Текст книги "Последнее гранатовое дерево"

Автор книги: Бахтияр Али

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

3

Прибыл он около полудня. Якуб-и Снавбар вошел в комнату один. Если бы не представился, я б его и не узнал. В голосе, впрочем, осталась прежняя хрипотца, и выглядел он все так же импозантно. В приветствии его слышалась толика холодности, безразличия. Я ждал, что при встрече мы обнимемся и заплачем. Но нет.

Будто бы уловив мои страхи, начал он со странных слов:

– Ты наконец здесь, среди нас. Ты снова один из нас. В пустыне почва бедная и бесплодная, там хватает времени поразмыслить о вселенной. У тебя был безграничный запас времени, чтобы думать про небо, звезды, солнце и Бога, чтобы безостановочно смотреть на пески. Но здесь, среди густых лесов, на плодородной почве, где каждое дерево – чудо, а каждая птица – повод для размышлений, где каждому из нас нужен целый жизненный срок только для того, чтобы думать, мы все – узники земли. Мы собственность земли, всего мелкого, преходящего, эфемерного. Здесь легко потеряться среди деталей и забыть главные смыслы. Повезло тебе, что ты пришел оттуда, где можно думать о главных смыслах жизни и вселенной.

Он взял меня за руку и отвел в просторный, богато обставленный зал.

– Все изменилось, – сказал он. – Теперь мы у власти.

Слово «власть» в его устах приобрело магический оттенок. Он знал, что я совсем не разбираюсь в новом мире. Один только он знал доселе о том, что я не умер в тюрьме. Он знал все о моем заключении и условиях жизни.

– Я много о тебе думал. Правда много, – произнес он горестно, будто речь шла о некой въевшейся в душу печали. – Найти тебя оказалось нелегко. Пришлось потратить много денег, просто астрономические суммы, чтобы отправлять тебе эти краткие послания. Но ты должен был знать, что я знаю, что ты жив. Ты должен был знать, что я о тебе не забыл и докажу свою тебе преданность.

Чего Якуб-и Снавбар не знал – что двадцать один год спустя любые разговоры о преданности и предательстве лишены смысла.

Он глубоко вздохнул – глубже я еще не видел. И добавил:

– Я знаю, ты не хочешь вспоминать о той ночи. Я тоже. Историю той ночи знают лишь двое: ты и я. Никто больше. Я двадцать один год хранил тайну.

Впервые за неведомо сколько лет я услышал собственный смех.

– Дружище Якуб, между нами нет тайн. Никаких. Так было суждено. Ты был вождем. Ты был важнее меня.

Он выдавил смешок и ответил:

– Меня давным-давно никто не называл «дружище Якуб». Давным-давно. Сколько лет?

Я накрыл его ладонь своей и сказал:

– Двадцать один год. Да, двадцать один.

Он резко втянул воздух и ответил:

– Да. Двадцать один год. Двадцать один.

Он хотел поговорить про ту ночь, когда меня задержали. Мы спрятались в каком-то домишке, его осадили. Либо заберут обоих, либо один выйдет и даст отпор, а другой выскочит задами и спасется. В ту ночь я обнял его и сказал:

– Я останусь. Отвлеку их, прикрою тебя. Больше мы не увидимся. Не бросай Сарьяс-и Субхдама.

То были мои последние слова, и много лет они отдавались у меня в ушах. Я мог убежать. У меня было больше шансов, чем у него, но он был вождем, а я одним из его приближенных. Так что долг повелевал мне пожертвовать собой, чтобы он выжил.

Он приехал не за тем, чтобы обнять меня. Явился, чтобы сказать мне: не выходи из особняка. Пояснил:

– Снаружи жить невозможно. Чистые и принципиальные люди не выживают. Там повсюду распространилась страшная зараза. Без названия, без обличия. Назовем ее чумой. Как ни назови, а тебе оставаться здесь. Сколько захочешь, столько и оставайся. Здесь безопаснее, чем где бы то ни было. – Он некоторое время задумчиво смотрел на меня. – Прости, что назвал тебя одним из нас. Это не так. У тебя запах чистоты. Если выйдешь наружу, вольешься в мир, одному Богу известно, что с тобой станется. Ты – это ты. Не один из нас, не один из них. Просто ты. Музафар-и Субхдам. И потом ты же мертв. Один лишь я знаю, что ты жив. Твое имя давно уже вычеркнуто отовсюду. Я сам его стер, нигде не оставил. Закрыл твои долги, финансовые и человеческие. Имени твоего нет нигде, даже в книгах по истории. Я защитил тебя от этой грязи. Тебя не существует. Музафар-и Субхдам, нет тебе жизни во внешнем мире. Никто тебе не поверит. Никто. Никто не знает, что ты был моим другом и в ту ночь пожертвовал ради меня жизнью. Те, кто слышал эту историю, умерли, эмигрировали или канули в забвение. Об этом никто ничего не знает.

Я плохо понимал, что он пытается сказать, но так оно было всегда. Понять в точности, о чем он говорит, было решительно невозможно. Он умел скрывать свои грехи под личиной щедрости и величия. Как всегда, одним своим появлением он порождал вокруг глубокое молчание, странное спокойствие и печаль. Своим уходом заставлял задуматься. Он всё побуждал мыслить, даже цветы, птиц и деревья. Его безмятежность и зычный голос завязывались в замысловатые путы, он умел улавливать в силки словесных чар. Я, когда он говорил, всегда терялся, мне казалось, что я иду куда-то, а вокруг сады, фонтаны, бассейны с розовой водой. В голосе его звучала странная нежность, как будто ты стоишь у водопада и тебя овевает брызгами или ты спишь под деревом и ветерок будит тебя поцелуем. Но была в его словах и темная нота, которая будто бы крала у тебя твою личность. И ты оставался расколотым надвое. От него шла тихая волна, внедрявшая нечто внутрь твоего существа, оно поначалу казалось хрупким и обыкновенным, подобно полету соловья из одного сада в другой или падению листа с высокой ветки на землю. И все же, уходя, он оставлял по себе пронзительную боль, источник которой было не обнаружить, боль, которую испытывают люди, когда не понимают друг друга, боль метаний, колебаний, осложнений. Он уходил, и ничто в этом месте на многие дни не могло более забыться сном. Я замечал, что после его ухода даже птиц, деревья и цветы на много ночей одолевала бессонница.

И так он запутывал меня много лет. В то утро, когда я увидел его снова, он оказался таким, как прежде, только вроде как могущественнее, безжалостнее и равнодушнее. Я не понимал, что ему нужно от конченого человека без будущего и зачем ему держать меня в каком-то особняке.

– Дружище Якуб, я ни на что уже не гожусь, – сказал я ему. – Я сам ищу великого забвения. Двадцать один год я провел в песках, днем и ночью стирая воспоминания. Двадцать один год, ночь, ветер, пески, солнце – и я частичка за частичкой начисто стер воспоминания о той ночи. Я слишком слаб, чтобы воспользоваться своим прошлым. Не бойся меня. Пустыня учит ни о чем не просить, совсем ни о чем. У меня давно уже душа мистика, мистика, который смотрит на пески – и ему этого довольно.

Положение вождя не изменило его бытовые привычки. Он умел насмехаться без презрения. Он прижал ладонь ко лбу и изрек:

– Ты всегда был мистиком. Всегда. Я давно уже считаю тебя дервишем.

То была необъятная истина, самая горькая и сложная истина того периода моей жизни. Я сумел выжить один в пустыне. Пустыни мне было довольно, но сейчас я оказался слишком от нее далеко. Я не знал, что делать с внезапной свободой, которую мне предлагали, но которой я не просил.

Якуб-и Снавбар знал, что творится у меня внутри. И невозмутимо произнес своим зычным голосом:

– Свобода убивает, если не проявлять осторожности. Она нас убьет.

В какой-то момент я вдруг понял, что он пытается уберечь меня от свободы, не хочет, чтобы свобода сбила меня с пути. Напрямую я не ответил, но он время от времени делал глубокий вдох в середине фразы, и я замечал некоторую холодность в его глазах. Может, и он заблудился в чарующем лабиринте им же созданных слов. А я почему-то жил в иллюзорной свободе от собственного прошлого.

– Хорошо, что никто не знает, что я жив, – ответил я. – У меня самого вовсе нет никаких ожиданий. Мне никто ничего не должен. Скажи только, зачем ты привез меня сюда, в этот дом? Почему мне не разрешено ни с кем видеться? И кто меня сюда доставил?

– Зачем я привез тебя в этот гостевой дом, затерянный в дальнем лесу? – спросил он после короткого размышления. – Ответ дать непросто.

Я посмотрел на его руки и понял, что он говорит правду. Так было всегда. Когда он говорил, я смотрел не в лицо, а на руки или на окружающие предметы. Остальные сосредоточивались на лице и поэтому никогда не знали, правду он говорит или нет. Один только я знал, куда смотреть, пока он говорит.

– Там чума, – все повторял он. – Или какая другая смертельная болезнь, от которой не скрыться.

Я видел, как он меряет комнату шагами, и знал, что ему хорошо. Рядом со мной ему не нужно было гасить старые воспоминания. При этом ему было все равно, свободен я или нет. В некотором смысле мы были двойниками. Он осуществил все свои мечты, странные давние мечты нашей юности. Я, в свою очередь, осуществил свои, полностью стерев весь собственный внутренний мир. Мы пошли в разные стороны – я через бескрайнюю пустыню, он через богатую событиями жизнь – и в результате оказались в одном и том же месте.

Когда через некоторое время я увидел его снова, в другой обстановке и в другом душевном состоянии, я еще отчетливее понял, насколько мы похожи. Я был дремлющей частью его души, но я проснулся и больше не хотел спать.

– Случается, что успех и смерть – одно и то же, – произнес он, как будто прочитав мои мысли.

Я подумал, что меня он считает призраком, мертвецом. Он убил меня везде, кроме собственной памяти.

С добротой во взоре он произнес:

– Я хотел бы поговорить с тобою о смерти.

– Я не вернулся из мира мертвых, – неохотно ответил я.

Он достал сигарету, зажег и, ни разу не затянувшись, оставил ее в серебряной пепельнице. Произнес, как будто пытаясь меня утешить:

– В определенном смысле мы оба вернулись из мира мертвых. Пустыня и политика – одно и то же. Ни там, ни там ничего не растет. – Не прерывая речи, он подошел к окнам. Мне показалось, что он разговаривает с чем-то, что от него много дальше, чем я. В голосе его были отзвуки волнения и нетерпения, как будто его терзала тяжелая рана. – Музафар-и Субхдам, мой друг, я не могу отправить тебя обратно в грязь этой жизни. Я тебя там не вижу. Ты не один из нас.

Ему всегда виделось, что я вне времени и пространства, я для него жил в мире, отличном от мира всех остальных. И вот он привез меня в этот особняк, чтобы я навеки остался в пределах его вымышленного королевства. Он создал для меня мир, который соответствовал бы его воспоминаниям. Он произнес задумчиво:

– Мы тут проживем до старости, ты и я. Мы тут состаримся, будем смотреть в эти окна и думать. Здесь будет наш дом. Мы будем смотреть на вселенную в эти окна. Вместе откажемся от всего: станем двумя мистиками. Дни и ночи напролет будем беседовать про звезды, деревья и птиц. И придет день, когда мы заговорим на их языках. Мы посвятим свои жизни постижению сути цветов, странному свету, который в ночи льется из дальних пределов. Мы снова займемся своими душами. Ты свою сохранишь в чистоте, я сделаю все, чтобы свою очистить.

И в первый раз за то время, что он говорил, занавески всколыхнулись, листья снаружи устремились в ином направлении, птицы улетели, повисло внезапное молчание. Он устало повесил голову и произнес насмешливо:

– Друг мой, а помнишь, как мы говорили, что после победы революции создадим себе убежище, уютную и опрятную жизнь и посвятим все свои силы наслаждению красотами природы? Да-да. Все свои силы наслаждению красотой цветов, красотой ночи, красотой того, что больше никто не замечает. Помнишь? Помнишь, мой друг?

– Ничего не помню, совсем ничего, – ответил я. – Я много трудился, чтобы стереть всю свою жизнь. Если бы я не убил свой разум, меня бы убила пустыня. Пустыня, дружище Якуб, берет дорогую плату даже за самые мизерные и незначительные воспоминания. Мне долго пришлось выпутываться из прошлого. Ночь за ночью я сидел и бестрепетно изымал его из головы, как будто проводил воробушку операцию на сердце. Прошлое не давало мне заснуть. Оно не давало мне думать; оно вымывало последние проблески надежды из моих слез. Я убил все, что наполняло воспоминаниями мои слезы. Если ты заточен в песках, для тебя нет ничего маловажного. Понимаешь? Нет, конечно. Пески не позволят. Понимаешь? А они нет.

Я говорил и плакал. Как плакал в холодные ночи в пустыне. Уронил голову на руки и плакал. Он тоже, хотя и не понимал всей глубины моей боли, уронил голову на руки и заплакал.

Мы не знали, почему плачем. Медленно вытерли слезы, посмотрели друг на друга. Глаза мои были глазами птицы, которая получила ожог, глядя на далекий горизонт бесплодной желтой пустыни. Его – глазами волка, насытившегося забавой.

Мелькнула мысль: а может, он сам не знает, зачем ко мне пришел, не знает, где подхватить потерянную мысль, однако своим окольным коварным путем он дал мне понять, что я остаюсь пленником. Он произнес, спокойно и строго:

– Ты останешься здесь. Место это станет домом наших фантазий. То место, о котором мы мечтали так много лет. – Потом он взглянул на меня и добавил: – Если покинешь этот дом, всю свою жизнь проведешь в погоне за тем, что найти невозможно. Пустыня дала тебе нечто. Одиночество дало тебе нечто более глубокое и осмысленное, чем то, что нам дали революция и политика. Выйдя наружу, ты не найдешь там ничего, совсем ничего. Ты достиг величия. Ты жил в полном уединении. Прошу тебя, друг, не пытайся выйти наружу. Там все разрушено так, что обратно уже не сложишь. – Он глубоко вздохнул и повторил: – Не выходи наружу в поисках того, чего не найдешь.

Он договорил и хотел уйти, но я удержал его у двери и сказал:

– Дружище Якуб, тот, кто снес участь узника, должен нести и бремя свободы. Я не умер. Я с этим смирился и знаю наверняка, что жив. Каждый день, год за годом я сражался за жизнь. Каждую ночь мне являлись призраки и видения, и я кричал: «Я еще жив. Я еще живу!» Нет, Якуб, дорогой друг, мой предводитель. Нет между нами незавершенных дел или упований – за вычетом одного. Одного-единственного. Скажи: где Сарьяс-и Субхдам?

И тем самым я отворил шлюзы.

4

Много лет назад Лавлав и Шадарья дали друг дружке нерушимую клятву. Не выходить замуж, не обрезать волосы и не петь поодиночке, а еще носить одно только белое. Соглашение это возникло в те времена, когда в доме у сестер разразилась война песен, за четыре года до того вечера, когда разбушевавшаяся стихия принесла к ним Мухаммад-и Дилшуша.

Им тогда было четырнадцать и пятнадцать лет соответственно, обе были тайно по-девичьи влюблены, и каждая день и ночь пела в своей душе. Беда заключалась в том, что пели они одновременно, но каждая свою песню. Долго длилась эта битва песен. Случались ночи, когда – просто чтобы побесить друг дружку – они не умолкали до самого утра, пока горло не начинало кровоточить. Пели, пока не угаснет последний луч, а потом разгоралась заря, а они все пели лицом к лицу. Вставало солнце, и они впадали в изнеможение, будто два упрямых безжалостных воина. Внезапно, в один и тот же миг, они прекращали петь, не признавая поражения, и полумертвыми падали каждая в свою постель. Никому не ведомо, сколько длилась эта война, сколько времен года сестры провели в битвах.

Однажды вечером во время этой распри Шадарья-и Спи заболела, да так, что оказалась у порога смерти. Только Лавлав-и Спи знала, почему ее сестра умирает: виной всему была неразделенная любовь. Весна шла к завершению, когда Шадарью положили на носилки и отвезли на серьезную операцию. Утро то тонуло во тьме. С неба всю ночь падал песок. Прежде чем Шадарья-и Спи отправили в операционную, причем врачи отказывались говорить, выживет она или умрет, Лавлав-и Спи все же пришла с ней повидаться, извиниться и поплакать над ней. Проведя ночь без сна, она явилась со слезами на глазах и глубоким сожалением в голосе.

Шадарья ждала. Проведя обряд слез и рыданий, объятий и причитаний, взаимных прощений и нерушимых клятв, сестры пообещали жить вдвоем, покуда смерть их не разлучит, носить одинаковые одежды, никогда не обрезать волосы, а петь всегда только вместе. Примирение было столь истовым, что, если бы медсестры тут же не увели Шадарья-и Спи в операционную, клятвы оказались бы куда длиннее и многозначнее. Но сестры увели Шадарью прочь, а Лавлав держала ее за руку до самой двери операционной. Прежде чем лечь под нож хирурга, Шадарья сказала Лавлав:

– Дай мне слово, что никогда не отречешься от своих клятв.

Лавлав, обуреваемая чувствами, произнесла сквозь слезы:

– Клянусь, что никогда не выйду замуж, никогда не стану петь без тебя, обрезать волосы и носить иной одежды, кроме белой.

Так и родилась нерушимая клятва, связавшая двух сестер.

Жизнь у них была сложная, обремененная тайнами. Когда Шадарью выписали из больницы, они повторили все клятвы в ночь летней песчаной бури. Записали нерушимый зарок на листке бумаги, подписали собственной кровью, положили в бутылку черного стекла и закопали под гранатовым деревом, о котором знали лишь они, – зеркальным отображением иного дерева, которое человек по имени Насим-и Шазада[9]9
  Насим – «легкий ветерок» (араб.), Шазада – принц, от «шах» – «монарх» и «заде» – «ребенок» (перс.), то есть сын шаха, царевич.


[Закрыть] посадил в другом месте.

После этого события приняли опасный оборот. Обеих сестер будто заколдовали. Они совсем не походили на других девушек: странная загадка таилась в их холодном, спокойном, неподвижном взгляде. Если они на что-то смотрели, то долго не отводили глаз, и, хотя во взорах их не было ничего недоброго, всем становилось не по себе. Казалось, глаза их великоваты для их тел. А еще они умели наполнять их холодным безразличием и, с той же легкостью, простодушием. Белые одежды, одинаковый рост и длинные неприбранные волосы, которые росли с невероятной скоростью, делали их похожими на двух колдуний, чья магия для всех загадка. Они единственные из всех девочек в школу ходили не в форме, а на похороны являлись в белом. На свадьбах трудно было отличить их белые наряды от наряда невесты. Было в них нечто непроницаемое для взгляда, странное непостижимое молчание.

На деле же Лавлав-и Спи и Шадарья-и Спи не были ни жестокими, ни колдуньями. Предрассудки на их счет порождали внешность и поведение, но их не тревожили эти мифы, которые все множились и обрастали подробностями. Некоторое время они с одержимостью читали и разбирали гороскопы. Начали постигать искусство гадания по руке, вглядывались в чужие ладони на праздниках и похоронах. Часто отступали в сторону, не сказав ни слова. Их молчание, проистекавшее от плохого знания астрологии и приемов гадания, расценивали как молчание двух девушек, прочитавших на чужой ладони самое черное предсказание. Люди уходили от них недовольные, растерянные, с сомнением, недоверием и тяжестью на душе.

Девушки стали настоящими изгоями, потому что их наряды и поведение разительно отличались от остальных. Жили они особняком, мужчины их чурались, не из-за отсутствия красоты, а потому что в глазах их светилась сила, мужчин пугавшая. Их властные голоса не вязались с желаниями мужчин, которым нравилось одно – завоевывать женщин, будто захватывая чужую страну. И мужчины, в силу своей слабости, не приближались к сестрам, все изменилось только с появлением Мухаммад-и Дилшуша. И странные эти запутанные отношения – единственное, что у них было, – вытеснили все остальное. Просыпаясь по утрам, девушки еще до завтрака пели новую песню. Песни служили им молитвами. Они были дочерями непостижимой эпохи. В Бога не верили, но крепка была их вера в пение.

Никто не знает, как именно Мухаммад-и Дилшуша влюбился. Жизнь девушек во всем отличалась от его собственной. Он принципиально не признавал хитросплетения и тайны и всегда стремился к прозрачности. Мир его был бесконечно далек от мира двух сестер. Не подведи его буря, они никогда бы не встретились, вот только он верил в бури. И вера эта влекла его во тьму собственной участи.

Мухаммад-и Дилшуша жил своими фантазиями и множеством ключей собственного изготовления: ключей к жизни и смерти, любви и одиночеству, тайнам и молчанию, дружбе и ненависти, вымыслу и истине. Он вырос городским сиротой, после того как отец его ушел в горы и присоединился к борцам за свободу. В один прекрасный день он открыл глаза и обнаружил, что он – удачливое дитя успешной революции. После ее победы и возвращения революционеров в города он некоторое время был счастливейшим из юношей. Одним из тех, кто вручает цветы на официальных церемониях. С неизменно сияющей улыбкой и блеском в глазах. Взор его был слишком чист, чтобы скрывать хоть какие-то тайны; лицо напоминало бьющий из земли ключ, где явственно видно дно. В глазах – неизменное простодушие, и оно выделяло его как чужака в мире, выстроенном из тайн.

Когда отец его вернулся в город после долгого отсутствия – вооруженным до зубов победителем, окутанным запахом пота после лазанья по горам, – он впервые обнял сына, посмотрел ему в глаза и сказал:

– Во взоре твоем ясность, равной которой по странности и белизне я еще никогда не видел.

И этим было положено начало эпохе, которую Мухаммад провел в хрустальном особняке из хрупкого стекла, в царстве, где стены были из тонких бесцветных прозрачных пузырей.

Мухаммад рос во времена, когда все происходило подспудно. Он родился в темную годину революции: эпоху стен, мешков с песком, забаррикадированных подвалов и закрытых дверей. Государство тайно сносило головы своим оппонентам, а оппоненты жили и передвигались втайне. Все только тем и занимались, что возводили стены между домами, проулками и людьми, между людьми и небом, людьми и цветами, людьми и луной, людьми и ночью, людьми и утренними воробушками. Все превращалось в преграды, за ними все и жили. Думать получалось только за стенами.

Мухаммад провел все детство на руках у перепуганной матери, которую втайне переправляли из одного дома в другой. Они с матерью жили в постоянном страхе ареста и изгнания на юг, в пустыню. Тогда он и стал сыном тайн. Не назывался вовне своим подлинным именем. Никому не позволялось его видеть при свете дня. Они часто меняли жилье, улицу, город.

Мухаммад-и Дилшуша вырос в мире секретов и сокрытий, с тайной тягой к познанию. Он хотел научиться видеть мир и при этом понимал, что пока ничего не видит, что и видеть-то нечего, кроме стен. В один прекрасный день он постиг печальную истину, которая определила направление и смысл его жизни: что жизнь его должна быть прозрачной как стекло, просматриваемой со всех сторон и не имеющей ничего общего с миром тьмы. Он отыщет ключ, открывающий все двери, и мир станет прозрачным, стены перестанут что-либо скрывать, потому что нечего станет скрывать людям.

Несмотря на все непредставимые кошмары детства, Мухаммад остался юношей жизнерадостным, и в глазах его светились невеликие и простые истины. Через год после того, как курды восстали против Саддама, отец Мухаммада, Сулейман-и Гевреян, вернулся и стал одним из могущественных политических заправил. Он решил щедро вознаградить сына за многолетнюю разлуку, сделать что-то такое, что обеспечит ему пожизненное счастье. Однажды лунной ночью он произнес:

– Проси чего хочешь, все, что способен дать человек. Одно слово – и я сочту его приказом.

После долгих раздумий Мухаммад-и Дилшуша солнечным днем подошел к Сулейман-и Гевреяну и сказал:

– У меня есть единственное желание, очень незамысловатое. Я хочу дом из стекла. Пусть он будет не полностью из стекла, но построить его надо так, чтобы, глядя на одну сторону, было видно все остальные.

В ту ночь был придуман проект небольшого и необычайного дома. Строить его решили в тихом северном районе города, из стекла более тонкого, чем то, что идет на винные бокалы, более прозрачного и хрупкого, чем то, что идет на стаканы для чая. Дом поставили на холме, среди высоких здании, колонны сделали из железа, почти все стены из стекла. Под каким углом ни посмотри, внутри видно каждый уголок. Видно Мухаммада, сидящего на стуле, пустую клетку для куропаток, картину с изображением безумного танца, цветы в плошках с водой, вазы с многоцветным песком, синий шелковый ковер, затканный подводными сценами так, чтобы издалека дом казался озером. По утрам все видели Мухаммада за стеклянными стенами – как он готовит завтрак, поет или сидит будто рыба в аквариуме своей прозрачной жизни.

Неодолимое желание все увидеть и постичь заставило его выведывать и обдумывать внутреннюю жизнь других. Он стремился постичь их самые глубинные и сокровенные тайны. Тяга к прозрачности и свету заставила его узнать тайны, для него неподъемные, и в разговорах его то и дело всплывали странные истории о жизни и истине. И все же никто, помимо его друзей – немногочисленных юношей, с которыми он знакомился тут и там во чреве базара, – никто не видел в нем искателя истины, а только юношу, жадного до знаний. Тяга к прозрачности и прозрениям сделала его безупречно честным, но он так и не понял, что истина может оказаться смертоносной, что невозможно объяснить все до точки, что всегда останутся тайны, для него непостижимые.

Наутро после возвращения из дома сестер Мухаммад проснулся от боли в груди. Ощутил, что из дырочки в сердце будто бы вытекает алая кровь, медленно, капля за каплей. Борясь с болью, он стянул с себя рубаху перед большим зеркалом и всмотрелся, как кровь медленно впитывается в одежду. Позже странная рана не разрослась и не затянулась. С того утра на груди у Мухаммада всегда красовалось кровавое пятно, кровавая влага медленно проступала сквозь ткань, капля за каплей, мучительными приступами. Кстати, это была та рубашка, которую ему купил один из Сарьясов. Само кровотечение оставалось необъяснимым. Сколько ни прикрывай ватой или марлей, кровь терпеливо накапливалась и пропитывала тампоны насквозь, образуя пятно на груди.

Вечером того же дня он вернулся окровавленным в дом двух сестер. Они ждали вместе у того же окна, как будто предупрежденные о его возвращении. Открыли рамы и перевесились наружу, длинные волосы колыхались на ветру. Мухаммад-и Дилшуша показалось, что пряди смешиваются с облаками, что он видит, как сквозь них пролетают воробьи и голубиные стаи.

– Лавлав-и Спи, я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж… Ты согласна? – крикнул он из-за двери.

Обе сестры обратили к нему холодные взгляды. Невозмутимо втянули внутрь свои колдовские волосы: как будто небо расчистилось от туч. Закрыли окна, задернули занавески. Не произнеся ни слова, посмотрели на Мухаммад-и Дилшуша из-за плотных занавесок – он же показывал им кровавое пятно на сердце, – будто бы говоря:

– Ты сам нанес себе эту рану.

В тот вечер Мухаммад, встрепанный влажным ветерком из неприкаянных, отягощенных влагою туч, снова вернулся домой побежденным.

Дома Мухаммад смотрит в окна на непрекращающийся дождь. Чувствует, что в сердце образуется еще одна трещина, в другом, куда более податливом месте. Ощущает, как новая кровь, еще более пламенная, просачивается из дырочек, проделанных незримым ланцетом, и знает, что причина тому – разбитое сердце. Чем позже час, тем невыносимее его муки. Он совсем один, он прижимает ладонь к сердцу и снова идет сквозь дождь, во тьме, под вспышки молний, к двум сестрам, которые снова смотрят на него в окна холодным взором.

Мухаммад-и Дилшуша пересчитывает трещинки у себя в сердце и понимает: время и смерть вступили в схватку за его жизнь. Прижав руку к сердцу, стоит он за воротами, кровь капает с пальцев и смешивается с дождем. Он колотит в дверь окровавленными ладонями, зовет сестер. Видит их тени и колыхание их волос за занавеской: обе безмолвно смотрят на дождь и на Мухаммад-и Дилшуша, который все твердит:

– Лавлав-и Спи, если ты меня не полюбишь, я умру.

Он промок до нитки, с него, точно с птенчика, капает дождь. Капли блестят на лице тысячами золотых песчинок. Девушки не двигаются, лишь смотрят на него невозмутимо из-за занавески. Мухаммад-и Дилшуша пытается отпереть дверь, но безуспешно. Под дождем, окровавленными руками, он перебирает все свои ключи – ни один не подходит. Хочет перелезть через стену, но не может. Влезает на соседнее дерево, кричит, но ничего не слышит, кроме стука дождя, и не видит ничего, кроме отблесков света на своих слезах.

Ночь на исходе. Весь в грязи, дожде и крови, Мухаммад возвращается к себе в комнату. С каждым мигом сердце его разбивается сильнее, он чувствует, как трещины в стекле расширяются. На рассвете он засыпает среди крови, дождя и слез. И снится ему дерево, известное как «последнее гранатовое дерево мира».

Вечером дождь припускает снова, и Мухаммад потихоньку возвращается туда, где живут сестры. Они сутки напролет дожидались его за окнами. Он ступает на их просторный двор и несколько раз тихо обходит дом по кругу.

Кровотечение не останавливается. Той ночью он не возвращается домой, вместо этого, несмотря на раны в груди, отправляется на один из многолюдных приемов у Сулейман-и Гевреяна. Прием у могущественного политика, там так и кишат министры, генеральные директора и новые рыночные бароны. Поначалу охрана его не признает, но он поясняет:

– Я его сын. Сын Сулейман-и Гевреяна.

Молодой человек перепачкан кровью, вымок насквозь, едва стоит на ногах. Лицо мертвенно-бледное. Когда Сулейман-и Гевреян наконец приглашает его войти, он его не узнает тоже. Этот юноша совсем не похож на его сына со стеклянным сердцем. Это какой-то болезненный хилый парнишка с запавшими глазами, за которым тянется кроваво-водяной след, а на коврах и плитках остаются красные следы.

Войдя в зал, Мухаммад-и Дилшуша останавливается и негромко произносит:

– Вы видели, чтобы кто-то умирал вот так?

Все присутствующие знают историю одержимого тайнами юноши, который живет в двух стеклянных комнатушках, будто растение зимой в теплице. Но в этот вечер он слишком изранен, разбит и никому не внушает страха. Они сажают его на стул, снимают с него одежду, меняют на чистую, накладывают свежую повязку на ранку в его сердце, вытирают досуха. А он не прекращая повествует о смертоносной любви, зародившейся в бурю. Упоминает имена двух девушек, о которых не слышал никто из присутствующих мужчин. Вечер необычайный – о таких рассказывают истории.

Икрам-и Кев[10]10
  Икрам – «угощение» (арабск.), Кев – «гора» (курдск.).


[Закрыть] тоже там – рослый мужчина в офицерском мундире, хотя никакого звания у него нет; человек тихий, но предприимчивый. Он единственный остается с Мухаммад-и Дилшуша и его отцом до самого утра. На заре, но до восхода солнца, в краткий промежуток между призывом к утренней молитве и мигом, когда муэдзин снова отправляется спать, отец Мухаммад-и Дилшуша Сулейман и Икрам-и Кев отправляются на синем автомобильчике просить руки девушки. Так рано утром, пожалуй, еще никто никогда не просил ничьей руки!

Дверь открывает мать девушек, крошечная перепуганная женщина, которой дочери крутят и вертят как хотят. Сулейман-и Гевреян и его спутник тихо заходят в дом и садятся на стульчики. Кто-то только-только зажег масляную жаровню, в комнате все еще висит первый дымок. Входят обе девушки, с усталыми глазами, обе в белом и с шалями на плечах, как будто вернулись с тайной вечеринки. Нечто загадочное – почти магическое – повисает в воздухе, когда они невозмутимо приветствуют гостей.