Текст книги "Последнее гранатовое дерево"

Автор книги: Бахтияр Али

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

– Это дерево наших земных упований.

И они все мне аплодировали, потому что я редко говорил что-то красивое, в основном всякую дерьмовую чушь.

Надиму под этим деревом часто снился его отец. Проснувшись, он рассказывал нам длинные истории про путешествия отца по загробному миру. А потом вставал и отправлялся в странные места и приносил оттуда непонятные слова и истории о фантастических странствиях по дивным городам. Мы никак не могли понять, правда это или нет. Названия нас только озадачивали: Лахор, Занзибар, Язд, Керман и Герат[54]54
  Лахор, Занзибар, Язд, Керман и Герат – города Пакистана, Танзании, Ирана и Афганистана.


[Закрыть] и еще десятки других, которые я уже забыл. Надим искал свое зрение по всему миру. В одном из таких долгих странствий по горам Курдистана, в далеком краю, затерянном среди горных вершин, у источника в крошечной деревушке он познакомился с Са-и Джалал-и Шамсом. Этот человек играет важную роль в загадочной истории Сарьясов.

Да, я понимаю, вы до сих пор не знаете их историю полностью. Не хочу причинять вам боль. Не хочу, чтобы вы отправились в горы, вот только Сарьясом Старшим и мной число Сарьясов не ограничивается. Надим-и Шазада все знает. Все до последней точки. Он сможет вас отвести к Са-и Джалал-и Шамсу, вдруг тот вам поможет.

Хотя большую часть дерьма, из которого состоит жизнь, я уже забыл, последнее гранатовое дерево мира останется со мной навеки. Впервые они отвели меня туда весенним вечером. Мы с Надимом были гостями Мухаммад-и Дилшуша и Сарьяса. Им было на что купить на базаре самые свежие фрукты и лучшие куски мяса. Они очень гордились тем, что знают лучших мясников и бакалейщиков базара.

Но когда мы поднялись на волшебную вершину, я сразу забыл обо всем. Оттуда и земля, и небо выглядели совсем иначе. Это место было больше похоже на сон, чем на явь. Понимаете, о чем я? Увидев его, я долго не мог произнести ни слова. И бандитом, и наемником я много времени проводил в горах и на бескрайних равнинах, вообще на природе, но от красоты этого пика у меня занялось дыхание.

Мухаммад-и Дилшуша обнял меня и спросил:

– Субхдам Младший, знаешь ли ты, почему это место так поражает?

– Нет, – ответил я, – не знаю. Уж поверь мне, Я знаю только, что просто обалдел. У меня не такие шустрые мозги, как у тебя.

Дилшуша призадумался, потом поднял голову и сказал:

– Потому что здесь мы начинаем понимать, что жизнь могла бы быть иной. Последнее гранатовое дерево говорит нам, что мы могли бы жить в ярком и прозрачном мире. Оно дарует великое вдохновение. – Он встал на ноги и, как будто пытаясь докричаться до кого-то вдалеке, завел:

– Вдохновение! Вдохновение! Вдохновение!

Сарьяс Старший возился под деревом – крошил помидоры, делал джаджик[55]55
  Джаджик – блюдо из йогурта.


[Закрыть], нарезал мясо. Время от времени он прерывал наш разговор – поднимал кусочек и сообщал:

– Во, смотрите, какой отличный шмат мяса.

Надим объявил:

– Это мое дерево, дерево Надим-и Шазада, отец которого много раз становился чемпионом в зорхане[56]56
  Зорхане – традиционная площадка для борьбы, т. н. пехлеванства и других атлетических видов состязаний.


[Закрыть]. Шах Ирана даровал ему «титул» принца – Шазада, так что имя мое – это дар иранского шаха. Он даровал это имя всей нашей семье. Как рассказывают, с тех пор засуха ни разу не губила наши посевы, а наши коровы давали в три раза больше молока, чем другие.

Я прервал его. Это время от времени приходилось делать, а то бы он болтал, пока не уснет:

– Слушай, слепец паршивый, у меня уже сил нет слушать твою дерьмовую чушь. А от его слов мне одна только радость.

Надим-и Шазада был парнем толстокожим. Не помню, чтобы он на кого-то обижался, в отличие от Мухаммад-и Дилшуша – тот меня доводил до ручки своей ранимостью. Мухаммад обнял Надима и сказал:

– Надим прав. Это дерево трех принцев – но это не только твое дерево, Надим. Оно принадлежит нам всем. Потому что, сажая дерево, отец сажает его не только для своего сына. Настоящий отец сажает его для всех детей мира, для всех, кто придет после него. И принц Насим знал, что самому тебе не добраться к этой вершине, кому-то придется вести тебя за руку. Он наверняка знал, что у того, кто тебя поведет, тоже будет в сердце свое желание. Для Насим-и Шазада было важно, чтобы кто-то постоянно держал тебя за руку. Дерево это он посадил для того, чтобы мы держались за руки и тем самым облегчали друг другу путь. Он посадил это дерево для нас всех. Поэтому я и говорю вам, что это дерево вдохновения: только оно способно вдохновить нас на честное братство.

Гражданская война тогда еще даже не началась, но он произнес, будто прорицатель:

– Настает конец эпохи братства. Пусть все злые деяния достанутся мне, а вас не коснутся. Мирная жизнь и вся эта белиберда – ложь. Мы должны стать друг другу настоящими братьями. И пусть дерево будет свидетелем. Мы должны дать клятву, что всегда будем поддерживать друг друга, что война не сможет нас разлучить – дать клятву, неподвластную смене мест и времен. Потому что нам скоро жить в эпоху, когда братья станут резать друг друга как бешеных собак.

В ту ночь мы вчетвером составили текст клятвы и подписали ее кровью: до конца дней оставаться друзьями и братьями, помогать друг другу до самой смерти, держаться за руки в тяжелые времена – времена войн и невзгод. Аллах свидетель, как же он красиво говорил о смерти. Я много лет провел на войне, среди бойцов, которые постоянно соприкасаются со смертью, но никогда не слышал, чтобы про нее говорили вот так, с чистым восхищением, так красиво.

Мы тогда еще были совсем юными. Не знали, что с нами случится дальше. Сейчас, в этой темной дыре, в заключении, я вам говорю, Музафар-и Субхдам, что это дерево было последним деревом братства в мире. Нет, это не чушь дерьмовая. Вся моя жизнь оказалась дерьмовой чушью, за вычетом этого дерева, которое навсегда останется для меня самым прекрасным и священным из всего, что со мной было. Тогда я еще не понимал глубинного смысла клятвы, которую подписал вместе с тремя своими братьями навек, – мы положили ее в серебряный футляр и предали для сохранности земле под деревом.

В день, когда началась гражданская война, я пришел в «Бурак» в полной экипировке, чувствуя себя последним львом Индии[57]57
  Индия славится своими львами. Здесь это отсылка к храбрости и силе героя.


[Закрыть], последним мужчиной. От меня еще пахло порохом – я стрелял из РПГ. В «Бураке» рассказал все свои воинские байки и даже слегка их приукрасил. Дилшуша поглядел на меня с осуждением, которого я никогда не забуду. Однажды ночью, когда мы пили пиво в маленьком баре, он сказал:

– Ты нарушил нашу клятву. Ты нас не уважаешь. Да, именно так. Если мы хотим быть братьями друг другу, мы должны быть братьями и всем остальным и не причинять никому вреда.

Впервые на моей памяти он выглядел таким сердитым и подавленным. Я тогда вообще не понял, что сделал не так. Мухаммад не унимался:

– Как может человек, подписавший пакт братства, идти на войну? Убивать людей, которых даже не знает? По чьему приказу он собирается это делать? По приказу вождей? Так вожди понятия не имеют, что такое братство.

Меня его слова поразили в самое сердце, на следующее утро я вышел из партии и сдал оружие. В первые дни гражданской войны, когда все молились, чтобы она закончилась побыстрее, мы часто ходили к последнему гранатовому дереву и размышляли о жизни. Мы с Сарьясом опускали на землю свои стеклянные гранаты и вглядывались в них. А потом брали их снова и говорили:

– Аллах, повелитель земли и неба, заверши, во имя наших прекрасных гранатов, эту войну!

Теперь я понимаю, что желание, содержавшееся в этой молитве, было невыполнимым, но одновременно и великим.

Кассета № 4

Я отрекся от Сарьяса, когда он сблизился с сестрами в белом. Однажды вечером он обнял меня за шею и сказал:

– Мы с сестрами подписали пакт, я им брат теперь.

Я прямо взбесился. Сестер в белом я ненавидел, и этого не изменили даже подробности касательно смерти Мухаммада, которые я потом выяснил. Однажды летним вечером я увидел их на площади, где ночевали некоторые уличные торговцы. Я пришел переговорить с Сарьясом и тут услышал вдалеке прекрасное пение. Увидел, что торговцы сидят, скрестив ноги, на полу будто завороженные. Сестры в белом сидели на столе в чайной и пели. Закончив, они медленно поднялись на ноги и, глядя на Профессора темных ночей всегдашним своим холодным взглядом, потребовали, чтобы он проводил их домой. Маршал ответил робко и почтительно, как брату подобает отвечать сестрам:

– Клянусь зеницей очей, провожу сию же минуту.

А мне в тот вечер много что нужно было ему сказать.

– Не уходи! – попросил я его. – У меня для тебя тысячи историй. Что я говорю? Тысячи? Сто тысяч, и все новые. Я тебе хочу рассказать кучу обалденных вещей.

Я как мог пытался остановить Сарьяса, чтобы он не уходил с сестрами и не бросал меня.

А он только рассмеялся:

– Нынче не последняя ночь в мире, Сарьяс. В другой раз расскажешь.

Та ночь стала последней ночью нашей дружбы. Со следующего дня я с ним больше не разговаривал. Он несколько раз подходил ко мне, обнимал, целовал – я ни слова. Если честно, мне хотелось его убить, положить конец всей этой истории и остаться единственным Сарьясом на земле. Надим-и Шазада тогда еще не вернулся, и я не знал, что он сделал в горах новые открытия. Он пришел обратно нескоро, сильно после гибели Сарьяса и Дилшуша, и к тому времени это уже ничего не меняло.

Между тем он прервал свое дальнее странствие к востоку – ему как раз предстояло пересечь границу на пикапе «Тойота» с какими-то приятелями – и вернулся нам кое-что рассказать после встречи с Са-и Джалал-и Шамсом. Он шатался по городу, безуспешно пытаясь разыскать нас с Сарьясом. Не нашел и с гордостью рассказал всю историю Сарьясов Мухаммад-и Дилшуша.

За день до наводнения Мухаммад, с песней и поигрывая ключами, отправился на встречу с Профессором темных ночей – ведать, понятное дело, не ведая, что его, счастливейшего человека на земле, ждет внезапная смерть. Не объяснив решительно ничего, он попросил дать ему на день стеклянный гранат и добавил:

– Я того и гляди разгадаю важнейшую тайну. А тебе ничего не скажу, пока не уверюсь во всем сам.

Он уходил таким счастливым, в таком замечательном настроении, что Маршал даже озадачился. Они тогда виделись в последний раз. На следующее утро Дилшуша отправился на встречу с неким антикваром. Встреча так и не состоялась.

Ну что я могу тебе сказать, Музафар-и Субхдам? Больше мне почти нечем тебе помочь, отсюда-то, из темной ночи моей темницы. Когда-то я знал все. Но полностью утратил желание об этом размышлять. Проклял свое имя. Прошло много времени, и Надим-и Шазада вернулся. Отыскал меня на боевом посту, в окопе на передовой. Я ему сказал:

– Завязал я со всем этим. Вычеркнул из памяти. Нассать я хотел на тебя, на последнее гранатовое дерево мира и на всю эту историю. Мое имя не Сарьяс-и Субхдам. У меня нет имени. Смотри, я живу только ради винтовки на плече. Вали отсюда, не марайся в этом дерьме. Вали, пока я не нассал тебе в твои слепые зенки. Проваливай и больше никогда ко мне не приближайся.

Надим знает правду. Он может вам помочь. Может.

Иногда, Музафар-и Субхдам, я выключаю запись, чтобы поплакать.

Было одиннадцать утра, когда мне сообщили, что Сарьяс-и Субхдам умер. Мы к тому моменту не общались уже два месяца.

Посреди площади есть чайная, куда захаживают те, кому нравится сидеть на солнцепеке. Я из их числа. Помню, на базаре поднялась какая-то суматоха. Я сидел на террасе, на стульчике и ел одну порцию мороженого за другой, без забот и хлопот. Я снял мундир – и тут началась перепалка между уличными торговцами. Прозвучали выстрелы, а я сидел и смеялся над происходившим. Когда сотни торговцев побросали свои тележки и рванули к северу, на звук выстрелов, меня все это достало, я ушел с террасы, подальше от шума, и отправился в видеосалон, где показывали порнуху. Там и просидел до позднего вечера. Когда вышел наружу, в ночь, сразу понял: случилось что-то ужасное. Нащупал в кармане стеклянный гранат и понял, что он в крови. Я в этом уверен. Посмотрел на руку при свете звезд: запачкана кровью. Я вышел на свет – всё чисто. В темноте же казалось, что все мое тело залито кровью.

К себе в комнату я вернулся со странным чувством, будто из меня хлещет кровь. В комнате никого не было. Всю ту ночь меня убивали и возвращали к жизни, я терял кровь и постоянно от этого просыпался. Зажигал свет, осматривал тело, снова засыпал. Рано утром вышел на улицу, будто спасаясь от кровавых кошмаров. Стеклянный гранат оставил дома – мне казалось, что из него сочится кровь.

Я купил у торговца стакан айрана и спросил:

– Чего это ты его не охладил?

Он ответил:

– Мы только начали торговать. С раннего утра сидели у Маршала на могиле. Все наши базарные там собрались. Его вчера застрелил полицейский.

Я выронил стакан, как раньше выронил чайник при известии о смерти Мухаммад-и Дилшуша. В первый момент не поверил торговцу айраном, но потом другие рассказали мне всю историю с самого начала.

А я только повторял:

– Не может быть. Такого не может быть.

Я расспрашивал всех на базаре – торговцев сигаретами, молоком, зеркалами, рыбой. И все рассказывали одно и то же, до мельчайшей подробности. Они показали мне, где именно в него стреляли, показали его кровь – ее еще не успели отмыть. Они все знали Маршала и оплакивали его. Я им был незнаком, но они обнимали меня и целовали в попытках унять собственное горе. А я все повторял:

– Это вранье, вранье. Вы все врете.

А когда я попытался уйти, кто-то взял меня за руку и сказал:

– Давай я тебя отведу в мечеть, где по нему сейчас читают молитву.

Я вообще не верил во всякие там молитвы. Оно мне нужно – сидеть два дня на холодном стуле, пить одну воду и все вот это, а потом тащиться к кому-то домой, есть там яблоки и называть все это поминками[58]58
  В дни траура (первые дни после погребения) родственники и близкие принимают посетителей с соболезнованиями в неукрашенном полупустом помещении.


[Закрыть]. Как по мне, чушь дерьмовая. Я верил в то, чтобы выплакаться, вымазать тело грязью, бить себя и царапать и так далее.

В тот день я ушел в пустынный проулок и там разрыдался. Точнее, разрыдался не сразу, сперва бился головой о стену. Со всей силы ударялся в стену дома, пока глаза не залило кровью, и все повторял:

– Почему бедолага вроде меня все еще жив, а ты умер? Почему жалкого мерзавца вроде меня никто не убил, а ты умер?

Несмотря на боль, я смог добрести до дому, а по дороге кричал как умалишенный. Бился головой обо все встречные деревья и стены. Набирал в пригоршню пыль и швырял себе в лицо. Орал, обращаясь к самому себе:

– Сарьяс, ты остался один! Один ты остался, сукин сын! Как будто ничего этого не случилось! Вообще ничего!

Дома я достал стеклянный гранат и стал швырять его в стены, давить каблуком – он так и не разбился. Это был конец всему, последний день моей жизни. Я умер вместе с Сарьяс-и Субхдамом.

Надим-и Шазада после этого приходил ко мне трижды, но я его прогонял. А он все возвращался, по частям рассказывая мне всю историю. Являлся каждый раз, когда я был в карауле. Я стою на посту, охраняя ночь, дождь и ветер, и тут приползает безглазый парнишка с этой своей дурацкой палкой.

– Сарьяс, – говорит, – не гони меня. Я знаю важную тайну. Я тебе помогу все понять. Мы с тобой должны разгадать загадку, в которой они так и не разобрались.

Я его ненавидел. Не хотел, чтобы мне напоминали о прошлом. Однажды ночью, темной и дождливой, он заявился под большим зонтом.

– Ты, сволочь безглазая! – рявкнул я на него. – Оставь уже меня в покое! Ты не видишь, что я на посту? Ну? Чего тебе, мать твою, нужно? Чего ты ко мне привязался?

– Сарьяс, птичий ум, ты вообще ничего не соображаешь! – прокричал он в ответ. – Ты не один. Кроме Маршала, есть и другие – другие Сарьясы. Другие истории. Другие тайны. Ты кем себя считаешь? Думаешь, ты такой один и с гибелью Маршала история закончилась? Все в твоих руках – можешь, если хочешь, забрать свою тайну с собой в могилу. Мне плевать, живи и дальше как шелудивый пес. Трись носом о песью задницу до самой смерти, но я-то все равно знаю, что существует тайна, которую я должен тебе раскрыть. Не ради тебя, ради двух парней, которые пытались сделать из тебя человека. Ради двух ангелов, которые скажут двум парням, умершим молодыми, что Надим-и Шазада их не бросил. Человеку, которому ведомы все эти тайны, нужны доказательства, у меня их нет, у тебя есть. Ты понял? Дошло теперь, почему я ору тут под дождем?

Лило так, что мы с трудом различали друг друга.

– Ты, сволочь безглазая! Не приближайся, а то пристрелю. Понял? Мне на все наплевать, и на собственную жизнь, и на чужие. Ты, сука слепая, нассать я хотел на твоих ангелов. Нет никаких ангелов, есть только псы. И мое имя больше не Сарьяс. Пусть дьявол тебе предъявит твои доказательства. Или ангелочки твоего отца. А от меня отвали.

В ту ночь я прогонял его раз за разом, но он почти сразу же возвращался, а дождь лил все сильнее. Вернувшись, он каждый раз рассказывал мне часть истории. Аллах всемогущий, под конец я совсем свихнулся и стал палить над его головой. Он пустился наутек, я за ним, он свалился в грязь. Поднялся на ноги, проклял меня, я стал палить в ночь, в воздух, в собственное прошлое. Как безумец, все перезаряжал винтовку, все стрелял и выкрикивал:

– Отвали от меня, сукин сын. Сказал – отвали!

Он убежал, а я долго сидел в грязи под проливным дождем и ревел, как беспомощный сиротка.

После смерти Сарьяса я в последний раз сходил к последнему гранатовому дереву мира. Встал на вершине, как будто говоря «прощайте» тем дням, когда у меня были такие надежные друзья. Поднял повыше стеклянный гранат и изо всех сил швырнул его вниз со склона. Он где-то там теперь и лежит, в каменистой долине, куда никому не добраться. Я так и не понял, что обозначает этот гранат: мое существование, происхождение, юность или пакт, который я подписал с братьями.

После их гибели как будто вырвался на свободу дьявол у меня в груди, мне хотелось одного – уничтожить себя и все вокруг. Их гибель отправила меня назад на войну. Вся моя жизнь заключалась внутри стеклянного граната, а я со всех сил швырнул его прочь и отправился обратно в ад.

Вы и сам знаете: в одиночке есть время поразмыслить. Мне кажется, в моих и ваших словах столько печали потому, что научились думать тюремные думы. Уж я-то точно, Музафар-и Субхдам. Все, о чем я думал раньше, чушь дерьмовая. Когда я вернулся от последнего гранатового дерева мира, я понял, что мне больше некуда пойти. Я переколотил все зеркала в своей комнате, собрал все фотографии и сжег. Рука не поднялась только на одну – на снимок плачущего ребенка, который стоит между коленей смеющегося диктатора. Ее распечатали в десятках тысяч экземпляров. С того самого дня я не видел собственного лица. Уж поверьте, Музафар-и Субхдам: человек, который не видит собственного лица, очень опасен. С того вечера, когда я зашвырнул свою душу под последнее гранатовое дерево мира, я больше не мог соотноситься с человеком, известным как Сарьяс-и Субхдам. Сарьяс-и Субхдам стал ложью во всех отношениях, не человеческим существом, а иллюзией, порожденной этими темными временами. Я не видел выхода. И вернулся на единственную дорогу, которой не мог избежать.

Немытым и небритым явился я на свою прежнюю военную базу. Как всегда, припал обратно к груди партии, с пустым кошельком и желудком. Гражданская война тогда представляла собой одну волну стычек, следовавшую за другой. Противостояние разгоралось, потом затихало, и так снова и снова. Я опять стал сражаться, и в душе у меня поселилась дьявольская тяга к насилию. Как и любой безнадежный неудачник, я хотел одного – уничтожить мир и всех его богов. Главное было найти позицию, с которой можно расстреливать этот мир. Я не знал, зачем сражаюсь и за кого, кого убиваю, кто убивает меня. Это не имело значения.

Я полностью погрузился в эти кровавые разборки. В городе бывал редко, торчал в горах, на опорных пунктах и на передовой. Кланялся начальству, с удовольствием превращался в беспощадного служаку. Борода отрастала все длиннее, как у дервиша. Бой не бой – я все время жил будто по сигналу тревоги. Неделями не снимал форму, и пока товарищи отсыпались, я нес за них службу. Сидел, точно безумец, во тьме, вслушиваясь в шорох ветра и перешептывания чутких ночных существ. Даже когда заключали перемирие, я оставался в горных и пещерных лагерях, дожидаясь новой волны противостояния.

Я стал так же уродлив, как и войны, в которых сражался. Я не мог не стать служакой войны, служакой командиров, которые меня кормили и отдавали приказы: «Стреляй, Сарьяс-и Субхдам. Стреляй, сукин сын. Стреляй, мать твою так». Офицерам я нравился: им нравились все, кто охранял их точно сторожевые псы. Я то и дело оказывался на переднем крае. Если нужно было занять какую-то недоступную высоту и не находилось добровольцев, я первым делал шаг вперед и говорил: «Пошлите меня». Меня прозвали Танком.

Периоды перемирия были самым тягостным временем моей жизни. Я по два раза в день чистил винтовку, а остальное время спал. Когда другие пешмерга слушали «Камкаров», я уходил в сторону. Все, что напоминало про былые замечательные дни, причиняло мне боль. Если до меня все-таки доносилась музыка «Камкаров», я брал семидесятипятизарядный магазин и палил в небо. Брал снаряд для РПГ и стрелял в усталые долины между гор. Изо всех сил пытался убить воспоминания. Однажды вечером я сидел на валуне на высокой вершине, и тут один из пешмерга сообщил мне:

– Сарьяс-и Субхдам, в город приехали «Камкары». Выступать будут.

Он это сказал так громко, что эхо заметалось по горам и долинам. Он вспомнил, что я всегда мечтал попасть на их выступление. В ночь концерта я спустился в долину, вытащил пистолет и выстрелил себе в голову. Не переживайте. Не надо. Я не умер. То была самая дерьмовая чушь на свете. Пуля просто оцарапала мне лоб – остался длинный шрам, но я не погиб.

После ранения командир дал мне особое задание. Доставить письмо в город одной проститутке. Поговаривали, что скоро опять начнутся бои, сам он уехать не мог, а я лучше других умел держать язык за зубами. Сперва он сказал, что это письмо его сестре, потом, подумав, добавил:

– На самом деле нет. Оно одной проститутке. Я по ней с ума схожу – совсем рехнулся.

Письмо я доставил. Проститутка оказалась очень красивой хрупкой женщиной, работала в опрятной государственной конторе. Она была так прекрасна, что во мне едва не возродилась тяга к жизни. Я едва удержался, чтобы не встать на колени и не позвать ее замуж. Но когда я отдал ей письмо, она откликнулась с явным отвращением:

– Чего, этот придурок? Я думала, письмо от Ихсана. А оно от этого. А ты, большеголовый урод, зачем мне его притащил? Ну и подарочек! Приходи через час за ответом.

За этот час я успел сходить на базар и увидеть разгром армии тележек. Именно в этот день явились сотни полицейских, похватали их и уничтожили. На улицах, в проулках, перед входами в торговые центры и кайсари лежали целые кучи сломанных тележек. Я пришел, когда расправа уже завершилась. Я стоял среди моря обломков, улицы были усыпаны искореженными ящиками и коробками. В воздухе пахло окончанием войны. Тут и там на фрукты, рыбу, сигареты и иранские шампуни пролилась кровь уличных торговцев. Я видел, как полицейские поливают из брандспойта и избивают уличных торговцев, затаскивая их в зеленый пикап. Я, подобно бойцу, который разыскивает на огромном поле битвы тело товарища, пошел вдоль рядов поломанных тележек и постепенно добрался до того места, где Профессор наших темных ночей обычно ставил свою. Прямо там я и обнаружил обломки «Подноса Кажаль», некогда самой красивой тележки мира, теперь превратившейся в груду обломков. После смерти Сарьяса она перешла к одному парню, который на бывшем месте Сарьяса продавал с нее турецкие и персидские кассеты. Рядом блестела нитка голубых бус. Я хотел их подобрать, но не решился. Мне не хватило мужества открыть врата воспоминаний. Я просто застыл на месте и разрыдался. Уничтожение «Подноса Кажаль» обозначило конец эпохи, о которой теперь уже никто не расскажет, кроме меня. Оно стало началом конца всей красоты мира.

Кассета № 5

В любом бою я последним уходил из передовых окопов. Под свист гранат, в пыли от взрывов и дыму от гранатометов я кричал, в кровь раздирая горло, – и противник мог меня слышать:

– А ну, не отступа-а-а-а-а-ать!

Когда-то я был самым юным наемником в стране, после восстания я прославился как человек, успевший повоевать на всех фронтах гражданской войны. Оглядываюсь назад, и мне кажется, что я одновременно воевал сразу в нескольких местах: утром в одном, вечером в другом, ночью в третьем. Многие считали меня самым храбрым человеком в стране, потому что я всегда последним покидал поле боя. Я дал себе слово не снимать сапоги, вещмешок и ремень до окончания войны. Даже когда нам приказывали отойти, я иногда отказывался, продолжая кричать без умолку:

– А ну, не отступа-а-а-а-а-ать!

Никто не понимал, зачем я так.

Музафар-и Субхдам, нет в этом мире вещей, которые были бы связаны так же тесно, как отвага и безнадежность. Вы меня понимаете? Храбрый человек лишен надежды, поскольку надежда из любого сделает труса. Почему я последним уходил из окопов? Потому что у меня не осталось ни крупицы надежды. У всех моих друзей были хоть какие-то мечты. Они дожидались свадьбы, хотели эмигрировать, мечтали о старшем офицерском звании. У меня единственного не было ни единой мечты. Где бы в горах Курдистана ни прозвучал боевой выстрел, я всегда оказывался там: длинная борода, вещмешок, дьявольский взгляд, все такое. При себе у меня были калашников и гранатомет, и будто дьявол, вырвавшийся из ада, я искал самую высокую точку. Подставлял обнаженную грудь ветру и собственной ярости и ревел так, что содрогалось все тело:

– А ну, не отступа-а-а-а-а-ать!

Я выскакивал ниоткуда с гранатой в руке и бросался на противника, орал на все минное поле, перепрыгивал через колючую проволоку, как будто играл в детскую игру. Под стрекот пулеметов мчался сквозь шелест пуль навстречу вражеским порядкам, выкрикивая все, что так долго держал в себе. Стоя посреди залитого кровью поля боя, под шквальным огнем, я кричал:

– Ты где, Мухаммад-и Дилшуша? Маршал, ты где? Почему вы меня не слышите?

Наш отряд был из тех, которые не брали пленных. Нас было двадцать человек, совершенно отпетых, длиннобородых и все такое. В войну мы погрузились по самые уши. Командир наш был из тех, кто не живет без женщин и выпивки. Звали его Карим-и Ширин[59]59
  Карим – «щедрый» (арабск.), Ширин – «сладкий» (курдск.).


[Закрыть], хотя сам дьявол никогда бы не смог объяснить, кто ему дал имя, означающее «сладкий». Об этом ходили сотни баек: что он работал в магазине сладостей «Гулала», что в ранней молодости он втюрился в шлюху по имени Ширин, что на вопрос о том, какова на вкус вошедшая в его жизнь женщина, он отвечал: «Сладкая, очень сладкая». Видит бог, в жизни я не встречал человека, который бы ночами так тосковал по женщинам. Все начиналось, как только в окопах стихало. Он не был женат, но женщины у него имелись во всех углах и уголках страны. В момент затишья на фронте я, бывало, приваливался к камню или дереву и, не снимая вещмешка, потягивал чай, а он рассказывал мне о проститутках, которые произвели на него особенно сильное впечатление.

– Санария! – говорил он. – Ох, Сарьяс-и Субхдам, ты понятия не имеешь, что она со мной вытворяла. Выела всю душу. Когда я наконец с ней переспал, уже семь раз кряду лишился души. Ее сестра Канария была даже красивее. Они были совсем не похожи друг на друга, на Канарию стоило взглянуть – и она плюхалась тебе на колени. Вот только на вкус была не такая, как Санария. Или Нагада. Та была женой золотых дел мастера и ни в чем не нуждалась. По ночам, когда муж ее засыпал, мы с ней миловались на заднем дворе. В жизни не видел другой такой сластолюбивой, даже в кино. Она пользовалась духами, которые сестра присылала ей из Австрии, – от таких у кого хочешь башку снесет. Еще Бафрин[60]60
  Бафрин – «снежная», «подснежник» (курдск.).


[Закрыть], никогда я не видел другой такой же темнокожей. Пусть тебя не обманывает ее имя: она не была ни белой, ни чистенькой, ничего такого. У нее была совершенно потрясающая задница, от которой пахло петунией.

Рассказывал он так, что никто не сомневался в правдивости его историй.

Это он убедил нас не брать пленных: такое пусть делают те, кто идет за нами, «слепые мыши». Поначалу мы иногда пленных все-таки брали, до того дня, когда Карим-и Ширина призвали к вождю партии, а вернулся он только поздно вечером. Пошли слухи, что вождь решил его проучить по поводу его шашней с проститутками, но оказалось, что это чушь дерьмовая: его призвали, чтобы воздать великие почести и наградить за так называемое мужество. Вернувшись, он до полуночи пил чай и все распинался, как ужинал с вождем, как они обменялись рукопожатием, как вождь смеялся. После этой встречи он отдал приказ ни под каким видом не брать пленных. Некоторые пешмерга боялись пленных убивать. Не знаю, в какой момент гражданской войны это началось – кончать захваченных, но так поступали все стороны. Впрочем, некоторым все-таки сохраняли жизнь, чтобы потом гордо ими обменяться при подписании мирного договора.

Во время гражданской войны, Музафар-и Субхдам, существовали – хотя мы были не в курсе – правила расправы над пленным. Нужно было выяснить, кто он такой, убедиться, что он не представитель аристократического или древнего рода, не сын крупного политика, не имеет влиятельных покровителей, которые могут отомстить за его гибель. Карим-и Ширин то ли не знал этих правил, то ли плевать на них хотел. Вздыхал по своим шлюхам и отдавал приказы о расстреле пленных.

Взяли мы как-то раз одного, которого кончать явно не стоило, – двенадцатилетнего пацана, отец привез его посмотреть на окопы. Он был сыном близкого родственника вражеского вождя – одним из самых умненьких, хрупких и любимых детишек в его семействе. Одним из тех, кто потом будет возглавлять партийное представительство в Италистане, Францистане, Свиностане, Верблюдостане или другой стране, каких я и по названиям-то не знаю. Был он невероятно утонченный и вежливый, ну прямо образец хорошего воспитания. Когда мы его взяли, у него и мысли не мелькнуло, что его собираются убить. Для него все это было игрой.

Я предложил Карим-и Ширину его отпустить.

– Отправь его назад к мамке. Смысл его убивать? Пусть дома трескает шоколад с молоком.

Карим-и Ширин в тот день был не в духе. Он ответил:

– Да будь он сыном самого Аллаха, я его все равно кончу. Даже если он племянник Иисуса Христа, я его все равно не выпущу из когтей.

Я попробовал еще раз:

– Отпусти ты его домой, пусть играет в прятки с сестричками. Его небось мамочка ждет, ванну ему налила. Пусть валит делать уроки.

– Это я-то, который не отвязался от Чилуры – ее еще называли Богоматерью Курдистанской, превратили в этакий символ добродетели и даже прозвали Рабия аль-Адавия[61]61
  Рабия аль-Адавия аль-Кайсия аль-Басрия (717–801) – поэтесса-философ из Басры (Ирак).


[Закрыть]? Я от нее не отвязался, пока не переспал с нею – она даже хиджаб не сняла. И мне его отпустить?