Текст книги "Последнее гранатовое дерево"

Автор книги: Бахтияр Али

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

– Аллах, сердце сего раба более не трепещет перед божественным. Оно может одно – заливать горе.

Девушка, подобная ангелу, то и дело приносила нам вино в узорчатых кубках на серебряных подносах. Шамс взглянул на меня и сказал:

– Вселенная – старая ведьма.

Я изображал терпение, хоть мне и казалось, что я сижу на горячих углях. Мне не терпелось скорее услышать историю последнего Сарьяса. Виноградник, сад, вино – ничто меня не умиротворяло. Я взял Шамса за руку и спросил:

– Где Сарьяс-и Субхдам? Где он?

И тут он начал что-то лепетать, будто старый дурак в поисках вечных земных наслаждений.

– Допивай. Пей вино. Пой красоту виноградника. Пой. – Он вытер слезы, заново наполнил серебряный кубок, отхлебнул, не прикрывая глаз, и задрал голову к вечерним звездам. – А ты которого Сарьяса ищешь? А? Да мы с тобою оба без малейшего понятия, сколько их, этих Сарьясов, в нашем краю! Откуда нам знать, может, были другие ночи, когда другие Са-и Джалал-и Шамсы развозили других младенцев по другим захолустьям? Почем знать, который из них твой сын?

– А я и не ищу своего сына. Или ты не понял, Са-и Джалал-и Шамс? Я ищу Сарьяс-и Субхдама.

– Лицо у него обгорело еще в детстве. В дом, куда я его когда-то отвез, – там жила бездетная чета – попала бомба иракского производства, содержащая серную кислоту. Я всех троих раздал в крестьянские семьи. Когда разрушали деревни и уничтожали все под корень, я потерял след двоих. Подобно бокалу вина, который никто никогда не выпьет, который не подадут на стол, никогда не поднесут к губам прекрасной женщины, у этих детей не было никого, кто смог бы заменить им родителей. Ни души.

Он подвязал на запястьях факияну[65]65
  Факияна – часть курдского национального костюма в виде узких полос ткани, прикрепленных к рукавам или исходящих от них. – Примеч. науч. ред.


[Закрыть] и потянулся к бокалу.

– Ты не думай, что я тогда отвлекался на винопитие. Я за ними приглядывал, хотя ни Аллах, ни человек меня об этом не просили. А они по малолетству не слишком-то понимали. Я единственный, кто держал на руках всех трех этих горемычных младенцев. Не слезая с коня и не снимая маски, я следил за ними до их шестилетнего возраста. Двое канули в великом потрясении – один исчез после смерти родителей, другой пропал в лесах и долинах во время массового исхода в тысяча девятьсот девяносто первом году. Посмотри, дорогой мой: видишь границу? Знакомы тебе горы, отделяющие нашу страну от шахов и мулл Ирана? Там погибли десятки тысяч людей, их так и не нашли. Когда пыль осела и я, старик, смог вернуться к своему вину, когда ожили виноградники, я стал разыскивать их в приграничных районах и на равнинах. Слышал, что один из них прибился к контрабандистам на границе – помогает кормить и поить мулов, обустраивает ночлеги. Я выдвинулся туда, но выяснил, что мальчик, подходящий под мое описание, теперь у погонщиков на южных дорогах. Чутье мне подсказывало, что они живы, – так чутье сообщает пьяному, сколько вина осталось у него в кувшине. Увы, человеку не последовать за облаком, как и не пройти по руслу подземной реки.

– Но Сарьяс Последний с тобой, – догадался я. – Ведь так?

– Мне известно местонахождение лишь одного человека по имени Сарьяс-и Субхдам, он калека, и я не хочу, чтобы ты его видел. Действительно не хочу, – сказал он.

Я приподнял его ладони, поцеловал и взмолился:

– Ты – добрый человек, но все же я хочу его видеть.

Са-и Джалал-и Шамс смотрел на уставленный свечами поднос, который бесшумно принес этот ангел – его жена. Лицо его сияло в их свете. Он впервые посмотрел мне в глаза и сказал:

– Я и сам бываю у него лишь от случая к случаю – слишком мучительно его видеть. Выслушай меня! Они были не только твоими сыновьями. Они были сыновьями природы, этого края, этой земли. Ты сам видишь, как эта земля искалечена и выжжена. Зачем тебе встреча с человеком, который не сможет с тобой поговорить? Ты двадцать один год думал про своего сына, у тебя наверняка сложился его образ. Он красив, энергичен и так далее, так ведь? Так вот, на деле все не так. Твой сын живет в специальном учреждении вместе с другими обожженными, израненными и повредившимися рассудком детьми. За ними ухаживают волонтеры. Музафар-и Субхдам, тебе будет очень больно его видеть. Это перечеркнет все твои надежды. Я постоянно оплакиваю и его, и других детей, как будто я им отец. С каждым глотком вина в душу мне вливается капля черной жалости к этим несчастным детям да там и остается. Отпусти его. Ты ничего не можешь для него сделать, ничего. Давай, присоединяйся, пей допьяна, как и положено отцу, не выполнившему своего долга.

Я знал, что источник его слов – неизбывное несчастье, что безысходная печаль ввергла его в это одинокое безразличие.

Он продолжил свой рассказ едва ли не шепотом:

– Давным-давно жил да был один шах, и влюбился он в образ женщины, нарисованный на стене в далекой пещере высоко в горах. Обуреваемый страстью, отправился он выяснять, кто эта женщина. Бросил свой роскошный дворец и своих придворных и стал искать ту нарисованную. Отрекся от скипетра и короны, взял посох, надел плащ дервиша. Много лет ходил он по миру из конца в конец, но так и не нашел ту, что изображена на картине. И вот молодость миновала, он состарился, в тавернах стал сутулиться над чашей с вином. Но и у этого немощного согбенного старика в груди не угасло пламя. Как-то раз ему принесли послание: «Приходи повидаться. Я возлюбленная твоя, женщина с той картины, которую ты разыскивал по всему миру. Приходи, будешь сегодня моим гостем». В тот вечер шах, растерявший силы, но не обожание, посмотрел на себя в зеркале и понял, как его изуродовал возраст. И пришло ему в голову, что и возлюбленная его сотворена Аллахом так, что ей не избежать течения времени. И вот дошел он на ослабевших с годами ногах до дома своей возлюбленной, помедлил у двери. Войти ли, увидеть ее лицо, которое не пощадило время, или вернуться вспять и до конца дней помнить ее такой, какой она осталась в его воображении? Он тянется к двери, чтобы постучать, колени дрожат, все тело в холодном поту. И тут он принимает решение и дальше жить мечтой, как жил все эти долгие годы, поклоняясь женскому образу. Он отходит от двери, подбирает полы плаща и вновь отправляется в глушь и в горы. Никогда уже шах не вернется к дому прекрасной возлюбленной, созданной его воображением, которую он искал всю свою жизнь.

Я взял его за руки и сказал:

– О мудрый старик, что ты хотел сказать этой историей? Что ты пытаешься мне внушить?

Он отпил вина и ответил:

– Ты слишком умен и не мог меня не понять. Я говорю тебе вот что: лучше лелеять тот образ, что ты создал в своем сердце. Сладкое вино вымысла вкуснее горькой воды истины.

– Нет, мой господин. Я предпочитаю горькую воду истины. Я не мистик, что готов отказаться от скипетра и короны ради какой-то выдумки. И я не тот, у кого задрожат колени, когда я повернусь спиной к двери дома моей возлюбленной. Если даже сыновья мои превратились в черные головешки, я все равно должен их обнять. После всего, что выпало на их долю, они заслуживают безраздельной любви. Ты не знаешь всей их истории. Тебе ведома история их первых лет, тебе известно их происхождение, я же знаю, как они жили, как затерялись на тротуарах городов, в пороховом дыму сражений. Они мои сыновья, и боль за их участь я буду испытывать до самого последнего дыхания.

Он бросил на меня гневный взгляд и ответил:

– Они не только твои сыновья. Они наши общие сыновья. Нам всем нести их боль.

– Или они ничьи сыновья, совсем ничьи. Ни твои, ни мои, ни кого-то другого.

Он прикрыл глаза и в свете свечей предстал мне в совершенно фантастическом виде, подобно душе, что явилась на миг и исчезла, уже не отыщешь. Вино подарило ему умиротворение, и он прошептал:

– Да, безусловно, они нам всем сыновья. Сыновья нам всем.

Вновь поцеловав ему руки, я сказал:

– Скажи, где Сарьяс Последний? Я прошу тебя.

Он отнял руки и ответил:

– Прости мне, Аллах, мое опьянение. Никак не могу отказаться от этого греха. Аллах, если ты считаешь, что я повинен в невзгодах этих молодых людей, прости мне и это, ибо не знаю я, чьей волей так вышло. Они всем нам сыновья, и они ничьи, точно луна, точно эта твоя божественная сила, точно сок винограда, что принадлежит всем и никому. Были три младенца, три невинные крохи, которых унес ветер, что много сильнее рук такого пьяницы, как я. Музафар-и Субхдам, как землетрясение разбивает кувшины и опрокидывает бокалы, наполненные вином, так и бури налетают и уносят прочь наших сыновей. Три этих молодых деревца вырвало с корнем и унесло вдаль. У каждого из них был оберег – стеклянный гранат, дабы не забыли они, из какого ада они родом, дабы признали друг друга, если их сведет случай, дабы мы могли их отыскать, если отправимся за ними по миру.

– Но их никто, никто не искал, – ответил я запальчиво.

Он в великом смущении опустил голову на бумаги и книги. Тихим, приглушенным голосом, совсем не таким, каким говорил весь вечер, он произнес:

– Потому, мой друг, что у нас не было времени. Нас закрутило в водовороте битв и пиров. Вина и войн. Вина и войн. Раз за разом. – Он поднял голову и вгляделся в меня. – Он этого не хотел. Он не хотел, чтобы вновь перелистывали страницы этих историй.

– Кто не хотел? О ком ты? Говори!

Точно человек, который боится звезд, облаков, деревьев и даже собственного бокала, Шамс произнес вполголоса:

– Вождь. Наш вождь Якуб-и Снавбар.

Мне хотелось вытянуть из него еще хоть что-то, проникнуть в сердце его тайны, но он закрылся окончательно. Мне нужно было, пока не поздно, докопаться до сути, но он напился до помрачения ума, встал из-за стола и отправился в постель с божественной гурией, которая нас обслуживала, бабочкой порхая вокруг.

– Са-и Джалал-и Шамс, освети мне путь, – попросил я. – Ты веришь в вино, свечи и любовь. Поклянись всеми тремя и открой, где находится Сарьяс Последний.

Он поднялся – как будто я страшно его утомил, как будто он не ждал, что рассказ о детях окажется таким мучительным, как будто вино утратило способность его пьянить, а он утратил способность спать. Тело его напряглось. В мерцании свечей он возвышался надо мной, точно древняя статуя. Он произнес:

– Он там. В доме для обгоревших детей, вместе со своими братьями. Ступай, Музафар-и Субхдам.

Ступай, повидайся с моим сыном Мужда-и Шамсом – его еще называют Са-и Муждой. Он держит антикварную лавку на базаре. Он отведет тебя к Сарьяс-и Субхдаму.

Он снова сел и прекрасным каллиграфическим почерком – я никогда такого не видел – написал письмо.

– Все, что тебе понадобится, это передать ему это письмо, показать стеклянный гранат и назвать себя. Но, Музафар-и Субхдам, запомни одну вещь: никакая любовь не залечит раны этих детей.

Я дрожал, выходя из виноградника; не припомню другой такой же холодной ночи. Я будто тонул в некой бездонной тайне. И с нетерпением ждал утра, которое без всяческого милосердия привело меня на это судно.

18

В тот день, когда Мухаммад-и Дилшуша унесло потоком, он направлялся на встречу с Са-и Мужда-и Шамсом. Тот вечер мог стать крайне значимым в деле поиска связей между Сарьясами, вот только Мухаммада и стеклянный гранат подстерегла любовь, спутав все планы. Сердце Мухаммада разбилось от любви, не оставив ему времени воспротивиться потоку и докопаться до сути этой истории.

Нет, я не пытаюсь посеять в вас зерна сомнения и намекнуть, что Мухаммад-и Дилшуша убили, в чем меня пытался убедить Сарьяс Второй, потому что я хочу жить среди обломков его любви, а не загадок его погибели. В тот странный холодный и бурный вечер историю Сарьясов вынесло к этому океану. Видите ли, любая история – это ручей, который рано или поздно впадает в бескрайнее море из тысяч других повествований. И если рассказчик погибнет в пути, на его место должен встать новый и вести рассказ дальше, от одной реки к другой, до самого моря. Так оно вышло и с этой историей. Я завершаю странствие, которое прервалось для Мухаммад-и Дилшуша в тот непогожий вечер.

Когда я вышел от Са-и Джалал-и Шамса, стояла непроглядная ночь – казалось, сама жизнь тяжело занедужила. Мне чудилось, что с другого конца мира меня окликает голос:

– Вот и все; жизнь приняла окончательную форму, и не осталось в ней больше места для соображений, сомнений и изменений.

Я двинулся назад в деревню, как будто в никуда, и очень удивился, обнаружив, что во тьме меня поджидают сестры в белом. История Сарьясов была для них смертной мукой. Они ужасно боялись того дня, когда явятся сотни Сарьясов, когда целая армия сироток со стеклянными гранатами вольется в мою жизнь. Они боялись, что по городам и деревням тайно бродят тысячи детей, у которых такое же прошлое, как и у Сарьясов. Они боялись, что я утрачу почву под ногами и уйду с головой в смертоносные зыбучие пески.

Точно два могущественных ангела, дожидались они меня на большом валуне при дороге. Я обнял обеих. Пока темный путь вел нас к дому, я рассказал про странную встречу с Са-и Джалалем, поведал, что существует еще один Сарьяс, в другом теле, что он где-то здесь, в городе. На тот момент про Сарьяса Последнего я знал только то, что почерпнул из нескольких невнятных фраз Са-и Джалаля. Не забывайте, кстати, что именем Сарьяс Последний я нарек ребенка, побывавшего в аду и вернувшегося обратно, хотя ныне и не думаю о нем как о последнем Сарьясе мира, скорее как о последнем, вошедшем в мою жизнь.

От волнения я в ту ночь говорил без умолку, тем самым пытаясь облегчить свою боль. Я говорил о единстве людей, что «Сарьяс» – просто другое слово для обозначения человека. Говорил, что неважно, в какую форму выльется история Сарьясов, какое у нее будет продолжение, – она останется историей множества беззащитных людей, попавших в бурю. Я давно уже перестал искать конкретного человека. Жизнь его слилась с жизнями тысяч других, потому что я знал: отделить Сарьясов друг от друга – то же самое, что их убить и лишить их жизнь смысла.

Ах, друзья мои, вы, возможно, все это видите иначе, вы же всю жизнь прожили на родине. Я же много лет провел в пустыне, год за годом глядя все на один и тот же пейзаж. Бескрайнее море песка поведало мне о взаимозависимости всего в природе и указало на связь между человеком, животными и Богом – а заодно научило тому, что все в жизни едино. Окидывая взглядом свою собственную жизнь, вы можете сказать себе: «Это моя жизнь», но если человек вернулся после двадцати одного года в отсутствии, если он остановится и оглядится, он не сможет сказать каждому из вас: «Это твоя жизнь». Жизнь едина: ваши жизни, наши жизни – одно целое.

Я не мог вычленить какого-то одного Сарьяса. Со всей ответственностью заявляю вам нынче, что после долгих поисков Сарьяс-и Субхдама я так и не нашел подлинного Сарьяса – мальчика, чей образ отпечатался у меня в памяти. Зато я увидел целый мир, в котором он затерялся. Вернувшись после визита к Са-и Джалал-и Шамсу, я до поздней ночи разговаривал с сестрами в белом – пылая энтузиазмом дервиша, который беседует с Аллахом. Я им поведал, что Сарьяс – это другое имя человека, безбожного человека, который был сожжен и воскрес здесь, на земле, а теперь его раз за разом изгоняют, а он все возвращается. Сестры в белом взволновались и впали в отчаяние, и я не мог этого понять.

Я воздел во тьме руки и обратился к ним:

– Лала моя, Шаша моя[66]66
  Уменьшительно-ласкательная форма для имен Лавлав и Шадарья. – Примеч. науч. ред.


[Закрыть], чему быть, того не миновать, пусть жизнь идет своим чередом. Пусть поиски приведут меня в пустыню и ненастье, в темные башни из слоновой кости, к далекой двери, от которой у людей нет ключа. Что вы тревожитесь обо мне? Моя задача – прочесать в его поисках все моря. Я знаю, вы сейчас спросите, которого Сарьяса я стану разыскивать, что в нем такого особенного, что я готов, подобно безумцу, ради него отдаться на волю волн. Не знаю – возможно, эти мальчики лишь бессчастные души, снизанные вместе сатаной, каждый ведет к следующему. Я готов пройти столько, сколько получится. Я буду следовать по этому пути, пока разум мой в состоянии сладить с этим окаянным сумбуром, и неважно, кто ведет меня за руку, Бог или дьявол.

На следующий день я взял у сестер в белом на время стеклянный гранат и отправился к молодому антиквару Са-и Мужда-и Шамсу. Он ничем не походил на старца, которого я видел в горах. Восседал в просторном кабинете и говорил с самоуверенностью, какую я видел только у политиков, иногда выступавших, сидя за своими столами, по местному телевидению. Голос у него был хрипловатый, в нос – как будто он обращался к женщинам и хотел произвести на них впечатление. Я протянул ему письмо от отца и стеклянный гранат. Он открыл поместительный сейф, стоявший рядом с письменным столом, и достал другой гранат, почти такой же.

Безмолвно их сравнив, он произнес:

– Я за ним присматриваю по просьбе отца. Он нам не родня. Ими занимается иностранная организация. – Он посмотрел на меня. – Вы знаете, в каком он состоянии? Вы его видели? Вам известно, как он теперь выглядит?

– Нет, – ответил я. – Откуда? Я его еще не видел.

Он потянулся к ключам от машины.

– Поехали.

Он отвез меня к большому зданию в новом районе города.

– Сам я, господин, его не знаю, – сказал он по дороге, покачивая головой. – По просьбе Са-и Джалаля я делал для него все возможное. Нашел организацию, которая занимается парализованными и искалеченными детьми. Возможно, его увезут в Европу. Врач сказал мне, что его случаем заинтересовались какие-то ученые. Я уже давно прошу отца во все это не соваться, но он стоит на своем. Хочу вам еще раз повторить, господин: все, что я для него делал, я делал только ради Са-и Джалаля.

Он высадил меня из машины в тот жаркий и пыльный день, и больше я его никогда не видел. Да, то была моя единственная встреча с Са-и Мужда-и Шамсом, человеком, который должен был отвести Мухаммад-и Дилшуша к Сарьясу Последнему. Но из нашего разговора стало ясно, что он ничего не знает про Мухаммада и не слышал истории других Сарьясов. Он сказал:

– Времени мне хватает только на собственную жизнь. Я много лет добиваюсь у Са-и Джалал-и Шамса: «Что это за стеклянный гранат? Давай я его выброшу. Мой сейф не помойка». Но он каждый раз, приезжая в гости, просит открыть сейф и показать ему гранат, а потом плачет. Я его каждый раз спрашиваю: «Пап, да что это за штука? Каких времен? Это не антиквариат. Зачем он мне сдался?» Только зря место переводить! А он каждый раз наказывает его не выбрасывать, мол, когда-то через него откроется великая тайна.

Стоя у того здания, он передал мне гранат и сказал:

– Я его хранил долгие годы. Теперь он ваш. Когда увидите Са-и Джалал-и Шамса, скажите, что я передал его вам в надежные руки – пусть не думает, что я его подвел.

Я успокоил его:

– Не переживайте. Я все так и сделаю.

Он выпустил меня из машины и спросил, забрать ли меня потом обратно.

– Вы очень любезны, но не надо. Мне ведомы все дороги в мире.

Не знаю, почему он не стал заходить внутрь, – наверное, ему невмочь было вступать в мир детей, которые там жили. Не из тех он был, кто позволяет земным невзгодам испортить себе жизнь. Отъезжая, он довольно безразлично мне погудел на прощание и скоро скрылся вдали.

Дом для подростков-инвалидов построила иностранная организация. Не могу вам точно сказать, сколько там было комнат, но складывалось впечатление, что нет конца извилистым коридорам, просторным холлам и палатам. Снаружи казалось, что это обычное здание, внутри же оно тянулось до края вселенной. И скажу я вам, друзья мои, что до конца не забуду того душераздирающего странствия по коридорам, кабинетам и палатам.

В палатах лежали молодые люди, изуродованные и изувеченные. Мальчишки без рук, без ног, странные существа, каких больше нигде не увидишь. Мальчишки, которых расчленили, а потом неумело сшили заново. Судя по всему, палаты делились по медицинским показаниям пациентов. В начале череда длинных палат, где лежали юноши совсем без ног – они передвигались, подтягиваясь на руках. Некоторые находились в одеялах, превращенных в гамаки, и покачивались в воздухе. Другие будто бы свисали с костылей, а некоторые спали под железными койками, бросив рядом тарелки и поглядывая на проходивших мимо.

Рядом было отделение для безруких. Невероятное зрелище: сотни юношей без рук, тарелки они держали в зубах, подносы несли на головах, шествуя по коридору, будто участники долгой безмолвной гонки.

Я переходил из палаты в палату, в нос мне шибало запахами этого страшного мира. Я гадал, как в одно здание может вместиться столько страданий: тысячи детей и юношей-инвалидов, которые безмолвно перемещались туда-сюда с полным равнодушием к окружающему. Я не припомню другого такого же тихого места в мире: почти ни звука. Переговаривались они пугливым шепотом, а если им задавали вопрос, отвечали приглушенно, почти неслышно.

В отделении для слепых меня встретило серое спокойствие, как будто из-за неспособности видеть все картины и цвета полностью выцвели. В отделении для глухих царило молчание, какое я помню только в пустыне. Еще в одном отделении я увидел молодых людей, тела которых, казалось, развалились на части, а потом были собраны заново – этакий коллаж конечностей, приставленных одна к другой. Можно было подумать, что голова одного крепится к телу другого, глаза одного пересажены в голову другого, нос пришит на чужое лицо – как будто их не только порвало на куски, но еще и перемешало, прежний комплект уже не составишь. Их будто бы собрали из тысяч ошметков других людей.

– Знает кто Сарьяс-и Субхдама? – спрашивал я, обходя коридоры, кабинеты и палаты.

– Не знаем, – откликался тихий голос, и всякий раз невозможно было определить, кто говорит, откуда донеслась фраза. Я оглядывался, чтобы это выяснить, но на меня никто не смотрел.

В результате я обнаружил Сарьяс-и Субхдама в самом конце коридора, в отделении «Дети пламени», где находились мальчишки, получившие ожоги во время войны. Я встал у двери и громко произнес:

– Прошу прощения. Знает ли кто из вас Сарьяс-и Субхдама?

По палате бродил худосочный юноша в майке и кальсонах. Тело его было страшно обожжено. Со стянутого лица смотрели голубые глаза без ресниц и бровей. Он встал передо мной точно призрак, выходец из кошмара, и тихо произнес:

– Вас прислал Са-и Джалал-и Шамс?

Я прошептал ему на ухо:

– Да, он. Меня прислал Са-и Джалал-и Шамс. Это ты – Сарьяс-и Субхдам?

Он взял мои руки в свои и тихонько повел к выходу. Рассказал, что в этих палатах живут дети пламени, сотни молодых людей, чьи тела огонь расплавил будто свечной воск. Тела стекали с кроватей, как резина, которая остыла прежде, чем ее успели влить в форму. Некоторые, похоже, продолжали гореть, потому что, если посмотреть в глаза, там блестели сполохи, а дыхание их было подобно жару из раскаленной печи. В этих палатах гулял горячий ветер, сильнее, чем в пустыне.

Юноша – он, наверное, был в лучшем состоянии, чем другие, – сказал мне:

– Имя мое Астер-и Камил[67]67
  Астер – «звезда» (курдск.), Камил – «совершенный» (арабск.).


[Закрыть], но меня называют Черной Звездой, потому что лишь я один могу выходить отсюда в самое темное время, после полуночи, чтобы увидеть темные улицы и базары. Знаете, как я получил ожоги? Конечно, не знаете. Это случилось в зеленом пшеничном поле. Я спал под чистым небом с дочерью шейха. Нас подожгли ее родственники. Мне удалось добежать до воды. Она не выбралась и сгорела прямо в поле. – Он говорил необычайно тихим голосом, как будто мы находились в грозной тюрьме, а не в больнице для инвалидов. Обгорел он так сильно, что трудно было себе представить, как он выглядел раньше, но взгляд остался бодрым и искристым.

– Вы знаете, почему здесь так тихо говорят? – осведомился он.

Я ответил отрицательно.

– Сейчас расскажу. Здесь все кричат и стонут. Если шуметь, это мешает врачам и персоналу, которые живут этажом выше. Они однажды пришли и выгнали всех, кто кричал и стонал. Если хочешь тут жить, чтобы у тебя была еда и теплая постель, не вздумай кричать. – Тут он вдруг осекся, посмотрел на меня с подозрением и спросил: – А вы кто такой? Не похожи на человека, который тут уже бывал да и вообще жил в этом городе.

Я без смущения взглянул на него и ответил:

– Я отец Сарьяс-и Субхдама.

Ничего не отразилось в его глазах, как будто он не хотел, чтобы я вглядывался в них слишком пристально, как будто бы знал, что чистота и глубина его взгляда способны выдать тайны его сердца. Он понурился и произнес:

– Я вас раньше никогда не видел. – А потом, будто испугавшись, снова вскинул на меня взгляд. – Сарьяс-и Субхдама отправляют в Европу. Он уже прошел отбор. Увезут через несколько дней. Будут там изучать. Их пятеро едет. Два англичанина их отобрали. – Он снова печально понурился. – Меня не взяли. Им нужны те, кто получил поражение тяжелым оружием. Отбирают тех, у кого ожоги от бомб и химического газа. Один из них потрогал мою голову и сказал: «Этот не подходит». – Он указал на своих друзей: – Нас называют детьми пламени, потому что мы все прошли через огонь. Раньше это отделение называлось «Ад», но однажды приехал поэт и придумал это «Дети пламени». Даже написал длинное стихотворение, его читали по телевизору. Потом приехал и нам тоже прочитал. Очень длинное. Я ничего не помню. – Он помолчал. – А вы знаете, что Сарьяс-и Субхдам не говорит?

Я не выспрашивал у Са-и Джалал-и Шамса подробностей, потому что мне хотелось самому обнять Сарьяса, дотронуться до него, осознать его страдания.

– Нет, я не знал, – ответил я.

Он продолжил, голосом еще тише и печальнее: – Он не говорит. С тех пор, как обгорел. Может произнести несколько слов, которые существуют только в его воображении. У нас койки рядом. Я по многу дней собираю его слова в цепочку, но даже тогда совсем не все понятно. А кроме меня, этого вообще никто не умеет. – Он скромно склонил голову. – Все потому, что у нас койки рядом.

Коридоры оказались куда длиннее, чем я думал.

Пока мы по ним шагали, Черная Звезда заметил:

– Сарьяс вас не узнает. Он никого не узнаёт. Однажды к нам приехал слепец с другим молодым человеком, но Сарьяс не знал, кто это такие. Я только через неделю собрал его слова в цепочку и понял это.

Сарьяс-и Субхдам сидел на последней койке в палате в самом последнем коридоре. Черная Звезда указал мне на него, я медленно к нему приблизился. Он перебирал длинную низку четок. Я все не мог понять, почему Са-и Джалал-и Шамс против того, чтобы я его увидел, и понял, только когда подошел поближе. Аллах, какой ужас! Глаза его будто вплавились в щеки, а по щекам будто провели когтями, обнажив кости. Губы вывалились на подбородок, уши отогнулись от головы, и еще казалось, что порыв ветра вздыбил ему волосы. На правой стороне лба кожа словно лист нависала над глазом, и видеть он мог, только если приподнимал эту складку и удерживал. Правый глаз был гораздо меньше левого, а левый непропорционально раздался в стороны. Нос напоминал шматок обгоревшего мяса, дышал мальчик с присвистом. Я подошел, поклонился, поцеловал его обгоревшие ноги. Будто бы преклонил колени перед крошечным богом. Никто, кроме Черной Звезды, не видел, что я делаю, даже сам Сарьяс. Жизнь обошлась с ним так сурово, что он даже не чувствовал моих слабых, лишенных смысла поцелуев. Тут-то я и вспомнил слова Са-и Джалал-и Шамса: «Никогда уже любовь не залечит раны этих детей».

Любовь моя припозднилась, а запоздалая любовь всегда ближе к состраданию и сожалению, чем к любви. Я стоял рядом с этими юношами, и мне казалось, что мое земное странствие завершено, что нет во вселенной мига более значимого, чем тот, когда я склонился в поклоне и поцеловал сына, не ведающего о моем присутствии, живущего в собственном мире.

Похоже, он так до конца и не вырос. После увечья он почти все время проводил в затемненных помещениях. Как я понял, прежде чем попасть под опеку этой организации, он долго сидел в темном помещении в мечети с несколькими другими бедолагами. Спасло его вмешательство Са-и Джалал-и Шамса. Двигаться он не мог. Ноги у него остались крошечными, как у ребенка. Рост их остановился в тот день, когда он получил ожог от бомбы. Выросло лишь туловище, но и оно было искалечено.

Он ничего не знал ни о своем детстве, ни о внешнем мире. С трудом видел и почти не говорил, хотя Черная Звезда и утверждал, что понимает некоторые слова Сарьяса.

Я встал перед ним и сказал:

– Я твой отец.

Он посмотрел на меня без всякого выражения и ничего не ответил, как будто никогда раньше не слышал этого слова. Но потом он заметил стеклянный предмет у меня в руке и произнес:

– Гранат. – Понурился и печальным голосом несколько раз повторил то же слово.

Я осторожно обнял его, прижался губами к искалеченному лбу, поцеловал. Никогда я еще никого так не целовал, да и его, похоже, так никогда не целовали. Труднее всего было придумать, как найти путь к его сердцу.

После поцелуя он с довольным видом поднял голову и произнес:

– Завтра. Завтра.

Черная Звезда – он стоял рядом – заметил:

– Через несколько дней вы научитесь разбирать, что он говорит.

В жизни порой наступает миг, внезапно открывающий совершенно новую главу. Мальчик, лежавший передо мной, выбравшийся из огненного пекла, мальчик с искалеченным телом, сохранившим запах всех затененных комнат, в которых он вырос, был моим сыном. Я впервые в жизни смог обнять того, кого имел право назвать своим сыном, то есть настал миг, о котором я так много думал в пустыне. Нет, не сочтите, что, увидев его, я перестал горевать по двум другим Сарьясам. Нет, обняв его, я не забыл про Сарьяса Второго в его темнице и не утратил духовной связи с могилой Сарьяса Первого, упокоившегося среди терний и плевел на дальней равнине. Нет, что вы, я не забыл про беззащитных детей, у которых нет ни родных, ни друзей, ни наставников, которые волей судеб оказались на базарах, в деревнях, на поле боя. Но в тот миг, когда я обнял Сарьяса Последнего, я осознал, что никогда не смогу стать настоящим отцом. Я открыл глаза, и мне стало ясно, что во мне нет чего-то важного, что необходимо настоящему отцу. У меня были только могила, изувеченное ожогами тело, несколько кассет и два стеклянных граната. Как Сарьясы так и не стали друг другу братьями, так и я не мог стать им отцом. Мы составляли вымышленное семейство, и исправить это могло лишь нечто большее, чем братские или отцовские отношения или обыкновенная любовь.

Когда я обнял хиленького, почти лишенного разума юношу, где-то глубоко внутри меня вспыхнул свет. Я понял смысл клятв, которые связывали Сарьяса Старшего и его друзей, понял смысл договора, который заключили между собой Лавлав и Шадарья. В тот миг ко мне пришло понимание, что эти договоренности были единственной их защитой от пустыни и пустоты, от страха утратить друг друга.

И пока я его обнимал, цепляясь руками за его шею, как утопающий в наводнении цепляется за ствол дерева, я ощутил жар его тела; я ощутил негасимое пламя в его душе. Тогда я и понял, что нас должна связать нерушимая клятва, обещание, выходящее за пределы отцовства, любви или сострадания. Пока я его обнимал и вдыхал его запах, в голове у меня гулко звучали слова Са-и Джалал-и Шамса. Я еще раз заглянул Сарьясу в глаза, обхватил его руками. Поцеловал, прижал тонкие обожженные ручки к своей груди. Заплакал, опустил голову ему на грудь – туда, где свободно циркулировала кровь.