Текст книги "Последнее гранатовое дерево"

Автор книги: Бахтияр Али

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

– Доброе утро, Шадарья-и Спи. Вот наконец и мы. Это Музафар-и Субхдам, человек, двадцать один год с лишним проведший в заточении, и нынче первое утро его свободы.

Я больше напоминал зверя, чем человека. Шадарья в жизни еще не видела бороды до пят, седых волос до пояса и глаз с медным пустынным отливом. Я склонился перед красою и непорочностью первой женщины, которую повстречал за долгие годы, и произнес:

– Да наполнится жизнь твоя светом. Я Музафар-и Субхдам. Я явился, притащив за собою всю тьму мира.

С этими словами я указал на последние осколки тьмы в небе, а потом посмотрел туда, где пустоту перед нею заливал свет. То была первая моя встреча с одной из двух девушек, которые навеки заполнили мою жизнь светом, тем же, которым озарили кончину Сарьяса.

10

Сарьяс-и Субхдама называли Профессором с тележкой. Именно его молодой ум помогал сотням юных уличных торговцев разобраться в замысловатой и запутанной геометрии базара. Он повязывал лоб красным носовым платком, в одну руку брал турецкую сигарету, в другую тросточку.

Это он перемещал с места на место детишек, продававших молоко, и ставил за кузнечными рядами, а торговцев маслом передвигал к выходу из мечети, поближе к рядам, где продавали кур. Торговцев зеркалами он располагал ближе к кайсари, а торговцев лекарствами переставлял от вонючих базарных луж на чистые тротуары в центре города – в результате они оказались в соседях у продавцов книг и картин. Именно он умел сотворить точно из воздуха проход, по которому торговцы могли скрыться со своими тележками, именно он превратил десятки пустырей, заброшенных складов и неиспользуемых двориков в укрытия для торговцев и даже выставлял там на ночь охрану. Он мечтал составить кодекс базара и начертить план иного города, иного мира.

Знавшие его близко говорили, что он умел убеждать. Вокруг него роились сотни детей, которые, не будь у них тележек, вынуждены были бы взяться за оружие, вернуться к себе в темные грязные деревни или уехать из страны с одной из многочисленных групп мигрантов. Сарьяс лучше других знал, что их жизнь полностью зависит от той странной игры, в которую они играют внутри причудливой геометрии города. Сам он был речист не по годам. Однажды темной ночью, после долгого спора, он сумел убедить некоего журналиста, что никто на земле не имеет ни малейшего права принуждать этих детей к возвращению к себе в деревни. В момент появления журналиста Сарьяс и его друзья сидели вокруг чайника и мерцающих углей на жаровне. Журналист, стройный, с прямыми волосами и в очках в белой оправе, был с виду приятным молодым человеком, но буквально источал высокомерие, свойственное тем, кто ставит деревенских даже ниже собак. Отец его был директором школы, мать – служащей в совете по бюджету; он всю свою жизнь носил чистые рубашки и проводил время в университетских кафе и редакциях газет. Некий кузен регулярно присылал ему духи со склада «Л’Ореаль» во Фрайбурге. В ту ночь он пришел на базар написать длинный очерк о «животных, которые вместо того, чтобы засорять собой город, лучше бы вспахивали заброшенные поля Курдистана».

Из всех уличных торговцев один только Сарьяс-и Субхдам читал газеты. В момент появления журналиста он сидел на корточках у жаровни. Журналист, в облегающих джинсах и белой рубашке, считал себя корифеем журналистских расследований, вынужденным по работе наведываться в самые неожиданные места и говорить со всякими странными людьми. Тот визит к торговцам с колес он считал особенным событием.

В ту ночь у костра журналист говорил об изобильных урожаях и о поголовье скота, Сарьяс же говорил об изобилии никому не нужных неприкаянных беспризорников, которые с четырехлетнего возраста выживают на улице. Журналист говорил о шарме городов, о чистых тротуарах и праве водителей на достаточное пространство для своих машин, а Сарьяс – об утраченной красоте этих детей, к числу которых принадлежит и он сам, которые вынуждены умываться в вонючей луже, потому что у них нет доступа к чистой воде. Журналист ратовал за возвращение крестьян в деревню, Сарьяс – за возвращение людей к сносной жизни. Журналист сетовал, что поля зарастают и требуют плута; Сарьяс говорил о десятках тысяч детей и подростков, которым никогда уже не жить счастливой жизнью, ни в селах, ни в городах. Думая об этом сейчас, я понимаю, что этих детей так же носило без цели по городам и весям, как вот нас уже десять дней носит по морю.

Вечер, когда Сарьяс победил журналиста (так это сформулировали молодые уличные торговцы), стал одним из самых важных в его жизни. На следующий день в газете появилась его фотография рядом с «Подносом Кажаль». Он напоминал средневекового рыцаря со своим скакуном. На этой фотографии из угла рта у него свисает длинная сигарета «Мор», в руке он держит толстую трость и ослепительно улыбается в камеру. Я не видел больше ни одной другой такой же четкой его фотографии. Что странно, имя Сарьяс-и Субхдама не упомянуто ни в заголовке, ни в самой статье. Теперь мне кажется, что, если бы имя все-таки упомянули, истина всплыла бы раньше.

С того самого дня друзья и прозвали его Профессором с тележкой. Сарьяс, в отличие от многих других юнцов, никогда не нарывался на стычки с полицией и инспекторами. В конце концов, полицейский тоже человек, и вечером ему нужно чем-то накормить дома детей. Все торговцы платили полицейским малую мзду, чтобы снискать их расположение и предотвратить кару. Все знали, что именно Сарьяс стал автором тайного соглашения между полицией и детьми, которым предстояло почти всю жизнь провести на тротуарах и в вонючих базарных лужах.

Но разве тогдашние полицейские не были такими же юнцами, как Сарьяс и его друзья? Они были молоды, им нужно было по мере сил обеспечивать своих жен, чтобы те не оказались на улице и не попали в руки богатых торговцев; они стремились обручиться как можно раньше, чтобы какой-нибудь пришелец издалека не умыкнул их суженую – потом вовек больше не увидишь. Если бы все пошло должным чередом (а оно не пошло), Сарьяс-и Субхдам мог бы сдружиться с теми самыми людьми, которые в один злосчастный вечер отнимут его жизнь.

Именно благодаря соглашению между Сарьясом и молодыми полицейскими армия тележек просуществовала так долго: действовала его блистательная стратегия игры в прятки.

А это был тот еще спектакль: стоило полицейским появиться и обрушить на тележки удары своих дубинок, торговцы поднимали коллективную бучу, начинали орать и только потом шмыгали в боковые улочки и переулки. Это было тщательно просчитанное представление, сочетание правды и вымысла, игра, в правилах которой всегда находилась лазейка, позволявшая двум группам бесправных и дальше зарабатывать себе на жизнь. Сарьяс-и Субхдам лучше других понимал, что играть нужно осмотрительно, иначе геометрия нарушится и узкие городские проулки запросто превратятся в опасные ловушки. Но рынок – лесная чаща, и навсегда ею останется.

В те дни он стоял рядом со своей тележкой, молодым звонким голосом приглашая покупателей приобрести лучшую брюкву на свете и полакомиться перцами, что вкуснее чем пахлава. Модулируя интонации, он призывал поглядеть на свекольную ботву, развесистее какой мир еще не видывал, на огурцы, что растекаются во рту священной водой Замзама[21]21
  Замзам – название священного источника в Мекке, недалеко от Каабы, а также воды из этого источника. – Примеч. науч. ред.


[Закрыть]. Он кричал, что сливы его родом из любимого сада Аллаха в раю, что вот эту грушу посадил ангел Джибраил[22]22
  Ангел Джибраил соответствует архангелу Гавриилу в христианской традиции. – Примеч. науч. ред.


[Закрыть], а гранаты – ах, дамы, гранаты! – излечивают от слепоты.

И вот тут внимание, друзья мои. Когда Сарьяс кричал про гранаты, он имел в виду не какой-то там вымышленный фрукт. Нет, это была аллюзия к истории, в которой и сокрыта вся суть, истории про слепого мальчика, исцелившегося гранатом.

Нет, не буду я вам сегодня рассказывать про Мухаммад-и Дилшуша, Сарьяс-и Субхдама, Насим-и Шазада и их связь с гранатовым деревом, исцеляющим от слепоты. Слишком рано нам обращаться к сокровенной сути нашего рассказа. Похоже, много еще ночей нам скитаться по морю. И если Аллах придет к нам на помощь и история прервется, когда мы достигнем берегов хоть какой-то страны, если береговая охрана нас арестует и разлучит, не переживайте о том, что вы не услышали конца. В конце находитесь вы. Это суденышко и есть самый конец истории. И если завтра оно затонет, но один из пассажиров доплывет до берега, он сможет продолжить с той точки, в которой я остановился. Я могу умолкнуть прямо сейчас, и любой из вас подхватит нить повествования, главное – чтобы завершилось оно тоже здесь, на этом судне. На судне, затерявшемся в море, судне, чья судьба и путь нам неведомы. Это судно – поскольку мы не знаем, куда оно нас доставит, – и есть единственная концовка этой истории.

Ну ладно. Друзья, жизнь Сарьяс-и Субхдама на базаре была причудливой смесью горя и игры. Он взял на себя задачу организовать сотни детей, и кончилось дело тем, что у них составился небольшой совет. В этом совете у него завелось много верных друзей, они его поддерживали и ночь за ночью караулили с ним вместе тележки. Жино-и Махмали[23]23
  Жин – «жизнь» (курдск.), Махмаль – «бархат» (перс.).


[Закрыть] торговал рыбой, Адам Марджан[24]24
  Марджан – «коралл» (арабск.).


[Закрыть] – стеклами для керосиновых ламп. Они родились не такими безрассудными и не пользовались такой славой, как Сарьяс, но при этом умели вести себя мудрее и терпеливее, когда речь заходила о том, чтобы замирить или организовать торговцев. Сарьяс иногда показывал характер, ибо внутри у него бурлило странное стремление к агрессии. Он принимал участие почти во всех драках, даже не задумываясь зачем. Одной из самых фатальных стала драка между торговцами томатной пастой и сигаретами, в которой пошли в ход пистолеты и торговцы сигаретами застрелили троих соперников в уборной базарной мечети. В тот вечер стычки между отдельными группами распространились от дальних закоулков кайсари до участка торговцев тянучками перед входом в больницу. То была одна из тех жестоких драк, в которых участников покидает разум. Сарьяс-и Субхдам тоже включился, вооружившись весами, прутом из металлолома и веревкой с крючьями. Раз за разом брал гири и швырял наобум над головами дерущихся. В один из дней, в одной из драк ему рассекли щеку краем штукатурного мастерка.

В самый разгар потасовки Жино-и Махмали посадил Сарьяса на два бетонных блока и стал слоями накладывать ткань ему на рану. В этот самый момент перед ними и возникли сестры в белом, внезапно, точно два слетевших с небес ангела, мгновенно, точно две добрые феи. Появление Шадарья-и Спи и Лавлав-и Спи было настолько нежданным, что тут же всем вспомнились землетрясения. Обе оказались рядом с Сарьяс-и Субхдамом через несколько минут после того, как его ранили, как будто узнав о его беде по неким внутренним часам. Жино-и Махмали продолжал сыпать на рану красный лечебный порошок, приговаривая:

– Я эту рану вчера видел во сне. Но не у тебя на лице. У себя на правой руке.

Сарьяс-и Субхдам, которому было не улыбнуться, ответил:

– Самая паскудная из всех ран на свете. Шрам у меня на лице останется до старости, как память об этом дне, дне, когда мне на физиономию насрала обезьяна.

Из-за драки все разбежались с базара, над ним повисла непривычная тишина. На улицах и в переулках повсюду валялись искореженные тележки, перевернутые корзины, полиэтиленовые мешки, ящики с фруктами. Мука и томатная паста смешивались с кровью раздавленных кур, уток и голубей, кролики, оказавшись на воле, скакали среди разбросанного шпината и свекольной ботвы. За захлопнутыми ставнями лавок ревели дети.

После появления сестер в белом разруха точно обрела новый облик, как будто два ангела любовались с небес сценой кровопролитной битвы. В тот вечер сестры отвели Сарьяс-и Субхдама в больницу, где молодой врач-араб в блестящих очочках зашил ему рану. За лечением он все повторял на ломаном курдском:

– Зачем тележки делать такое? Зачем бедняк драться? Я наложить пять швов. Через три недели ты вставать на ноги.

Выйдя с Сарьясом из больницы, две сестры впервые вложили свои ладони в его и сообщили:

– Мы твои сестры. С этого дня ты наш брат навеки. Так что привыкай. К кому идет брат, если у него беда? К сестрам. Вот и ты приходи к нам.

Сарьяс такой немыслимый день не смог бы себе представить даже в самых безрассудных своих мечтах: слишком уж он свыкся со своим сиротством. Впрочем, сестры поставили ему одно условие. В тот вечер, прежде чем отвести его к себе домой, они сказали: отношения их всегда должны оставаться братско-сестринскими. Сказали: они не из тех девушек, которые нарекают парней своими братьями, а втайне лелеют и взращивают совсем иные желания, они не из тех девушек, которые называют мужчин старшими братьями, а ночью в постели представляют себе поцелуи, объятия и все остальное. Две сестры сказали, что для них клятва не пустые слова, что честь для них превыше всего и предательства они не потерпят.

Сарьяс еще не вполне очнулся от анестезии, и когда выдохнул, от него все еще пахло лекарством. В голове прокручивались заново сцены нынешней потасовки. В пыльном южном районе города, через два месяца после смерти Мухаммад-и Дилшуша, изнуренный треволнениями этого дня Сарьяс-и Субхдам, который – я в этом убежден – всегда мечтал о семье, сказал сестрам:

– За меня не переживайте. Моя жизнь слишком коротка, чтобы кого-то расстраивать.

То был первый вечер, который Сарьяс провел с сестрами. Они пели ему допоздна, распустили перед ним волосы и под вяз дли снова, часто предлагали воды, гладили ему лоб, напоминали, что пора принимать лекарство, выстирали его носки. Их мир поразил Сарьяса чрезвычайно. Впрочем, он и раньше себе воображал, что нет жизни изумительнее, чем изысканный девичий мир.

Соглашение их выглядело совершенно честным: одинокие сестры объявили неприкаянного сиротку своим братом. Поздно ночью Шадарья и Лавлав-и Спи открыли Сарьясу самые сокровенные свои тайны: что никогда они не выйдут замуж, не станут стричь волосы, петь поодиночке, носить что-то кроме белого. В ту же ночь они заключили новый тройственный договор и подписали его своей кровью. Сестры поклялись, что Сарьяс теперь им брат навеки и никто иной таковым не станет. Это прочувствованное соглашение, записанное рукой Шадарья-и Спи, с тремя маленькими отпечатками пальчиков внизу страницы, так и лежит под тем же гранатовым деревом и никуда уже не денется.

Когда Лавлав-и Спи попросила Сарьяса пойти с ними и закопать соглашение под гранатовым деревом, он посмотрел на обеих с толикой изумления. Несколькими годами раньше он закопал другую тайну под другим гранатовым деревом. Дерево это стояло на другом конце мира и обладало удивительным сходством с тем, что росло на дворе у сестер. Дерево сестер было зеркальным отображением гранатового дерева, которое однажды погожим утром много лет спустя получит название последнего гранатового дерева мира. Впрочем, нет, рано еще вам рассказывать про эту клятву.

Сарьяс в тот вечер не произнес ни слова про первое соглашение. Он не знал, чем и как объяснить это странное удвоение. Как так вышло, что он дал вторую клятву, навеки привязавшую его к двум девушкам, которых он едва знал? Разве в жестокой чащобе жизни людям нужны клятвы и письменные обещания, чтобы доверять друг другу?

Думая об этом сейчас, я сознаю, что в отношениях трех подростков проглядывал философский смысл. Сестры в белом сообщили мне, что действовали в противовес собственной неуверенности и слабости, но, по-моему, это было типично для всей той эпохи: все считали, что нужно чем-то связывать других людей, связывать и себя. Положив клятву в жестянку и закопав в землю, сестры в белом и Сарьяс как бы приручили некую неведомую силу у себя внутри, подрубив под корень возможность предательства.

Открыв глаза на следующее утро, Сарьяс обнаружил, что у него теперь есть свежая рана на щеке и две сестры в белом.

Он вернулся на базар, где Жино-и Махмали и Адам Марджан ждали услышать совсем другую историю. Вы прекрасно знаете, в чем суть фантазий шестнадцати– и семнадцатилетних юнцов, которые постоянно грезят о том, что их похитят две женщины и они будут всю ночь предаваться с ними забавам, воплотив в жизнь все свои мыслимые фантазии. Какой мужчина не мечтал о том, чтобы женщина его похитила и умоляла с ней переспать? Даже юнцы из мира тележек не были лишены подобных фантазий; оба полагали, что два белых ангела похитили Сарьяса затем, чтобы потом всю ночь предаваться с ним любви.

В тот день Сарьяс взял большой нож, которым Жино потрошил рыбу, нож в слизи и чешуе, сунул его друзьям под нос и сказал:

– Я убью любого, кто скажет хоть слово против Лавлав и Шадарьи. Этот час станет для него последним, потому что я его освежую как пса. Они мне сестры.

Сарьяс впервые задумался о чести в подобном ракурсе.

До самого вечера смерти Сарьяса никто не верил в его братско-сестринские отношения с девушками в белых одеждах. Но в тот миг, когда Сарьяс харкал кровью своему другу Жино на колени в окружении сотен рыдающих друзей-торговцев, он сказал:

– Отнесите меня к сестрам. К моим сестрам в белом. Я хочу умереть у них.

Только тогда друзья осознали всю чистоту соглашения, которое связывало его с девушками.

Прежде чем пожелать вам нынче спокойной ночи, хочу немного рассказать про те вещи, что в дальнейшем сыграют важную роль в моем повествовании. Не забывайте, что в тот период Лавлав и Шадарья раз в неделю ходили на могилу Мухаммад-и Дилшуша и пели ему песни. Каждую неделю на могилу к сыну приходил и Сулейман-и Гевреян, печальный бородатый горец, черные волосы которого были все в колтунах, как у больного зверя. Однажды вечером Сулейман-и Гевреян пригласил двух сестер в белом и их мать на ужин к себе домой, в жилище понурого чиновника высокого ранга эпохи после восстания 1991 года[25]25
  Вооруженное противостояние в Ираке в марте-апреле 1991 г., получившее название интифада Шаабания. – Примеч. науч. ред.


[Закрыть].

Мало после восстания осталось чиновников с печальной душой, но Сулейман был одним из них. Тем не менее он, как и все политики послереволюционной эпохи, жил едва ли не по-царски. На ночные сборища к нему стекались люди, которые правили миром, но сам он при этом день ото дня все исступленнее тянулся к одиночеству. После смерти матери Мухаммад-и Дилшуша он не помышлял о новом браке. Привык жить без жены. В тот вечер, увидев у себя за столом двух красавиц – а волосы их черными завесами ниспадали по спинкам стульев на персидские ковры, – он подумал, что жизнь обошлась с ним крайне несправедливо. Он все ее часы проводил в кругу своих телохранителей, окутанный вонью дыхания и пота политиков, среди тайных портфелей, спланированных убийств и написания отчетов для партии. У него, в отличие от коллег, не было свиты прелестниц. Он остался прежним, человеком из диких краев, лишь в новом обличии.

Приглашение Сулейман-и Гевреяна сестры в белом приняли в надежде выведать побольше про Мухаммад-и Дилшуша. В тот вечер они вернулись домой со стеклянным гранатом, который некий незнакомец отдал Сулейману после смерти его сына. Гранат оказался единственным предметом из стеклянного мира Мухаммада, который не разбился; внутри этого граната была спрятана тайна, раскрыть которую не сумел даже Мухаммад-и Дилшуша. Поскольку гранат не был частью его стеклянного мира, он только один и уцелел после крушения этого мира.

Сестры в белом забрали гранат домой, но они напрочь забыли слова Мухаммад-и Дилшуша, сказанные в канун бури: «Это не мой гранат. Он принадлежит тайнам».

Потом в один прекрасный день пришел Сарьяс-и Субхдам, увидел стеклянный гранат в шкафу у Лавлав и вскричал:

– Аллах всемогущий, что я вижу! Это мой стеклянный гранат.

Вот тогда-то сестры и вспомнили странные слова Мухаммада. Тогда-то впервые и начали задавать Сарьясу вопросы: «Откуда ты знаешь Мухаммад-и Дилшуша? Какая тайна вас связывает? Если это твой гранат, почему он не у тебя? Если это не его гранат, почему он был у него?»

И тут сестры в белом погрузились в змеящиеся истории Сарьяс-и Субхдама, понятия не имея о том, что Сарьяс не один, существуют еще и второй, и третий.

11

Пришло время рассказать вам про то, как Сарьяс-и Субхдам познакомился с Мухаммад-и Дилшуша.

Той ночью в марте 1991 года, когда жители всех городов и деревень в северной части иракской пустыни покинули свои дома, бежали в горы и столпились на границе между Турцией и Ираном, Сарьяс-и Субхдаму было всего одиннадцать лет. Все время между восстанием в начале месяца и сокрушительным поражением народных сил, приведшим к возвращению иракских танков и республиканской гвардии, он жил в государственном детском доме. Все те недели, когда государство перестало существовать, когда грабили склады и вскрывали сейфы, он вместе с другими сиротами выпрашивал пропитание на улицах города. В ночь подавления восстания Сарьясу не о ком было тревожится: он остался в мире совершенно один. Даже друзья, которые завелись у него за три недели в детском доме, рассеялись, и он понятия не имел, где они теперь. В ту ночь он, возможно, оказался единственным человеком, который не искал никого из родни, единственным, кого, в свою очередь, не искали. Да, ни одна душа из сотен тысяч промокших под дождем беглецов, шагавших через горы, долины и реки, не думала про Сарьяс-и Субхдама.

Я пытаюсь себе это вообразить и вижу смуглого мальчонку, при нем стеклянный гранат, несколько лепешек и мешочек фиников – он впервые в жизни сполна осознал свое пронзительное одиночество. И все же он радуется тому, что, в отличие от других детишек, у него нет матери – значит, он не потеряет ее в толпе, нет отца – значит, тот его не ищет, то есть он может беспрепятственно дойти до края света и вернуться обратно.

Всю ночь не прекращается дождь. На каждой развилке мальчик останавливается и спрашивает дорогу. Деревни напоминают ему те разрушенные поселения, в которых он вырос. На ходу он разглядывает тысячи семейств, набившихся в грузовики, пикапы и легковушки вместе с телевизорами, холодильниками, продуктами, кухонной утварью. Босые ребятишки бредут вдоль дороги, некоторые наступают на мины, те взрываются у них под ногами. Он смотрит, как старухи бредут под дождем, непокрытые, рыдающие, гневно поносящие Аллаха. Он видит, как матери теряют дочерей и, наоборот, как старики присаживаются на камень и умирают.

В ту ночь еще один мальчик, ровесник Сарьяса, бежит, спасая свою жизнь, из другой части города. Он не может найти родителей. Шагая под дождем, он поигрывает ключами, надетыми на кольцо. Поет в голос, подбрасывает кольцо в воздух и ловит. Его, похоже, не заботит, что он потерял родителей, больше того, ему хорошо в одиночестве. У него нет ни денег, ни еды, зато в груди у него счастливое гладкое стеклянное сердце. Это не кто иной, как наш старинный приятель, первый персонаж нашей истории Мухаммад-и Дилшуша. Из всех детей только он поет и пляшет. Нынче одна из самых счастливых ночей в его жизни, потому что наконец-то он увидел людей вне стен их домов и потайных пристанищ, и он страшно радуется, что мир предстал ему обнаженным.

А потом так случается, что в темноте под дождем останавливается слепой мальчик, тоже их ровесник. Никто не знает, откуда он и как оказался на этих дорогах. Мальчик стоит и выкрикивает:

– Кто мне поможет? Кто возьмет за руку? Кто меня спасет, чтобы я спас его? Кто поделится со мной своим зрением, чтоб и я с ним поделился своим?

Этот слепой мальчик – Надим-и Шазада, Принц Надим, и хотя его так зовут, это самый нищий слепец в мире.

Мимо проходят тысячи, никто не останавливается. Надим плачет на обочине от ярости, кричит прохожим:

– Собаки вы, а не народ! Говно этой земли, племя выблядков и трусов!

Надим-и Шазада вырос среди попрошаек и знает все самые гнусные оскорбления. Он попеременно то молит о помощи, то грязно ругается. На нем одни шаровары, голову он прикрывает насквозь промокшим одеялом и верещит:

Тому, кто мне поможет, откроется дверь к просветлению, а тому, перед кем открылась дверь к просветлению, ведома его судьба, а тот, кому ведома его судьба, избегнет многих зол.

Эти слова, никак не вяжущиеся с его детским голосом и обликом, он выучил у других попрошаек.

Вокруг тысячи людей, но только двое вслушиваются в вопли слепого мальчика.

– Ну помогите слепому добраться до места. Если кто из вас сойдет со своего пути и возьмет меня за руку, Аллах никогда не забудет его милосердного поступка. В Судный день Аллах станет проводником тому, кто стал проводником беспомощному.

Разумеется, эти двое – наши юные бродяги Сарьяс-и Субхдам и Мухаммад-и Дилшуша. И как будто их собственная беспомощность подчиняется единому расписанию, перед Надим-и Шазада они оказываются одновременно.

Так и познакомились Сарьяс-и Субхдам и Мухаммад-и Дилшуша: под ливнем, среди сотен сломавшихся грузовиков и пикапов, среди женского и девичьего гвалта и мужских воплей – все одинаково боялись рассвета, с которым явятся военные.

Надим-и Шазада молил двух парнишек довести его до гранатового дерева на горном пике неподалеку, он должен провести ночь под этим деревом, чтобы к нему вернулось зрение.

Не будь души двоих парнишек наделены воображением, не угаснувшим даже в ту ночь, когда реальность впивалась в людские тела своими уродливыми зубами, не торжествуй тяга к тайнам и приключениям над всеми их остальными чувствами, вряд ли бы они отправились на поиски таинственного дерева – того, которое Сарьяс впоследствии назовет последним гранатовым деревом мира.

Пока все остальные из последних сил спасают свои пожитки, трое юнцов отправляются на поиски волшебного дерева. У слепого в голове древняя, но внятная карта, ему просто не добраться до места без помощи зрячих. Он обращается к Сарьясу и Мухаммаду с такими словами:

– С того места, где мы сейчас стоим, нужно сделать тысячу шагов. Там будет развилка. В одну сторону дорога мощеная, в другую проселочная. Все остальные пойдут по мощеной, а мы по другой. Через четыреста шагов будет спуск к реке. Ее нужно перейти вброд – там мелко даже зимой. Потом пойдем дальше, через двадцать минут будет разрушенная деревня. Там через небольшое кладбище. На нем похоронен мой отец – да пребудет с ним милосердие Аллаха. Мы произнесем на его могиле «Аль-Фатиху»[26]26
  «Аль-Фатиха» – букв. «Открывающая», первая сура в Коране. Читается при посещении могил и упоминании усопших. – Примеч. науч. ред.


[Закрыть] и двинемся дальше. Придется взбираться по горной тропке за кладбищем. Поднимемся на вершину, там дерево и стоит. Наверное, здорово разрослось за это время. Если дерево на месте и если оно стало больше, я лягу под ним спать и утром проснусь исцеленным.

Так и вышло, что в эту ночь ужаса и проливного дождя Сарьяс-и Субхдам с двумя друзьями отправились на поиски последнего гранатового дерева мира.

Дерево стоит на самой вершине горы, причем макушка ее, в отличие от почти всех остальных, плоская и похожа на большую спортивную площадку. На этой площадке, откуда видны одни только звезды, Насим-и Шахзада, отец Надима, посадил в честь сына дерево. По словам Надима, черенок он взял из волшебного сада. Однажды, много лет спустя, он пошел собирать целебные травы для слепого сынишки, но его схватили и убили двое агентов государственной разведки[27]27
  Имеются в виду агенты иракской разведки.


[Закрыть], охотников за деньгами, которым щедро платили за каждую голову. Голову они ему отрубили, сбрили усы, засунули ее в мешок и продали государству за цену, равную цене головы иранского солдата[28]28
  Отсылка к существовавшей в Ираке в 1980-е гг., при Саддаме Хусейне, практике: государство выплачивало награду за поимку иранцев в приграничных районах. Приграничные районы – земли курдов на севере Ирака, по преимуществу горные, – были объявлены запретной зоной, заходить туда гражданским и крестьянам запрещалось. – Примеч. перев. на англ.


[Закрыть]. Впоследствии братья его отыскали голову, лишенную теперь еще и ушей, среди сотен других на заднем дворе сожженной лачуги, где находилась служба государственной безопасности. После восстания, через много лет после того, как трое детей отправились на поиски последнего гранатового дерева, голова воссоединилась с телом, и ныне лежат они вместе, мирно упокоившись в новой могиле.

Прежде чем отправиться на вершину, Надим-и Шазада навещает первую могилу отца и обращается к нему:

– Насим, я знаю, что у тебя нет головы, но знаю и то, что ты меня слышишь, потому что мне ведомо: некоторые умеют слышать и без ушей, как вот и я часто вижу без глаз. Я пойду и лягу спать под деревцем, которое ты посадил много лет назад. Ты велел мне лечь под ним, когда я вырасту, и поспать немного – и когда я снова открою глаза, я стану зрячим. Насим, если ты мне солгал, я утрачу всяческую в тебя веру. Не смей говорить мне неправду. Гранатовое дерево наверняка уже большое. Я два года пробовал к нему добраться, но не смог, потому что ты посадил его в запретной зоне. Ты не мог его посадить в обычном поле? Ты что, забыл, что я слепой?

Слушая Надима, Сарьяс-и Субхдам и Мухаммад-и Дилшуша расхихикались. Надим будто и не слышит и продолжает свою речь:

– Я слепой от рождения. Мой дядя и попрошайки считают, что рожденный слепым не знает, что такое зрение, но это неправда. Я все про него знаю, потому что слепым тоже снятся сны. Во сне-то все видно, только не обычными глазами, а другим глазом, который глубоко внутри, так глубоко, что только спящий знает о его существовании.

По дороге Надим рассказывает им свою историю, историю слепорожденного ребенка, который непрерывно плакал и просил света. В детстве он столько плакал, что отец его вынужден был искать повсюду волшебное снадобье, таская сына на спине из города в город и из деревни в деревню, по врачам, знахарям, колдунам и святыням.

Надим говорит:

– Я перепробовал все снадобья мира, глаза мне мазали всем, что изобрел человек. Я тратил на лекарства все деньги, которые мне удалось выпросить. Не буду скрывать: я завидую всем зрячим. – Надим покрывает голову одеялом и продолжает рассказ: – Мы, слепые, сильнее чувствуем дождь и холод на коже. Я услышал, что танки уже на окраине города, и не успел сходить домой одеться потеплее. Я услышал, что в деревнях, которые в глуши, военные выкалывают глаза зрячим, а слепых убивают. Вот и не решился сходить за теплой одеждой. У меня была куртка, но она так намокла, что я выбросил ее по дороге. Какой-то молодой человек набросил мне одеяло на голову и сказал: «Слепец поганый! Ты ж ночью сдохнешь от холода как собака. Вот, возьми. Мне все равно все эти одеяла не утащить. Вернешь, когда снова встретимся в Иране».

Сарьяс-и Субхдам и Мухаммад-и Дилшуша в жизни не видывали такого разговорчивого человека – от одной истории он сразу же переходит к следующей. Время от времени останавливается и ударяет тростью по камню, чтобы стряхнуть с нее грязь. За его бесконечными рассказами они не замечают тягот ходьбы. Здешние места он знает на изумление хорошо и рассказывает что-то новое на каждом повороте. Вот, например:

– Мы, наверное, совсем близко от дуба с багровыми наростами – в смысле, если вам его видно сквозь темноту и дождь. Это удивительное дерево. Считается, что в древние времена из него изготавливали настой, которым лечили иранских царя и царицу[29]29
  Речь идет о представителях правящей династии Пехлеви в Иране. – Примеч. науч. ред.


[Закрыть] от геморроя.

Или еще:

– Отсюда начинается склон горы. Каждые три года опускается облако и опоясывает эту гору. Так мне говорили. Я толком не знаю, как выглядят облака и умеют ли они опоясывать горы. Мы, наверное, уже рядом с этим поясом.