. Вы мне не поможете? Вы мне действительно очень, очень, очень нравитесь». Она не ответила. Вместо этого взяла меня за руки, отвела обратно в кровать, накрыла одеялом и сказала: «Спи, мой родной. И не думай о таких вещах». Я ходил к ней каждую ночь и все говорил: «Вы мне поможете? Я вас люблю». А она каждую ночь брала меня за руки, укладывала в кровать, целовала как ребенка и говорила: «Спи, мой родной». Такие вот отношения продлились у нас целых два года, а потом как-то ночью она сама пришла ко мне, вся в слезах, и сказала: «Звездочка, родной мой, мы больше не увидимся». На следующий день она ушла из больницы навсегда. С ней какая-то беда случилась – какой-то скандал, связанный с сексом, в котором были еще замешаны один врач и его начальник. А потом она себя подожгла. Ее прямо на моих глазах привезли в женское отделение. Вы не знали, что есть еще и женское отделение? Я его никогда не видел. Но один человек видел, он журналист. Он к нам как-то приехал и все рассказал. Сказал, что выдвинул предложение объединить мужчин и женщин, чтобы мы лучше друг друга понимали. Да, так он придумал. Он провел у нас всего один день, но заронил нам в головы очень много мыслей. Не знаю, что с ним потом сталось. Мы его больше никогда не видели. – Он, как всегда, когда заканчивал какой-то рассказ, понурился и глянул на меня искоса.

Я негромко спросил:

– А что было потом? С твоим сердцем?

– А, с сердцем. Сердце у меня поменялось. После ее ухода оно стало как камень.

Он иногда начинал лихорадочно скрести голову, потом внезапно переставал в смущении. Я очень удивился, когда он сказал, что у него стеклянное сердце, – он будто посылал мне некий загадочный сигнал. Чтобы не думать лишнего, я сжал его руки и сказал:

– У человека не должно быть стеклянного сердца. Не должно. Потому что он тогда умрет слишком рано и заберет с собой всё.

Не хотел я потерять еще одного человека со стеклянным сердцем, еще одного, кто оставит по себе целый ворох непроглядных тайн.

В ответ Черная Звезда понурился смущенно и произнес:

– Но так оно и было. Когда-то у меня было стеклянное сердце.

Больше он не открыл рта до самого дома сестер в белом.

19

И настал вечер, когда мы с Сарьясом Последним отправились к последнему гранатовому дереву мира. Я от самого подножия горы нес его на спине и не опустил ни разу, пока не достиг вершины. Он был совсем маленьким и легоньким – я будто бы держал в руках душу, мысль, дуновение ветра.

Сарьяс Последний должен был совершить это восхождение, увидеть мир сверху, как видели его братья. Он был той исчезнувшей тенью, которую разыскивали другие, частью их утраченного прошлого и будущего. Только на вершине я мог обратить время вспять и свести вместе трех братьев, разлученных войной. Там же я мог возобновить клятвы, нарушенные смертью, и вступить в их когорту, закопав под гранатовым деревом свою собственную клятву, пусть даже братья превратились в миражи, отец их – в песок пустыни, а его сыновья – в пепел.

С вершины горы я видел весь мир и обонял запах снов, которые лились дождем с ветвей дерева. Кожи моей коснулся божественный ветерок. Мне предстали все надежды и чаяния, которые эти юноши погребли под деревом, и там же я начертал свой собственный нерушимый пакт: дал слово всюду следовать за Сарьясом Последним, быть с ним рядом до конца дней и всегда носить при себе истории Сарьясов.

Сарьяс Последний не мог со мною вместе что-то написать или подписать. Он никому ничего не был должен. Как и все они теперь. Мы, живые, хранители их историй, обязаны были вырвать их из праха и забвения. Клятвой я обменялся с небом, с последним гранатовым деревом мира – последним свидетелем того, о чем они мечтали при жизни, здесь, между землей и небом. То была мечта, которой сами они не могли дать имя, и воплотить ее в слова можно было только через это дерево: мечта человеческих существ, братьев и врагов, которые понимали друг друга.

Друзья, вы все, много ночей кряду терпеливо выслушивавшие эту историю, поняли ли вы теперь, что я делаю на этом суденышке, я, седобородый старик? Друзья, меня сюда привела моя клятва. Я надеюсь, сойдя с этого судна, найти путь, который приведет меня к Сарьясу Последнему.

Итак, я обменялся клятвой с деревом и оставил ее там, взяв себе сучок на память. Если кому из вас доведется к нему попасть, сделайте то же самое. Нужно же возвращаться к жизни. Под этим деревом мне казалось, что я вот-вот начну новую жизнь, что я открыл, для чего нужна жизнь и какую цель я должен преследовать. Спускаясь с вершины, я пережил самые ясные моменты своего существования. Двадцать один год спустя я наконец-то постиг тайну великой свободы, которую обретаешь, отыскав собственный путь.

Когда я садился в Патрасе на судно, все мои силы, вся моя воля были сосредоточены на одном: я не собьюсь с пути, ведущего к Сарьясу Последнему, который сейчас наверняка смотрит на звезды из больницы где-то в Англии. Я отыскал свой путь, и не убеждайте меня, что здесь, на этом судне, ни один из нас не знает, где он находится. Друзья мои, в этом море множество подобных путей: каждая пядь воды – своя дорога. Если вы знаете, где ваша цель, вы не заблудитесь, пусть даже и собьетесь с пути не раз и не два. Я знаю, насколько просто сбиться с дороги. Это горькая истина, в которую всем нам верится с трудом. Никакие иные земные твари не умеют лучше нашего сбиваться с пути; в этом состоит суть человеческая. Да, друзья, мои терпеливые слушатели, люди суть существа, не имеющие собственного пути, ибо неведома им их конечная цель. Они предпочитают накрепко запирать двери, дабы избежать этого приключения – поиска собственного пути.

Вот только скажу я вам, что это опасная ошибка. В тюрьме мне раз за разом снился один и тот же сон, неизменно вытеснявший все остальные. Я видел бесконечную дорогу в пустыне, она вела через бронзовые пески. Я понятия не имел, где она начинается и куда ведет. В конце всегда поднимался сильный ветер, он стирал эту дорогу без следа. Во сне я все шел по ней, совершенно беззаботный. Страх того, что дорога исчезнет, с годами померк. В результате я понял, что любая пядь земли может стать началом новой дороги. Любое направление, и на море, и на суше, – это возможное начало неоткрытого пути. И вот что я вам скажу, друзья: дороги ведут нас туда, куда хочется им.

Нет, собратья по изгнанию в океанскую тьму, я не хочу сказать, что люди сбиваются с пути не по собственной и не по чужой воле. Я хочу сказать, что люди лишь сами способны превозмочь чувство потерянности и уверенность в том, что для них все кончено: нужно лишь поверить, что, если ты сбился с пути, возобновить его можно с той самой точки, где ты находишься, да и решить простые повседневные проблемы тоже в твоих силах. И действительно, что наша жизнь, как не долгий окольный путь вокруг того, что мы считаем нормальным, – путь в точку, откуда можно смотреть под новым углом?

Последнее гранатовое дерево мира повелело мне искать дороги, которые я должен был найти, как вот повелело Надим-и Шазада обшарить каждый уголок мира в поисках зрения, как уговорило Сарьясов не ходить на войну и обратиться к поискам вечного братства. Мне казалось, что под гранатовым деревом сердце Сарьяса Последнего бьется иначе. Приподняв обожженную кожу, закрывавшую глаз, он вглядывался в бескрайние райские просторы, каких никогда раньше не видел. Ощутив волшебство, исходившее от дерева, он стиснул мне руку, опустил голову мне на колени и погрузился в сон.

Не помню, сколько он проспал, помню лишь, что ощущение веса его головы на коленях как бы перенесло меня в мир детских снов. Я держал на руках не только Сарьяса Последнего, но и жизни всех остальных. Я впервые услышал волшебную музыку, которую слышал здесь Мухаммад-и Дилшуша, окинул взглядом удивительные виды на небо и вселенную, которыми восхищались и Сарьясы. Я обонял запах тех дней, вечеров и ночей, когда они разводили здесь костер. Эти картины плясали у меня перед глазами, как будто дерево передавало мне свои воспоминания, соединяя сохраненные им образы с моими.

Сейчас я уже не смогу сказать, было ли то сном или явью. Спал ли я, когда погрузился в тень тех дней, или бодрствовал, воистину ли дерево делилось со мной своими тайнами? За один миг я пережил все, что пережили Сарьясы. Я дотронулся до сердца Сарьяса Последнего и ощутил в нем то же волнение. Проснувшись, он изумился так сильно, что все пожары мира не могли бы спалить красоту его удивления. Он был полон надежд и фантазий о небе, дереве, море. Он подключился к нашему общему источнику энергии. Когда я посадил его на спину и стал спускаться с вершины, от него уже пахло не гарью, а гранатами. Я опустил его на землю у подножия горы, поцеловал – его все еще окутывал запах гранатов и земли, по которой он ступал в своих снах. То был древний мир, в который он вошел вместе с другими друзьями дерева, мир, исполненный надежды, чаяний и жизни.

Те два дня, которые я продержал Сарьяса Последнего в своих объятиях, стали самыми короткими в моей жизни. Сестры в белом, как всегда, твердо придерживались своего зарока: они не хотят знакомиться больше ни с кем по имени Сарьяс-и Субхдам. Каждого человека они любили за его уникальность. Я зашел к ним в комнату, поцеловал их белые руки, поклонился и горячо попросил, чтобы они поняли: Сарьяс-и Субхдам – это имя создания, существующего на земле в разных окрасах, это не один человек, это больше, чем надгробный холм. Он – огромная призма, в каждой грани которой что-то отражается. Они смерили меня холодным взглядом и промолчали.

Сестры в белом остались верны памяти своего брата. Ни один ангел так не хранил верность своему пакту с Аллахом, как они хранили верность Сарьясу Первому. Никто и ни за что не мог уже войти в их жизнь. Они перебрались в деревню, чтобы укрыться от сомнений и соблазнов, сосредоточились на воспитании детей, которые никогда не попросят у них невозможного. Я молил их выйти и принюхаться к Сарьясу, ощутить жар пламени, все еще бушующего в его сердце, но они отказались. Да, друзья, слушающие меня столь неустанно, они не хотели ничего менять в истории, свидетельницами которой стали. Все мои поступки они считали уловками отца, не желающего принять смерть своего сына, настырно разыскивающего ребенка, которого он утратил двадцать один год назад. Для них то, что Сарьясов трое, было лишь совпадением, не более.

А Черная Звезда все эти два дня бродил на воле по равнинам, по лесам, вдоль ручьев и рек. Он радовался жизни и вволю пил молоко. Я радовался его счастью. В какой-то момент он спросил меня:

– А когда Сарьяс уедет, вы, Музафар-и Субхдам, еще навестите меня в больнице?

Я ответил печально:

– Нет, Черная Звезда. В день, когда уедет Сарьяс, я и сам начну готовиться к отъезду. Я должен следовать за ним. Сяду в Греции на паром и двинусь за ним в Англию.

В глазах его отразилась великая печаль, но я знал, что ничего не могу для него сделать. Не в моей власти было предложить поддержку ни ему, ни другим жертвам пламени, оставшимся в больнице. Этот молодой человек оказался в безвыходном положении. Он не мог вернуться на улицы города, странствовать – и в больнице всю жизнь не мог оставаться.

Когда мы возвратились, у меня было чувство, что я его предал. У дверей он робко повернулся ко мне и с невыразимой печалью спросил:

– Так вы больше не придете?

Я не хотел ему лгать, попусту обнадеживать. Не хотел, чтобы он ждал того, кто не придет никогда. Поэтому я обнял его и сказал:

– Уходи отсюда, Черная Звезда. Ты умеешь говорить. Ты сможешь говорить от имени всех обожженных. Ты из них самый сильный. Отправляйся в мир, покажи свое истинное лицо и не бойся. Пусть город учится смотреть в ваши лица.

Черная Звезда произнес с опаской:

– Если нас отсюда выгонят, нам не выжить. Если нас вернут на улицы, нас там съедят заживо бродячие животные.

Я встряхнул его.

– Скажи им, пусть уходят. Все вы должны покинуть больницу и выйти на улицы. Выходи, пусть тебя увидят. Пусть вас увидят те, кто не слышал вашей истории.

Черная Звезда вывернулся из-под моих рук и вскричал:

– Они всё знают. Все они! Нет таких, кто бы не знал, ни единого.

Я крикнул ему вслед:

– Вам нужно выбираться отсюда, всем до последнего. Выходите на улицы, покажитесь нам, деревьям, дождю и ветру. Возьмитесь за руки и выходите.

Я понимал, что крики мои бессмысленны, они просто стихают на безмолвной улице. Друзья, у меня сердце разрывается при мысли, что я не успел узнать Черную Звезду получше. История его обвилась вокруг моей истории, но мои поиски нас разлучили. Черная Звезда знал, что я не могу за ним последовать, он лишь прошел совсем рядом, как вот призрак проходит сквозь ткань истории. Наше прощание грустной тенью легло в мою память.

Когда мы шли в сторону больницы, я сперва держал Сарьяса за руки, потом обнял. И тут рядом с нами остановилась машина. Из нее вышли четверо одинаковых на вид вооруженных охранников, обступили нас. Самый внушительный сказал:

– Добрый день, Музафар-и Субхдам. Простите, но у нас приказ, вам придется проехать с нами. Пациента оставьте. Мы сами доставим Сарьяс-и Субхдама обратно на койку. Об этом не беспокойтесь. Садитесь в машину, и тихо. Ничего не предпринимайте. Мы все вас знаем. Как я уже сказал, нам приказали вас увезти. Садитесь, пожалуйста. Наконец-то мы вас нашли. Один Аллах знает, как долго мы вас искали, Музафар-и Субхдам. Целую, можно сказать, вечность. И где это вас носило?

Так оно было всегда, с самого его детства. Стоило ему соврать – и случалось что-то странное. То прольется внезапный ливень, то деревья начнут падать, то стая птиц закружит у нас над головами. Когда меня арестовали у входа в больницу, я сразу понял: меня отвезут к нему. Все эти дни на свободе меня не покидала мысль, что рано или поздно меня отвезут к нему. Я никогда его не боялся, несмотря на все его прегрешения. В конце концов, он был частью моей жизни. Я знал, что из страха перед ним многие покинули страну, но я не боялся.

К нему меня отвезли поздно вечером. Он лежал в затемненной комнате, где витал запах смерти. За несколько месяцев, что я его не видел, он сильно постарел. Лежал, завернувшись в одеяло, на просторной царственной постели, в дорогом халате. Холодно не было, но он, похоже, промерз до костей. Он запер все двери, и у меня сложилось впечатление, что он до смерти боится даже собственных охранников.

Увидев меня, он сел в постели, приняв позу, исполненную достоинства.

– Ты здесь, Музафар-и Субхдам. Я боялся, что ты не появишься, что они тебя не найдут.

В голосе его звучал не гнев, а смирение. Годами мы оба были еще не очень стары, но выглядели стариками, которые сошлись обсудить какой-то важный вопрос.

Ни он, ни я не знали, с чего начать. Некоторое время безмолвно друг друга разглядывали. Он так постарел, что я с трудом узнал в нем человека, который той давней темной ночью бросил меня одного.

Я подошел к нему и произнес:

– А ты сильно состарился, Якуб-и Снавбар.

Он стиснул мне руку.

– Я тебе говорил, что по земле распространяется зараза, неведомая смертельная болезнь, помнишь?

– Верно. Я помню, что ты мне это говорил.

Он печально качнул головой.

– Я тебе говорил, что ты – чистое золото, помнишь?

– Верно, ты мне действительно это говорил, – произнес я увещевающе.

Он посмотрел на меня несчастным взглядом и продолжил:

– Говорил я тебе, чтобы ты не отправлялся обратно в мир, не марался в этой грязи, держал свою душу в чистоте. Вот именно, душу – непорочную душу, дарованную тебе Аллахом. Зачем ты так? Или ты не понял смысла моих слов? Зачем?

– Мы с тобой оба больны, Якуб-и Снавбар. Оба пока телепаемся. У нас у обоих много неоплаченных счетов. Очень много.

Даже в этом роскошном, едва ли не царском покое он выглядел больным на смертном одре. Часто закашливался, вытаскивал из изящного ларца лоскут цветастой ткани и вытирал губы. Когда я заговорил о наших счетах друг к другу, он осклабился – то была ухмылка старика, забывшего, как смеются. А потом, бросив на меня свой прежний взгляд – взгляд нерешительного вождя, человека, вкусившего все мыслимые плоды наслаждений, проникшего в тайну смерти и страданий, как и в тайну радостей и восторгов бытия, человека, чьи мысли сосредоточены лишь на собственном конце, он негромко произнес:

– Ни у тебя, ни у меня нет друзей. Некому нас рассудить. Некому.

– Те, кто мог бы, либо мертвы, либо в тюрьме, либо безгласны.

– То был наш последний шанс. А теперь надежды нам не осталось. Мы с тобой могли бы поселиться вдвоем в уединении, вдали от заразы и тлена. Попытались бы постичь смысл вещей. Теперь же ты знаешь всё. Знание пятнает чистоту. Человек непорочен лишь до того момента, пока не проведает про грехи друзей, а после этого на нем оседает грязь этого мира.

Я понимал, к чему он клонит. Опустил руки ему на плечи и произнес:

– Я теперь все видел, я разгадал многие тайны, открыл многие двери. Ноги мои ступали по грязи, а ты считаешь, что я это зря, что мне лучше было до конца дней дожидаться тебя в том зеленом доме?

– Если бы ты не сбежал, наши отношения могли бы сложиться иначе. Мы беседовали бы о том, в чем суть человечности и стержень жизни, в чем сущность бытия, – и ты не смотрел бы на меня взглядом, от которого мне становится стыдно. Я хотел беседовать с тобой о добре и зле, красоте и уродстве, жить рядом и обсуждать то, что лежит за гранью нашего тесного существования. Понимаешь?

Он умолк ненадолго. Я смотрел на него и молчал. Я знал: у нас много времени, чтобы все обсудить. Болезнь и слабость не притупили его острый ум, не затмили зоркость. Когда он на вас смотрел, делалось ясно: он видит то, чего вам не видно, чувствует то, чего вам не почувствовать.

Он снова закашлялся, медленно поднялся, завернулся в одеяло.

– Этот дом был зеленого цвета. Я построил его нам на старость, на те времена, когда мы устанем от земных забот и сможем там встречаться и беседовать о вечном. Там не было бы нужды говорить о политике и войне, только о жизни без них и без страданий – их неизменных спутников. Мы наслаждались бы тишиной природы. Как изумительно было бы размышлять в полном покое, размышлять, а потом умереть в полном покое. Ты лишил меня этого наслаждения. Мне страшно думать про жизнь в одиночестве. Мне страшно, что в свой смертный час я окажусь там и буду думать о смысле жизни – один.

Поняв, что ответить мне нечего, он продолжил:

– Существует лишь один вид чистоты. Один-единственный. Его источник – неспособность людей понять друг друга. Стоит им друг друга понять, и греховность берет верх.

– Якуб, – откликнулся я, – какого рода чистоту способно породить невежество? Какое знание превращает нас во врагов, лишает уверенности в себе, мешает спокойно жить и спать?

– Я говорю о знании, которое способно вернуть мне чистоту и оградить от излишнего самокопания. Мне смертельно надоело рыться в собственном внутреннем мире, Музафар. Не след человеку в конце задаваться вопросами, на которые он не смог ответить за всю свою жизнь. Прежде чем умереть, я хочу набраться сил, чтобы забыть эти незначащие вопросы. Я хочу, чтобы мы оба умерли мирно, то есть в миг приближения смерти ничего бы не искали, не терзались по мелочам. Я уже говорил тебе о покое. Почему ты тогда отказался меня понимать? Почему, чувствуя приближение смерти, люди всегда задаются мыслью о прошлом? Я хочу умереть, не оглядываясь вспять.

– Потому что, оглядываясь вспять, ты видишь там Сарьясов, – выпалил я. – И тебе страшно. Ты хочешь, чтобы между нами возникла дружба, основанная на пренебрежении прошлым, на незнании и забвении. Ты, как и все правители, хочешь сжечь свои тайны, чтобы никто не копался в них после твоей смерти. Ты, как все правители и все пророки, хочешь изгнать людей из своих мыслей. Якуб, наши с тобой пути разошлись. Мне жаль, друг, что я не смог разделить твой путь, но после двадцати одного года в заключении я не в силах пренебрегать людьми. Ты хочешь, чтобы мы оба стерли людей из памяти. Ты живешь, чтобы их забывать, я – чтобы возвращать к жизни память о них. У нас с тобою разные пути.