Текст книги "Последнее гранатовое дерево"

Автор книги: Бахтияр Али

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Я посмотрел на него в лунном сиянии, среди ночного покоя, и увидел в нем образ всего потерянного человечества, о гибели которого он рассуждал. Увидел в нем тень того человека, который, по его словам, обречен на вымирание.

Сарьяс Второй находился в плену в удаленной крепости, из тех, в которых в былые времена принято было держать узников. Возведена она была несколько лет назад по распоряжению правительства в качестве неприступной базы для его вооруженных сил и даже с расстояния внушала неодолимый ужас. Затерянная среди гор, равнин и лесов, она была обнесена такой высокой стеной, что выглянуть наружу можно было только с крыши одной из круглых дозорных башен. Это укрепление чем-то напоминало мифическое чудовище из камня, железа и стали.

Настал вечер, когда мы с Икрамом приблизились к нему, сперва понаблюдав с расстояния. Он знал историю этих крепостей, построенных из современных материалов, но основанных на древних фантазиях: воображение инженера пыталось совместить мощь современного государства с могуществом древних халифов. Эта крепость пустовала с тех пор, как перешла во время восстания в руки народа, когда солдаты и офицеры гарнизона либо покончили с собой, либо сдались из страха перед голодной смертью. После этого в ней надолго нашли приют семьи беженцев. Когда началась гражданская война, противостоящие стороны обнесли ее колючей проволокой, снабдили часовыми и превратили в тюрьму. Теперь к ней могли приблизиться только птицы.

В тот день меня при виде этой крепости объял неодолимый страх. Она совсем не походила на тюрьмы, которые я видел раньше, и очень отличалась от той, где я провел столько лет. Худшая тюрьма не та, где жестокие тюремщики, а та, откуда не видно ни земли, ни неба. Ад – это место, где ничто не подстегивает воображение и не заставляет думать. В настоящей тюрьме узников не только держат врозь, но еще и отлучают от всех источников жизни. Даже крошечные трещинки способны подстегнуть тягу к жизни, но тюрьма с совершенно голыми стенами уже не тюрьма: это ад. Сарьяс находился в этой крепости.

Из деревни мы с Икрам-и Кевом выехали ночью на его джипе и отправились на поиски Сарьяса. Путь оказался долгим.

Первым делом мы встретились с одним человеком, мелким уродливым павианом, жизнь которого была в полном раздрае. Он работал охранником и был у Икрама в двойном долгу: тот спас ему жизнь по ходу кровавых революционных битв и добился его примирения с женой – вернул ее в дом после того, как она сбежала с другим мужчиной. Он поехал с нами и показал нам крепость издалека. Всю дорогу он болтал не умолкая.

– Кака Икрам, свет моих очей, я задолжал тебе дважды, – говорил он. – Ни в чем не могу тебе отказать. Всемогущему Аллаху я еще отказать способен, а тебе нет, потому что от тебя мне пользы больше, чем от всех божьих ангелов, вместе взятых. И все равно ты просишь невозможного. Это мне не по силам. Это никому не по силам. Ты не работал в охранном агентстве, поэтому ничего не знаешь. Вождь сам за всем надзирает, а партия вникает во все до мелочей. Я мелкая сошка. Эта тюрьма просто кишит тайнами. В ней скрыто такое, о чем позволено ведать только партии. В этой тюрьме работает мой коллега, я его хорошо знаю, он мой друг. Он ради меня пожертвовал бы собственным сыном, но есть предел, за который не сможет шагнуть даже он. Таким, как ты или я, туда запросто не зайти. Внутрь попасть невозможно. Выбросьте это из головы. Коллега мой может сделать одно: взять магнитофон и пленку, передать их Сарьясу, а потом вынести запись обратно. Молодой человек сидит в одиночке. Запишите все, что хотите ему сказать, на кассету, а он потом сделает то же самое. Проще не получится. Кстати, я наобещал своему другу самого лучшего меда на свете. Он без доброго меда не жилец. Да, он, конечно же, мой друг, очень близкий друг, он за меня готов умереть, но он не позволит нам внести туда магнитофон, если не получит меда, а мне это обойдется в изрядную сумму. О том, чтобы когда-либо повидаться с Сарьясом, можете забыть. Этого не будет.

Звали его Тайфур Паша[41]41
  Паша – титул в османский период истории Ирака. Сейчас употребляется как эпитет уважаемого человека. – Примеч. науч. ред.


[Закрыть]. Головной убор у него был как у Ататюрка[42]42
  Мустафа Кемаль Ататюрк – первый президент Турции. Часто носил головной убор в виде небольшой папахи типа кубанки. – Примеч. науч. ред.


[Закрыть], на пальцах – множество золотых перстней. Во время революции он заправлял тюрьмой одной курдской партии[43]43
  И в годы гражданской войны, и сейчас у каждой из партий есть свои тюрьмы. – Примеч. науч. ред.


[Закрыть]. Потом перешел в службу безопасности, но впоследствии его сняли с должности из-за легкомыслия жены и дурной репутации его семейства. Мне было совершенно не интересно вслушиваться в бесконечную болтовню про его жену Скаллу. Он постоянно повторял, что увидеть Сарьяса нам не удастся, мне от этого делалось все тягостнее. После выхода на свободу я стал нетерпеливым слушателем.

Наконец, когда Икрам на него поднажал, Тайфур согласился представить нас охраннику, который мог бы отвести нас на встречу с Сарьясом. Этого молодого человека звали Идрис-и Хингив[44]44
  Хингив – «мед» (курдск.).


[Закрыть], и у него тоже была занятная биография. Почти всю свою жизнь он был медоискателем и обладал выдающейся способностью находить деревья, в которых поселились пчелы. Следуя за музыкой пчелиных крыльев, он в безоглядном упоении перебирался с одной горы на другую, сопровождая пчел от одной купы цветов к другой. А потом настал день, когда он полностью утратил свою способность. Не мог больше отыскать ни одной пчелы. С ним осталась лишь необычайная любовь к меду. В службу безопасности его взяли, когда выяснилось, что его былые способности очень полезны, чтобы отыскивать подозреваемых и преступников, и вскоре после этого он начал служить охранником в неприступной крепости.

Встретились мы с ним непроглядной ночью на автобусной остановке. Место выбрал он сам, пояснив, что оно не вызовет подозрений. Молодой человек хотел уволиться из тюрьмы и эмигрировать на Запад. В темноте мне было плохо видно лицо, но в голосе его слышался шелест пчелиных крыльев, и когда он говорил, казалось, что над головой его кружит пчелиный рой. Он сказал:

– Я решил эмигрировать, почти ничем не могу помочь. Если меня застукают, я потеряю все. Но слово я сдержу – отнесу ему магнитофон, чтобы он послушал вашу запись, а потом поверх запишу то, что он скажет. И не говорите, что Идрис-и Хингив плохой человек. Я такое уже и для других делал. Только учтите, что я кое-чего попрошу взамен.

Мне хотелось увидеться с Сарьясом, немедленно его обнять, однако Идрис сказал:

– Босс, позвольте поцеловать вам руку[45]45
  Частое приветствие, распространенное в регионе: сначала прикладываются губами к запястью уважаемого человека, а затем касаются его запястья лбом.


[Закрыть]. Вы что, не слышите меня? Это невозможно. Я знаю Сарьяс-и Субхдама, я ношу ему еду. Но то, о чем вы просите, мне не по силам. Чтобы попасть в крепость, нужно пройти четыре контрольных пункта. Того, кто вас впустит, убьют на месте. Вы хотите моей смерти? Я вам могу предложить только одно, и я уже назвал свою цену. Выбор за вами. Если бы я не решил эмигрировать, меня бы и сам Аллах не уговорил пронести внутрь даже иголку. И помните, все по порядку, выдайте мне наперед уговоренное количество меда. Иначе я и пальцем не шевельну. Поняли?

Идрис-и Хингив был нашей единственной надеждой. Икрам-и Кев очень расстроился, что не может помочь мне должным образом. Он все поднимал цену, но Идрис ворчал громче и громче, гудел, точно пчелиный рой. Судя по всему, Сарьяс считался особенно ценным узником: его потенциальная стоимость была высока, и при определенных обстоятельствах он мог оказаться очень полезным.

Мы стояли в блестящих пятнах машинного масла, пролившегося из автобусов, вдыхали запах из старых глушителей. Кое-кто из водителей зазывал последних на этот вечер пассажиров. Желтый свет тусклых фар уродовал красоту ночи.

– Ваш сын один из тех узников, которых продержат под замком год, или десять, или пятьдесят, не могу сказать, – продолжил Идрис. – Или прямо сегодня может произойти какая-то катастрофа, и их выпустят. Или его вместе с другими заключенными расстреляют. Друг мой, так уж оно устроено в этой нашей стране. Такое случается постоянно. Внезапно приходит приказ, и выпускают целую партию, или узников заставляют копать себе могилы под стенами крепости. Не могу вам дать никаких гарантий. Если вы ничего завтра от меня не услышите, не надо меня винить. Я всего лишь охранник. Можете предложить мне десять тысяч динаров, даже целый миллион, нет, все богатства мира, я все равно не смогу выполнить вашу просьбу. Будь оно в моей власти, я бы все сделал бесплатно.

В тот вечер, когда мы возвращались, Икрам-и Кев молчал. Он всегда затихал надолго, когда чувствовал, что с чем-то не справился. Я знал: он усердно думает, потому что и выражение его лица, и взгляд будто застыли; он потел и не произносил ни слова. В конце концов я принялся его утешать. Он молча посмотрел на меня, ведя джип с невозмутимостью борца, который только что проиграл бой.

– Помолчи, Музафар-и Субхдам. Хватит болтать, – сказал он. – Больше ни слова.

На следующую ночь я начал делать записи. Приходилось продумывать каждую фразу, каждое слово. Я ровно ничего не знал про Сарьяса Второго. До сих пор помню почти все, что записал на первой кассете. Примерно следующее: «Я – Музафар-и Субхдам, человек, вернувшийся из пустыни. Я либо твой отец, либо нет. Неважно, что ты про меня думаешь, я все равно считаю тебя своим сыном. Мне был двадцать один год, когда меня арестовали и я тебя покинул. И вот после двадцати одного года в море песков я вернулся и начал тебя искать. Обошел всю страну. Но ты как сновидение. Ты существуешь? Хочешь меня увидеть или нет? Да, мой Сарьяс, Сарьяс-и Субхдам, я после стольких лет вернулся из мира мертвых и выяснил, что ты заточен в мрачной крепости, куда никому нет ходу».

Так я записал свою историю для Сарьяса Второго на кассету, на новеньком магнитофоне, специально купленном Икрам-и Кевом. С того дня мир мой переменился, ведь теперь мы с Сарьясом вели беседы про жизнь и про этот мир. Отец и сын, которые ни разу в жизни не встречались, но вели долгий разговор на пленке.

Завтра ночью я помолчу, мы послушаем отрывки из записанного Сарьясом. Вот эти кассеты, смотрите. Я всегда ношу их с собой. Когда пленки говорят, я замолкаю и превращаюсь в слушателя, как вот вы сейчас.

Я, однако, припозднился. Давайте-ка все встанем, посмотрим на море и споем про себя, про тех, кто затерялся среди волн. Вставайте, будем петь песни тех, к кому безжалостны и земля, и море.

16

Кассета № 1

Меня зовут Сарьяс-и Субхдам. Не знаю, к кому попадет эта запись и кто ее станет слушать, но я именно Сарьяс-и Субхдам. Вы называете меня Сарьясом Вторым и переживаете, что мне это не понравится. Зря. Вы не знали Маршала, Профессора темных ночей так, как его знал я. Он навсегда останется Сарьясом Первым. Я недостоин этого имени. Даже сейчас, когда про это думаю, хочется плакать.

И здесь, в заточении, я постоянно их вспоминаю: Сарьяс-и Субхдама, Мухаммад-и Дилшуша и Надим-и Шазада. Послушайте: если вы действительно самый близкий мне человек, обязательно отыщите Надима. Он вам все расскажет – до последней подробности.

С чего начать? Я, как любой ребенок, не помню раннего детства, и мне кажется, что здесь, во тьме, я забываю все больше. Узники, которые пробыли здесь дольше моего, говорят, что если мы теперь взглянем на дневной свет, то ослепнем. Я в это не верю, знаю одно: темнота лишает сил. Я уже несколько месяцев чувствую телесную слабость.

Если в ближайшие несколько месяцев не будет достигнут мир, нас, скорее всего, убьют. Смерти я не боюсь, боюсь, что, когда она придет, я все забуду. Музафар-и Субхдам… не обижайтесь, что я вот так называю вас по имени. Ваш голос мне чем-то напоминает Сарьяс-и Субхдама и Мухаммад-и Дилшуша. Здорово, что вы побывали на могиле Сарьяса Старшего. Как я горевал, когда он умер! Предал меня. Говорю же, Надим-и Шазада все знает, он вам лучше сумеет рассказать.

Обидно, что мы с вами никогда не увидимся.

Хотелось бы мне вам про них поведать. Я стыжусь своего прошлого. Когда они ушли, для меня все переменилось; я тот день никогда не забуду. Я плакал, когда умер Мухаммад-и Дилшуша. Все повторял: «Ну какое же дерьмо. Одно сплошное дерьмо». Маршал положил мне руки на плечи, чтобы меня утешить. Он очень горевал, но не плакал. Новости мы услышали утром. Как раз завтракали, тут явился Шариф-и Папула[46]46
  Шариф – «благородный» (арабск.), папула – «бабочка» (курдск.).


[Закрыть] и заявил:

– Все кончено. Умер Мухаммад-и Дилшуша, а его стеклянный дом обратился в пыль.

Я держал чайник. Уронил его, услышав эти слова.

А Сарьяс улыбнулся и сказал:

– Ты врешь. Я тебе не верю. Ты врун, каких не бывало.

Шариф носил на шее маленький золотой Коран на цепочке. Он снял его, положил на него руку и сказал:

– Я не вру. Мухаммад-и Дилшуша умер прошлой ночью.

Профессор темных ночей отказывался верить, пока собственными глазами не увидел тело Мухаммада. Я плакал как безумный. Еще ничья смерть не причиняла мне такого горя. Я с самого детства творил страшные вещи, совершал ужасные преступления – и как бандит, и как боец, – но никогда еще никого так не оплакивал. Они меня называли в шутку Грязным Сарьясом или Профессором темных сердец. В этой невинной компании я единственный проливал чужую кровь, но в тот день убедился, что и во мне есть какой-никакой свет и сострадание.

Не удивляйтесь, что я говорю так откровенно. Ваш голос напоминает мне про них. Мы дали обет никогда не лгать друг другу. Мы скрепили клятву своими подписями под одним дальним деревом, которое стало свидетелем самого прекрасного события в моей жизни, под деревом нашей дружбы, нашего одиночества, взаимной честности. Мы назвали его последним гранатовым деревом мира, но Надим-и Шазада сказал, что это зрячее дерево. Маршал называл его деревом всех отверженных мира, а Мухаммад-и Дилшуша считал его деревом вдохновения, нашей близости к небу. Мухаммад считал, что есть в мире места, откуда видно особенно отчетливо, и последнее гранатовое дерево – одно из таких мест.

Оно было деревом нашей надежды. Мы мечтали, что настанет день, когда нам больше не придется работать, мы построим рядом с деревом, что растет на границе между небом и землей, дом и там будем жить, наслаждаясь жизнью и дружбой. Простите. Это не я сказал. Мухаммад-и Дилшуша. Это он любил рассуждать про «границу между небом и землей, между человеком и Богом, между реальностью и вымыслом».

Оказавшись там, мы отрывались от своей обычной жизни – фантазировали, обсуждали будущее или пытались разгадать загадки своего существования. Именно под последним гранатовым деревом мы поклялись никогда не лгать друг другу. Именно там я пересказал, один за другим, все свои дурные поступки и попросил дерево меня простить. Я с юных лет был убийцей, но тогда мне очень хотелось очиститься. Стать одним из них.

Я – увечная сторона Сарьяса, та сторона, что не в силах сохранить чистоту во время войн. В то утро, когда Шариф-и Папула сообщил, что Мухаммад-и Дилшуша умер от любви, я сразу ему поверил. Я твердо знал, что люди вроде Мухаммад-и Дилшуша не могут умереть ни от чего другого. Выронив чайник, я принялся лихорадочно искать ключ от своей комнаты, крича Маршалу:

– Дерьмо это все! Люди, по-твоему, они вообще кто? Мы, по-твоему, кто? Мухаммад-и Дилшуша, по-твоему, кто? Мы все умрем так же бездарно. А ты думал, он как умрет? В битве, на священной войне, за родимый край, за родину, которую патриоты трахают как шлюху? Вот скажи: ты хотел, чтобы он за что умер? Он должен был умереть от любви – такие, как он, всегда умирают во цвете лет и от любви. В противном случае он бы прожил жизнь без смысла.

Когда я распалялся, Профессор наших темных ночей умолкал. Я, Сарьяс злой, еще под последним гранатовым деревом сказал им не лезть ко мне, если я распалился.

Когда мы добрались до тела Мухаммад-и Дилшуша, он все еще лежал в стеклянной пыли своей смерти, в той одежде, которую я купил ему на вещевом рынке. Он ее носил ради нас, чтобы не выделяться на нашем фоне. Мы были детьми барахолки, выросшими в сточных канавах базаров. Он хотел выглядеть одним из нас, считал, что принадлежит нашему миру, хотя у него не было для того нужных навыков и дарований. Он был весь в крови и осколках стекла, и я сорвался, затрепыхался, как опаленная птица, как ребенок, впервые увидевший кровь. Я катался в пыли прямо на улице, Сарьяс Первый отчаянно тряс меня и бил по щекам. Никогда прежде я не позволял кому-то бить меня безнаказанно. Вокруг тела собрались тысячи людей, наблюдали за нами, явно ждали драки. Я безутешно рыдал. Сарьяс в такие моменты делался сильным, вел себя так, будто способен сладить с любой катастрофой.

Я не пошел на похороны. Но покоя мне не было, я следил за процессией издалека, хотя и знал, что не выдержу, если его будут при мне опускать в землю. Процессия была многолюдная, но меньше, чем он заслуживал. В первых рядах шли те, кого он не любил, друзья его отца, тогдашние грязные политиканы. «Они сдавливают нам горло» – так он говорил. А мы, его настоящие друзья, только и могли, что посмотреть на похороны по телевизору в чайной. Меня сильнее всего разъярило, что тело его окружили люди с камерами. Я знал, что вечером какой-нибудь диктор в новостях скажет нарочито хриплым и печальным голосом: «Сегодня в результате несчастного случая погиб Мухаммад Сулейман Хусейн, известный как Мухаммад-и Дилшуша. Нельзя не напомнить, что он был сыном выдающегося борца за свободу своего народа Сулеймана Хусейна Кархи, который, как и другие члены его семьи, сыграл важную роль во всех наших народных революциях. Мы приносим свои соболезнования родственникам безвременно умершего юноши. Да вознесет его Аллах всемогущий в райский чертог». Это все было чистое дерьмо, наглая ложь, сляпанная из чистого дерьма. Когда мы это смотрели, меня стошнило. Я ничего не мог с собой поделать.

Когда Сарьяс Первый ушел, надавав мне пощечин, я уже знал, что он будет об этом жалеть. Такой он был человек. Он так же вел себя во время стычек на базаре. Стоило ему разозлиться, он сразу начинал об этом жалеть. Всегда возвращался, громко смеясь, чтобы помириться и дружить дальше. А когда он смеялся, никто не мог ему отказать.

В тот вечер я сидел в чайной «Бурак»[47]47
  Бурак – в мусульманской традиции имя внеземного животного, на котором пророк Мухаммед совершил ночное перемещение из Мекки в Иерусалим и обратно. – Примеч. науч. ред.


[Закрыть] и ждал новостей. Когда он вошел, смеясь, настроение в чайной тут же переменилось. Меня удивило, что он смеется в такой день. Он тихонько подсел ко мне и сказал, не глядя:

– Хорошо тебе. Ты смыл всю грязь, которой был покрыт сегодня утром. – После чего он продолжил еще тише: – Ты мудро поступил, что не пошел на похороны. Они напоминали свадьбу гулящей девки. – Он обхватил меня руками. – Нам нужно организовать свою поминальную службу по Мухаммад-и Дилшуша.

– Послушай меня, Сарьяс-и Субхдам, – сказал я, все еще в обиде на него. – Кто ты такой, чтобы считать себя выше меня, хотя тебя и зовут Профессором дерьмовых ночей, Министром торговцев с тележек, Королем свекольной ботвы? Я знаю, ты обо мне дурного мнения, но Мухаммад-и Дилшуша мертв, а ты смеешься. Как будто ничего не случилось.

Сарьяс Первый улыбнулся, точно брат, сочувствующий брату, и сказал:

– Ты же знаешь, мой смех не имеет никакого отношения к моим чувствам. Я знаю, что умершие через некоторое время задумываются, оглядываются, видят, кто по ним горюет. Я с ним рано или поздно увижусь, а ты нет. И в этот день станет ясно, кто из нас двоих любил Мухаммад-и Дилшуша сильнее.

Я тогда не вполне ухватил его мысль. Он положил на столик пачку газет и помешивал свой чай. Я взял газеты и заявил:

– Ты несешь какую-то дерьмовую чушь. Я не ангел, но у тебя вовсе нет сердца. Смерть Мухаммад-и Дилшуша – это конец света. Я знаю, что мои слова похожи на бред и ты их не воспримешь всерьез, ты же считаешь себя философом уличных торговцев и продавцов картофеля. Я знаю, ты думаешь, что ты выше меня, потому что читаешь эти дурацкие газеты, а безмозглые торговцы цукини называют тебя Маршалом. Но для нас с тобой теперь все кончено. Мы никогда не узнаем, кто мы такие. Кто нам поможет-то? Торгаши баклажанами? Или спичками? Ну, давай, Маршал дерьмовых дней, скажи мне: кто теперь нам поможет?

Он всегда спокойно выслушивал собеседника, а потом собирался с мыслями. Все помешивал чай, но не пил. Ему нравилось держать в руке стеклянную чашку и просто смотреть на нее. Даже сейчас, когда я вспоминаю его самообладание и улыбку, вспоминаю вспышки его гнева, мне трудно не кричать и не бить себя по голове. Он, помнится, часто мне повторял: «Сарьяс-и Субхдам, есть границы, которые тебе лучше не пересекать». – «Для меня нет. Нассать я на них хотел», – отвечал я. Но в тот день он только улыбнулся и сказал:

– Я знаю. Я давно понял, что мы с тобой никогда не поймем друг друга.

Смерть Мухаммад-и Дилшуша полностью меня изменила. Довела до трясучки – я не мог удержать чашку чая, стакан воды, кусок хлеба. А после слов Сарьяса Первого и вовсе впал в отчаяние. Бред какой-то – у нас одна жизнь, одно имя, одно прошлое, а мы не знаем почему.

– Если ни ты, ни я не знаем, кто мы такие и откуда наше сходство, зачем нам дружить? Зачем мы подписали клятву и закопали ее под последним гранатовым деревом мира? Все это чушь дерьмовая, – сказал я. – Пусть идут они все в задницу, наши имена, наши стеклянные гранаты, даже дерево.

Он положил ложку, взял газеты и шагнул за дверь. А я остался в этой дурацкой чайной, уронил голову на стол и заплакал. Грустные штукатурщики, безработные и студенты хором надо мной ржали. Я ушел, обливаясь слезами. В тот вечер я случайно встретился с Сарьясом Первым снова, у Жино-и Махмали. Сарьяс сказал:

– Мы не только потеряли Мухаммад-и Дилшуша. Я еще и потерял свой стеклянный гранат. Сарьяс, прости меня. Когда я увидел, что Мухаммад-и Дилшуша мертв, я попытался отыскать свой стеклянный гранат. Он оказался у него в день накануне наводнения. Я попробовал его найти прежде, чем кто-то его заберет, а потом увидел тебя, всего в грязи, и отвлекся. Его больше нет. Пропал.

Я тогда не знал, зачем Сарьяс вообще отдал Мухаммад-и Дилшуша свой гранат.

Как бы то ни было, в тот вечер, когда Мухаммад-и Дилшуша унесло наводнением, он шел к Са-и Мужда-и Шамсу[48]48
  Мужда – «добрая весть» (курдск.), шамс – «солнце» (арабск.).


[Закрыть], сыну антиквара Са-и Джалал-и Шамса. Тот кое-что знает про тайну этих гранатов. Надим-и Шазада вам про это лучше моего расскажет. Обязательно его отыщите. После смерти Сарьяса Старшего мне стала неинтересна история о том, кто мы такие. В ту ночь мы с Сарьясом Первым положили руки друг другу на плечи и помирились – как и всегда. Но я только уже после его смерти снова пошел в «Бурак», чайную, где мы выпили первую чашку дружбы.

Я вообще ходил в «Бурак» реже остальных. Никогда не чувствовал там себя дома, в смысле, почти никого там не знал, и меня тоже не знали. Просто я мало слышал историй Сарьяса про базар и плохо представлял, что там творится. Чайная играла важную роль в жизни Сарьяса Старшего. Именно там уличные торговцы поверяли ему свои печали, там торговались, продавая свои тележки, если решили сменить род занятий, там влюбленные копировали чужие письма, чтобы отправить от своего имени. Туда же приходили новые уличные торговцы – представиться Маршалу и Тележному совету, попросить у них место в армии тележек. Именно там Сарьяс Старший договаривался с полицией и чиновниками, доплачивал подметальщикам, чтобы те навели чистоту в местах, куда бы иначе не добрались, бранил детишек, которые пока не поняли, каково это – жить в армии тележек. Но сильнее всего меня изумляла его невероятная почтительность к женщинам.

Погодите. Погодите. Погодите, Музафар-и Субхдам, мне тут нужно остановиться и подумать. Мы все четверо были бедолагами, в жизни которых не водилось женщин. Простите, я нарушу законы почтительного отношения отца к сыну и скажу, что ни один из нас ни разу не ласкал грудь, не сосал губу, не тискал ляжку. Сарьяс Старший называл это порядочностью, я – несчастьем, а Мухаммад-и Дилшуша – терпеливостью. Кто бы мог подумать, что именно женщина погубит Мухаммад-и Дилшуша?

Тут, в тюрьме, у меня осталась единственная надежда, но для нашей страны и этого немало. Она состоит в том, чтобы выйти на свободу и затеряться где-нибудь в мире, с чужими документами, под чужим именем – и родить сына, который никогда не будет носить имя Сарьяс-и Субхдам.

Музафар-и Субхдам, вы меня слышите? Мне иногда приходится отключать запись, чтобы подумать. Я говорю с вами из полной темноты. Не знаю, который сейчас час. Вы тоже сидели в тюрьме и понимаете, каково это. Часы в тюрьме ни к чему, и все же хочется знать, который час, чем заняты другие, в каком уголке мира тишина, в каком кипит жизнь.

О чем бы я ни заговорил, все возвращаюсь к воспоминаниям о них. Жизнь моя кончилась, когда Шариф-и Папула вошел в комнату с миской йогурта и тремя нанами[49]49
  Нан – курдский хлеб, лепешка.


[Закрыть] и сказал: «Мухаммад-и Дилшуша умер прошлой ночью». В тот миг будто воскресла и вылезла на поверхность моя дурная ипостась. Вместе с Мухаммад-и Дилшуша умерла правда про наши жизни. Меня и по сей день слепит облако пыли, которая поднялась в миг его гибели, оно окутывает и вас. Он и сам так говорил – что, умерев, мы все затеряемся в пыли, которую сами же и подняли. Должен вам сказать, что, если бы Мухаммад-и Дилшуша не умер именно такой смертью, у всех у нас жизнь сложилась бы иначе. Вы бы вернулись, отыскали бы меня и других Сарьясов, обняли бы нас всех. А он утянул нас в смерть. Помню, однажды ночью он заговорил со мной о собственной смерти: он не сомневался в том, что скоро умрет. Он знал: что-то его погубит, просто не был уверен что. Он всем твердил, что его убьет любовь, а мне сказал, что его могут убить из-за тайн, он, возможно, узнает какую-то правду, которую нельзя знать никому. Аллах всемогущий, тут, в этой тьме без конца и без края, я только и говорю что о его смерти, потому что с нее все и началось. Она стала началом и моей погибели.

Кассета № 2

Добрый вечер, Музафар-и Субхдам. Там, где я, всегда ночь. Я послушал вашу вторую запись, где вы рассказываете про вселенную и такое всякое. Вы что-то там упомянули, что, типа, наши жизни – частицы вашей, наши голоса – частицы вашего и что вы продолжите за нас нашу историю, вот это всё. Простите, но я могу только поржать над этой дерьмовой чушью. Может, вы действительно вырвались из тюрьмы ради того, чтобы попытаться войти в мое положение, но то, что вы можете для нас что-то сделать, чушь собачья. Кто вы такой? Мертвец. Что вы такое способны сделать, вылезши из песков двадцать один год спустя? Вы за кого себя принимаете? Песок вы, один песок. Я по вашему голосу слышу. Музафар-и Субхдам, я тут, в темноте, беседую сам с собой, только с самим собой, не с вами.

Я вчера вечером забеспокоился и решил, что ничего вам больше не скажу, но потом передумал. Вы просите рассказать вам все подчистую. Так не выйдет. Вы вот сказали, что в тюрьме капля за каплей избавились от своего прошлого, и я хочу сделать то же самое. Я как начал записывать нашу историю на первую кассету, сразу упал духом. Рассказывать все это даже тяжелее, чем сидеть в тюрьме, но мне все равно не остановиться. Чувствую я, что обязан сохранить память о мертвых живой, поделиться своей болью. Мне-то кажется, что они умерли только вчера.

Кто вы такой, Музафар-и Субхдам? Вы не мой отец: отцом мне были они. Я как-то ночью прямо так Сарьясу Первому и сказал. До сих пор помню, как он расхохотался. Шариф-и Папула, наш сосед по комнате, как раз мыл посуду, Сарьяс просеивал рис через большое сито, а я лежал на цветастом матрасе и слушал «Камкаров», как обычно. Я никогда ничего не делал по дому. Я вам уже сказал, я Грязный Сарьяс. Доел – и встал из-за стола, чашку от чая перевернул и оставил у телевизора, носки замочил в кувшине.

Телевизор принадлежал мне, как и стереомагнитофон. Сарьяс Старший оставался у нас в дождь, ему не хотелось возвращаться в собственное его жилье в коллективном поселении. Я сказал ему: «Ты мой отец», и ему это показалось ужасно смешно. Я и лицом, и фигурой выглядел его старше, вот только меня никто не уважал так, как уважали Профессора темных ночей. Никто меня не вырастил, хотя, если говорить по совести, и его тоже. Но он умел сам добывать знания. Есть такие люди, я не из них. Сарьясу нравилось, когда с ним говорят как со взрослым мужчиной – спрашивают совета или поддержки. Я над ним из-за этого потешался, ведь он жил среди торговцев с тележек. Я твердил, что он скоро утонет в море дерьма. А он отвечал, что я сам не знаю, ради чего живу. Я иногда прислушивался к его советам, а иногда врал напропалую и говорил, что даже фальшивой монеты не дам за все его слова.

Из-за работы и образа жизни в «Бураке» я бывал реже остальных. Но когда познакомился с ними поближе, решил уволиться из рядов пешмерга. Однажды вечером заявился в «Бурак» прямо при оружии, экипировке и вообще. Им всем были интересны последние военные новости, каково оно там на фронте. Я соврал, перечислил названия сотен горных цепей, пиков и нагорий, которые захватила наша партия. Люди всегда радуются такому вранью. Мухаммад-и Дилшуша и Сарьяс Старший единственные посмотрели на меня с грустью. Я встал в центре зала и заявил:

– Партия в опасности. Нужно избавиться от старых наемников и шпионов и выбрать новый парламент. Поняли? Партия в опасности!

Маршал поигрывал кусочками сахара, а потом грустно попросил:

– Сядь, идиот. В опасности тут только ты.

Вечером они отвели меня в одно популярное место, небольшой бар, куда нас не сразу впустили. И там Мухаммад-и Дилшуша сказал:

– Сарьяс-и Субхдам, не ходи на эту войну. Тебя убьют, и на этом все закончится. Тебя убьют, и от тебя останется одно только твое тело.

Они уговаривали меня всю ночь напролет. В ту ночь я понял, почему Сарьяса Старшего называли Профессором темных ночей. Почему-то в темноте он говорил красивее. Ну вот прямо как настоящий философ. Понятия не имею, почему днем у него получалось хуже. Наверное, потому что он был слишком измучен, уставал от всех этих проблем на базаре. Он мечтал установить иной, новый порядок. Музафар-и Субхдам, многое из того, что он говорил о жизни и смерти, было похоже на ваши слова. Например, он любил повторять: «Твоя жизнь стоит намного дороже, чем честь тысячи политических партий, дерущихся за наживу». Они оба ненавидели войну. Я наоборот, потому что с ранних лет воевал. Порох, пули и орудийный огонь мне были как родные. Война была у меня в крови.

Они умели убеждать. Я мрачно слушал и просто кивал в ответ на их слова. С той ночи я стал постепенно отстраняться от сражений, и вот настал день, когда я полностью порвал с прошлой жизнью. Я не могу вам рассказать про те времена, Музафар-и Субхдам. Они были моими единственными друзьями, пусть мы с ними и не во всем сходились. Я знал, что они пытаются меня от чего-то оберечь. Они ко мне относились по-отцовски, постоянно переживали за мою жизнь. После того как я уволился из пешмерга, я не знал, куда податься. Они постоянно меня поддерживали, поставив одно условие: чтобы я не лез в распри между курдами.