Текст книги "Последнее гранатовое дерево"

Автор книги: Бахтияр Али

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Ему что убить, что переспать с женщиной – все было едино. От кровопролития он получал то же наслаждение, что и от женского поцелуя.

У меня возникло паскудное чувство, что убийство ребенка приведет к катастрофе. Я встал перед Каримом, длиннобородый, при вещмешке, и произнес:

– Хочешь его убить, придется тебе и меня убить тоже.

Я врал. В глубине души я всегда до ужаса боялся смерти. В противном случае точно бы покончил с собой после гибели Сарьяс-и Субхдама.

– Нет, тебя, дорогой друг, с которым я поделился самыми драгоценными воспоминаниями, я убивать не стану, – ответил Карим. – А вот его убью.

Карим-и Ширин всегда исполнял задуманное. Он редко давал понять, что он наш командир, но иногда буквально упирался рогом. В тот день он был в гнуснейшем настроении, его было не переубедить. Дольше всех с ним говорил Самал-и Кунджи, пешмерга с большим стажем. Он лучше всех нас понимал, какая это ошибка – порешить такого ребенка. А сообразив, что Карим его не слушает, он вышел, тихонечко сел на камень и стал смотреть на нас со стороны. Ближе к ночи, когда мы все были заняты другими делами, Карим воспользовался возможностью и убил пацана за ужином. Странная то была сцена – я больше никогда не видел столько крови на скатерти. Кровь протекла в рис, пропитала хлеб. Мальчишка осел, головенкой мне на колени – одна кровь и тонкие косточки. Казалось, он меня обнимает.

Я встал, рис выкинул. А Кариму сказал:

– Ты нам даже поесть спокойно не даешь.

Знаю, то были глупые слова, но я ничего другого не придумал. Потом посмотрел на Самал-и Кунджи и сразу понял, что тот думает. Через два часа, когда мы аккуратно заворачивали тело в одеяло, чтобы похоронить, Самая исчез. Я влез на камень и объявил:

– Самал переметнулся к врагу. Нужно отсюда сваливать. Немедленно.

У Карим-и Ширина, известного также как Горный Роммель[62]62
  Отсылка к Эрвину Роммелю (1891–1944) – немецкому военачальнику, командиру войск Оси в Северной Африке.


[Закрыть], была другая мысль, совершенно дьявольский план. Он тоже не сомневался, что Самал смылся, чтобы подмазаться к противнику, он знал, что против нас ночью направят большие силы. Карим устроил засаду рядом с вершиной, где они находились. Мы выдвинулись вперед и оказались прямо у противника под носом, чтобы ударить, как только они выползут из окопов. Я совершенно не разбирался в стратегии, тактике и во всех этих штуках. Умел одно: обнаружить противника и открыть огонь. Около полуночи вражеский отряд выдвинулся с вершины, они пели знаменитую песню «Снова дождь». Когда они с нами поравнялись, я выкрикнул, как всегда хрипло:

– В атаку. Огонь!

Я еще и докричать не успел, а некоторые из тамошних бедолаг уже отправились на небеса. Катастрофа разразилась, когда мы взяли одиннадцать из них живыми. Зная, что Карим-и Ширин будет с ними играть и заиграет до смерти, я пожалел, что мы их просто не прикончили.

Очень уж кровожадными были эти его дьявольские игры.

Мы в тот вечер устали как собаки, вернулись все в крови, порохе и пыли. Борода моя пропиталась кровью. Добрались до какого-то прудика, я прыгнул в воду. Помню, как другие разводили костер. Я плыл, так и не сняв вещмешка, и гомон бойцов, ставивших лагерь, и лай бродячих собак пробудили во мне чувство, которого я не испытывал уже давно: чувство сопричастности красоте природы, красоте ночи, красоте жизни. Я вылез из воды и уселся на камень в сторонке. Слышал, как Карим-и Ширин избивает одного из пленных. Стояла приятная прохлада, воздух был чист, горы окутывали тишина и свет звезд – как будто сама природа пыталась показать нам тщету войн. Я промокнул бороду кушаком, встал неподвижно. Кажется, в ту прохладную ночь я стал другим человеком. Гибель ребенка что-то разбила в моем сердце.

Но ничего уже было не изменить. Наши пешмерга издавали победные кличи, плясали у костра. Я слышал, что Карим-и Ширин как раз заводит свои сатанинские игры с пленными. Я не сомневался, что к рассвету он их всех порешит, но пока не знал как. Слышал, как он отвел одного в сторону и сказал ему:

– Мы нынче поиграем в занятную игру, очень занятную. Я привяжу твоих дружков вон к тому дереву, видишь? Совсем недалеко, и ты будешь целиться им в лоб. Только в лоб считается. Пока будешь попадать в лоб, винтовку я у тебя не отберу, но как промажешь, сам отправишься под дерево. Понял? Из вас выживет только один. Я хочу, чтобы это был ты.

То был долговязый юнец, но я хорошо видел его в свете костра. Мне стало холодно в мокрой одежде, но придвигаться к огню не хотелось. Я крикнул со своего места:

– Не давай ему винтовку. Нет… не надо!

Я прекрасно знал, что в упоении победой Карим забывал о всяческом здравомыслии. Он рассмеялся в голос и бросил:

– Не переживай, Сарьяс-и Субхдам. Нынче наша ночь.

Тот смех оказался для него последним. Видно мне было плохо. Произошло все мгновенно. Я нагнулся завязать шнурки, и тут раздался выстрел. Мне потом рассказали о смертоносном бунте этого пленного: он выстрелил не в своих братьев по оружию, а в Карим-и Ширина и еще парочку наших. Все закончилось почти мгновенно. Я услышал от костра крик:

– Они застрелили Карима!

А потом звук множества взведенных затворов. Выстрелы, крики боли. Волосы и борода у меня все еще не просохли, вещмешок отяжелел от воды, я потянулся к винтовке. Оглянувшись, увидел, как пленные убегают в ночь. Юнец открыл огонь. Наши пешмерга бросились врассыпную, падали на землю, щелкали затворами.

Я снял винтовку с предохранителя и начал стрелять. Услышал крик из темноты:

– В меня попали! Мне конец!

Мы залпами стреляли в пленных, бросились в погоню, рвали их в клочья пулями и кинжалами. Никто не понимал, кого убивает. Мы не видели лиц людей, которых нагоняли и которым сносили головы в траве, на каменистой почве, среди гальки на берегу ручья. Помню лишь, что мы все рвались вперед, уничтожили всех беглецов, кроме двоих, – им удалось сбежать под покровом ночи. Наш отряд разбросало в разные стороны, на базу мы вернулись только рано утром.

На заре я наткнулся на тело Карим-и Ширина. На его лице еще читался последний смех. Я снял с него часы, обшарил карманы. Там нашелся лишь голубой лифчик – у хозяйки явно была совсем маленькая грудь – и записка корявым девичьим почерком: «Дорогой Карим, это тебе. В память о ночи в ванной». Я выкинул и листок, и лифчик.

– Пока не вернемся на базу, я за старшего, – сказал я другим пешмерга.

В середине дня нам приказали занять прежнюю позицию. Я попытался объяснить по рации, что это очень опасно. Но мне ответили: «Приказ военного бюро». Я никогда не понимал такого дерьма и крикнул в рацию:

– Скажите, пусть военное бюро само защищает эту высоту своими задницами. Они хотят, чтобы нас всех порешили!

Я был уверен, что нас сотрут в порошок, и мне было очень обидно, не за себя, а за других молодых людей, тех, которые совсем недавно научились мечтать.

Через час пришел ответ:

– Если не вернетесь на позиции, партия вас всех казнит.

Все связисты слышали мой хриплый отчаянный голос, которым я крикнул в рацию:

– Нассать я хотел на вашу партию!

А потом я со слезами на глазах обратился к своим пешмерга:

– Послушайте меня. Партия хочет, чтобы мы все сдохли как собаки. Вчера мы поотрезали головы противнику, нынче ночью отрежут нам. На этой войне благородных не водится, ясно? Вы все бывали в сражениях. Сегодня ночью атакуете вы, завтра противник. Сегодня вас всех убьют. Теперь слушайте. Я пойду на вершину один. Мне уже давно на все наплевать. Партия решила наделать на этой вершине себе мучеников, а потом через сорок дней помянуть вас и всякое такое дерьмо. Я не меньше, а то и больше вашего боюсь смерти и не хочу, чтобы вас всех выкосили там наверху. Ступайте домой, к матерям. Если есть у вас силы уйти с этой войны, уходите и не возвращайтесь. Если есть у вас деньги уехать из этой страны, уезжайте навсегда. Если можете найти себе другое занятие, пробуйте.

Я раньше никогда так не думал, но за последние сутки случилось столько омерзительного, что меня окончательно достала эта моя гнусная жизнь. В тот момент в голове у меня звучали слова Сарьяса Старшего. Я впервые захотел стать «великим человеком», о котором он мне постоянно твердил.

Я не сомневался, что всем этим юношам ночью поотрубают головы. Я так и видел их тела среди камней, травы, горячей летней пыли. Двое бежавших пленных знали про нас абсолютно все, а враги в окопах наверняка опознали бы мой голос. Мне просто хотелось сдать этот дурацкий пик, пролив как можно меньше крови.

В ту ночь разошлись все пешмерга из моего отряда за исключением двух – они твердо решили умереть вместе со мной. Мы все трое сидели на своем грустном посту, дожидаясь противника. Ночь выдалась жаркая, комариная. Около полуночи мы почувствовали их приближение. Да, то, безусловно, были наши враги, они пришли с тяжелым оружием отомстить за своих мучеников. Сначала они засыпали нас снарядами, но мы не двинулись с места. Недвижно лежали возле пулеметов и выжидали. Около часа ночи они пошли в атаку. Я решил в последней своей битве сражаться достойно: ни один из нас не оставил позиции, пока не закончились пули. Часа через два боеприпасы у нас иссякли. Мы все трое легли на землю, обняв друг друга за шею и глядя на звезды.

Прошел примерно час; потом Самал-и Кунджи, ставший у противника проводником, закричал мне из-за ближней скалы:

– Сарьяс-и Субхдам, я знаю, что стрелять вам нечем. Сдавайтесь. Спускайтесь сюда, даю вам слово, что вас не убьют.

Аллах всемогущий, какое же это ублюдство в нашей стране – говорить пленным: «Даю вам слово. Вас не тронут».

Я предложил товарищам спеть песню «Камкаров». Сто лет их не пел. Бросил после смерти Сарьяс-и Субхдама. Мы на три голоса завели одну из их песен, и когда подошел противник, мы все еще пели. Когда нас уводили, они обхватили меня руками и объявили, что я – особый случай. Выдали мне банку кока-колы, я ее радостно выпил, даже со смехом. Моих друзей подвели к ближайшему камню и расстреляли. Все произошло очень быстро.

То были последние выстрелы, которые я услышал на поле боя. Не такие холодные, жестокие и страшные, как другие: они напоминали пение раненой куропатки.

– Сарьяс-и Субхдам, – сказали мне, – с тобой обойдутся иначе. Ты особый случай.

В этот миг я понял, что меня не убьют. Для меня приберегли участь потяжелее смерти.

Когда у меня забрали вещмешок, ремень, кушак и сапоги, я понял, что для меня война закончилась навсегда. Понятное дело, Музафар-и Субхдам, война продолжается, в самых разных формах. Те, кому выпали одни лишь бои в окопах, с криками и спасением под градом пуль, понятия не имеют о других видах боевых действий, куда более грязных и темных. Так вот скажу я вам, что войны интеллигентных людей в тысячу раз грязнее, чем битвы неученых дикарей вроде нас. Я вам это говорю, чтобы вы были настороже.

Меня отвезли на телевизионную станцию, чтобы я выдал им военные тайны. Меня до того ни разу в жизни не снимали на камеру. А тут они привезли целую съемочную группу. Я рассказал в камеру все, что знал. Все подробности воинской жизни, от убийства пленных до печальных проституток Карим-и Ширина. Рассказывал хладнокровно, как вот вам сейчас, – и без утайки: вставил в рассказ все шутки и прочее дерьмо, все разговоры, которые слышал, все тайные делишки в гостевом доме у Кейхосров-Ага Суфиан-Ага Садр Арами, шуточки рабочих в «Бураке», историю Профессора наших темных ночей, историю смерти Мухаммад-и Дилшуша.

Журналист, который брал у меня интервью, похоже, только что не спал в костюме и при галстуке. Впрочем, он оказался славным парнем. Велел мне говорить как хочется – они потом порежут. Каждый раз, как он употреблял это слово, я чесал голову и спрашивал, что это значит. Он отвечал: это значит, что они уберут все лишнее, объединят отдельные фрагменты, чтобы не было сбоев и разрывов. В общем, я рассказал всю историю своей жизни. Иногда он, похоже, принимал меня за чокнутого. Раз за разом задавал мне два одних и тех же вопроса. Я рассказывал про последнее гранатовое дерево мира, и он спрашивал:

– Но вы ведь и тогда были связаны с наемниками и предателями?

Я отвечал, что не был. О каких связях он вообще говорит? Я же тогда был другом Маршала и Профессора темных ночей. Как последнее гранатовое дерево мира может быть связано с наемниками, предателями и всем этим дерьмом?

Журналист никогда раньше не слышал этих имен – Маршала, Профессора темных ночей, но продолжал совершенно невозмутимо:

– Насколько вам известно, они тогда получали оружие от центрального правительства?

– Нет, они тогда получали от правительства картофель, помидоры и другие овощи. Сарьяс Старший покупал их по утрам на оптовом рынке, а потом перепродавал.

Чего бы я ни говорил, он все делал знаки продолжать.

– Не переживайте, – все твердил он. – Мы потом подредактируем.

Как заканчивалась пленка, мы делали перерыв на чай. Во время этих перерывов собиралась вся группа, они меня целовали и говорили:

– Ваши слова – очень важный для партии документ. Чтобы перешибить хребты этим предателям.

Я только чесал в бороде и осведомлялся:

– В каком смысле документ?

– Свидетельства, – поясняли они. – Если наемники с той стороны будут утверждать, что ничего такого не делали, мы им предъявим эту запись и скажем: «Смотрите, это показания вашего бойца». Мы покажем этот фильм повсюду – во внешнем мире, в соседних странах, в ООН, почтенным президентам, международным судам, Исламской конференции, Ватикану.

Когда я был маленьким, фотография меня, стоящего между колен у президента разошлась по всей стране. А теперь эти картинки разлетятся по всему миру. Если честно, мне не очень нравилось копаться во всем этом дерьме и уж совсем не хотелось, чтобы его увидели все эти муллы, да еще и Папа. Узнав, что кадры эти покажут людям куда более важным, чем мы с вами, я сосредоточился на описании боев. Рассказал все, что знал, о жестокости войны. Раз за разом поворачивался к журналисту и повторял:

– Не мы одни такое вытворяли. Ваши ничем не лучше. На этой войне благородных не водится.

Я хотел сказать что-то такое, чтобы люди испугались, а может, даже и застыдились этой войны.

А потом сказал молодому человеку:

– Когда будете показывать это интервью, дайте мне знать, я посмотрю.

Это я сказал совершенно зря. После интервью не было больше ни чая, ни кока-колы. В ту же ночь меня отвезли в маленькую тюрьму. Везли, завязав глаза и связав руки, а на следующую ночь переправили сюда, в эту крепость, темную, безжизненную, вдали от всего.

С тех пор я не видел никого, кроме охраны. Не знаю, передали ли в эфир то интервью, слышал ли кто мой рассказ о гибели Сарьяса и Мухаммад-и Дилшуша. Это не имеет значения: для меня возврата к прошлому нет. Если меня даже и выпустят, я уеду в другую страну, женюсь и сменю имя.

Если меня выпустят, я постараюсь сделать так, чтобы вы не смогли меня разыскать. Вы думаете, что обхватите меня рукой и скажете: «Сарьяс, сынок мой милый» или я обхвачу вас рукой за шею и скажу: «Любимый отец». Да я сдохну, так мне будет муторно и противно. Мне кажется, и вы, и я прожили слишком гнусную жизнь, не по силам нам такие нежные жесты. Или нет, Музафар-и Субхдам? Слишком гнусной была и моя, и ваша жизнь, нам не выдержать такую любовь.

17

Мы с Сарьяс-и Субхдамом довольно долго обменивались кассетами. Я свою последнюю отправил из Патраса. В голосе этого мальчика отчетливо звучали печаль, сарказм, ум и наивность. Он ни разу не спросил о том, что происходит во внешнем мире. В этой своей темной тесной тюрьме он утратил к нему всяческий интерес и жил только воспоминаниями. Уверен: если его когда-то выпустят, он наверняка поселится в какой-нибудь глуши, где лишь воспоминания будут связывать его с прошлым.

Из его рассказов я понял, что существует еще один Сарьяс, равно как и другие люди, про которых я ничего не знаю. После этого меня одолели тревога и беспокойство даже более сильные, чем во время поисков тени Сарьяса Второго. По ночам я все гадал: «Всемогущий Аллах, почему я оказался в этом странном мире, где все люди разбиты на осколки и каждый оказывается там, где его больше ниоткуда не видно?»

Он все твердил на каждой кассете: «Отыщите Надим-и Шазада. Он знает разгадки всех тайн». Я искал повсюду, все перевернул вверх дном, но безрезультатно. Как будто этот Надим был плодом вымысла, туманом из какой-то придуманной истории, который сначала поредел, а потом вовсе развеялся. В результате мы выяснили, что Надим отправился в долгое путешествие, никто его не видел уже много месяцев. Я так и не смог с ним встретиться и прекрасно понимал, что если уеду без этого из Курдистана, то так и не докопаюсь до истины. Некая темная рука держала меня, не давая прикоснуться к источникам, способным пролить свет на те мрачные дни из жизни этих детей. Так что, друзья, пришлось мне пойти иным путем.

Встретиться с Са-и Джалал-и Шамсом.

Когда я впервые услышал на кассете это имя, мне оно показалось знакомым, я будто бы его слышал раньше, но похоронил в аду своих воспоминаний. Для меня оно что-то значило, но я сам не знал что. Как и всякий, кому приходится ворошить свалку своих воспоминаний и пепел эпохи, которую когда-то пришлось вычеркнуть из памяти, я вынужден был обратиться к самым дальним и темным пределам своего разума.

Иногда приезжал Икрам-и Кев, мы вместе слушали записи. Потом он исчезал, я не видел его по многу дней. А потом он снова переступал порог, напоминая высокопоставленного ангела, архангела. Тихий и невозмутимый, мне он казался главой всех ангелов, хранителем историй жизни множества людей, который в силу своей застенчивости и молчаливости так и скитается неузнанным по нашему суетному миру. Одно из моих величайших сожалений состоит в том, что я редко виделся с Икрам-и Кевом. Когда я покидал страну и мы обнялись на прощание, я заплакал в голос, он же всхлипывал сдержанно, как подобает ангелу.

– Где ты был, Икрам-и Кев? – спрашивал я у него раз за разом. – Почему не навещаешь меня почаще?

Он, едва ли не со стыдом, отвечал:

– В этой стране очень много беззащитных людей, которым не залечить раны в одиночку. Нет, я, конечно, ничего не могу для них сделать, но считаю, что должен хотя бы предложить им помощь, пусть это будут лишь несколько слов и совсем небольшая поддержка. Я навещаю скорбящих матерей и сестер, кланяюсь им и прошу принять меня вместо убитых сыновей и братьев. Я обязан туда забираться, в эту чащобу, и ждать, когда рядом со мною опустится птичка-подранок, которую нужно полечить. Прости меня. Не будь вокруг столько горя, я бы от тебя не отлучался.

Однажды ночью, когда мы слушали записи, я спросил, знает ли он Са-и Джалал-и Шамса.

– Конечно. Его все знают.

Он напомнил мне, кто такой Шамс: вождь одного из кланов, ходячее противоречие. Я видел его однажды, в самом начале вооруженного восстания, а потом про него забыл. Он был одним из тех ага[63]63
  Ага – крупный землевладелец, феодал, помещик. – Примеч. науч. ред.


[Закрыть], которые умудрялись дружить со всеми, а еще он был в тесных отношениях с Якуб-и Снавбаром. В первые дни революции Якуб заболел, и его лечили в доме у Шамса. Шамс был прекрасно известен во всех концах страны. Президент, шах, принц и вожди основных кланов полностью ему доверяли.

Са-и Джалал-и Шамс жил в большом поместье среди гор, вдали от мирской суеты и печали. Я застал его за чтением в великолепном кресле, напоминавшем царский трон, на уютной зеленой лужайке. Был он белобород и стар, ему прислуживала восемнадцатилетняя девушка в старинном костюме дворцового виночерпия. Перед ним стоял стол со множеством книг, бумаг и больших чернильниц. Вокруг вилась виноградная лоза, провисавшая под весом десятков тяжелых гроздей.

Он напоминал поэтов древности, Хайяма и Фердоуси: их изображения в кругу возлюбленных всегда помещали на обложки их книг. На столе стояла лампа с нарисованной на ней бабочкой и кувшин с вином. Впоследствии я выяснил, что прислуживавшая Шамсу молодая женщина была его последней женой. Одной из десятков.

Я остановился посреди виноградника и произнес:

– Са-и Джалал-и Шамс, я Музафар-и Субхдам, я в смятении, и не у кого мне искать помощи, кроме как у вас.

Он поднял голову от книги, посмотрел на меня, поднялся.

– Так вы, значит, Музафар-и Субхдам?

– Почтенный, укажите мне дорогу. Я пребываю в полном смятении, и мне больше не к кому обратиться.

– Присядьте. Если вы действительно Музафар-и Субхдам, я быстро это пойму по словам и поведению. А если нет, не позволю вам вкушать мое вино.

Я встал напротив него и ответил:

– Посмотрите на меня, Са-и Джалал-и Шамс. Посмотрите на меня, посмотрите мне в лицо, и вы увидите там следы жизни, которой больше не жил никто. Вдохните мой запах, и вы уловите частички великой пустыни в моем теле. Загляните мне в глаза, вы увидите там тень той же бескрайней пустыни. То же самое вы можете прочитать по моим рукам.

Он не ожидал услышать такое от немощного человека в крестьянской одежде. Невозмутимо вгляделся в меня, наполнил свой бокал, но не мой, пригубил его с безмятежностью, свидетельствующей о спокойной жизни, и произнес:

– Благодарение Аллаху. Никогда я не забуду этого имени, никогда. Я забываю имена шахов, принцев, министров и вали[64]64
  Вали – наместник, губернатор. – Примеч. науч. ред.


[Закрыть] но никогда не забуду имя Музафар-и Субхдам.

– Я Музафар-и Субхдам. Обыщите весь мир из конца в конец, другого не обнаружите. Я – единственный отец юношей, тайна которых ведома лишь вам.

Он откинулся на спинку кресла и попросил:

– Поговорите со мной, Музафар-и Субхдам. Расскажите свою историю.

Я рассказал. Рассказал ему все, рассказал историю, состоявшую из долгого ожидания смерти, историю, в которой от самого начала и до конца не было ничего, кроме черной надежды. Когда я произнес слова «черная надежда», он встал с кресла и заключил:

– Это вы. У меня не осталось сомнений. Только человек, проживший долгие годы во тьме, лелея там свои надежды, знает, что такое черная надежда. Вас арестовали двадцать один год назад. Вы, как и тысячи других, пожертвовали собой ради Якуб-и Снавбара. Вас поглотили пески пустыни, жертва оказалась напрасной.

Из-под его высокого белого тюрбана выбивались длинные волосы. Он отхлебнул вина, наполнил и мой бокал.

– Теперь можете пить мое вино, исполненное божественного света. Теперь я могу выпить с вами без зазрения совести и рассказать вам все, пока я пьян. Я ждал вас долгие годы. Думал, вы умерли. Все именно это и утверждали. Кто-то стер ваше имя, а потом дождался момента, когда никто уже не сможет вспомнить ни его, ни имена ваших друзей. Но я знаю: если дан тебе дар терпения, ты дождешься возвращения мертвых. Меня этому научила жизнь. Как-то раз здесь, в этой беседке, меня навестил слепой юноша, он пил мое вино. Сказал, что знал обоих Сарьяс-и Субхдамов, двух юношей, у каждого из которых был стеклянный гранат. Не знаю, как этот слепой юноша сюда добрался, но, опьянев, он принялся рассказывать мне историю своей жизни. Вряд ли он осознавал, что рассказывает и кому, и все же он поведал мне долгую историю Сарьясов. Я прервал его такими словами: «Докажи, слепец, что не врешь!» Он сказал, что доказательство – стеклянные гранаты и Сарьясы, которые не понимали, почему они так живут и в чем между ними сходство. Я ответил: «Ты слеп, ты ничего не понимаешь, но если ты предъявишь мне двух Сарьясов, я тебе предъявлю третьего». Он не знал о существовании еще одного, да и кто знает об этом? Может, их вообще десятки, просто ни вам, ни мне про это неведомо. Я продолжил накачивать его вином и велел: «Давай, рассказывай дальше. Говори, где теперь эти Сарьясы. Где утраченные сыновья революции?» Я до поздней ночи подливал ему вина, а он пил и говорил не умолкая. Попытался и у меня выведать мои тайны, но я сразу сообразил, что он не умеет держать язык за зубами. Кроме того, очень уж он был нервный. Я ничего ему не раскрыл, просто сказал: «Принеси мне эти гранаты. Без них я тебе ничего не открою». – «Я вообще-то совершаю долгое странствие на край света, – возразил слепой юноша. – Может, вернусь, а может, и нет». – «Тогда пошли кого-нибудь показать эти гранаты моему сыну, Са-и Мужда-и Шамсу, он живет в городе и торгует антиквариатом». С тех пор я все жду, однако пока никто не появился. Когда наконец разразилась гражданская война и вожди отказались меня слушать, я покинул их мир. С тех пор моя родина – книги, вино и моя возлюбленная. Я не выхожу за пределы своего сада. Не открываю двери вождям, как это делал раньше. Я живу здесь, посреди божественной красоты вина, уединения и любви.

За разговором старик продолжал разливать вино, да так ловко, что руки ничем не выдавали его возраст. Его озарял свет, а жена его обслуживала нас незаметно, точно гурия в раю. Шли часы, он пьянел все сильнее, она делалась все прекраснее. Вино он пил крепкое, но в голосе его сохранялся покой водной глади.

В конце концов он произнес:

– Я забрал Сарьясов к себе. Двадцать один год назад. Трех Сарьясов, трех крошечных полуживых младенцев, а с ними и три стеклянных граната. Клянусь Аллахом, сотворившим вино и таверны, я помню, как Якуб-и Снавбар лично принес мне трех этих крох. Ничего не хотел мне про них рассказывать. Положил передо мной заходящихся криком младенцев – все они голосили так, будто Аллах создал их из семени трех ангелов печали. Они были такие хилые, что я сказал: «Им нужен элексир жизни. И срочно». В ту ночь Якуб не стал заходить ко мне на гостевую половину. Он не приблизился к свету моих свечей, рядом с которыми кружили мотыльки. Он сказал: «Нету меня эликсира жизни. Ни у кого нет, разве что у тебя. Если найдется хоть капелька, дай этим младенцам, чтобы они выжили». – «Кто они такие? От какого семени, ангельского или дьявольского, твоей они крови или иной?» Он сперва промолчал. Боялся, что деревья, воздух и птицы разнесут его слова по миру. Трех младенцев он мне принес втайне, так тщательно скрыв лицо платком, что никто бы и никогда его не признал. Он сказал, что всем троим нужно дать одно и то же имя. Они – все, что осталось от верного друга и преданного слуги нашей революции, Музафар-и Субхдама. Он попросил меня передать младенцев в три не связанных между собой семейства в трех разных концах страны, кого-то в жаркие края, кого-то на прохладное нагорье. «Са-и Джалаль, – сказал он, – речь идет о главной тайне моей жизни. Кроме тебя, никто не спасет этих детишек. Я ничего не могу для них сделать». Я взял у него детей, и дрожь прошла по моему телу. Спрашивал его раз, второй, третий: «Чьи это дети, Якуб-и Снавбар?» И он каждый раз отвечал уклончиво: «Они дети и сыновья революции. Не забудь: всем троим нужно дать одно и то же имя». При этих словах деревья встрепенулись, воздух затрепетал, земля под нами взволновалась. «Не задавай больше никаких вопросов, – продолжил он. – Я пойду, мне пора. Ты в ответе за жизнь этих детей, Са-и Джалал-и Шамс».

Я не отводил глаз от Са-и Джалал-и Шамса, я накрыл его ладони своими.

Меж виноградными листьями пробился вечерний свет, он принес волну божественного аромата.

– Когда я попал в плен, у меня был только один сын, – сказал я. – Но какое это имеет значение? Теперь я понимаю, один превратился в троих. Они все мои сыновья. Еще бы, ведь все они носят мое имя. В ночь, когда мы попали под круговой обстрел, я велел Якуб-и Снавбару выбраться тишком и бежать, а я отвлеку противника. При этом я умолял его позаботиться о Сарьяс-и Субхдаме. То была единственная моя просьба. Сарьясу тогда было всего несколько дней от роду. Мать его умерла в родах, и Якуб отнес его к своему другу. Один лишь раз довелось мне его увидеть. Не в моей власти было организовать похороны или повидаться с сыном, но однажды темной ночью, перехитрив шпионов и охрану, я добрался до деревушки и целых четверть часа прижимал Сарьяс-и Субхдама к груди. Те краткие моменты стали для меня самым долгим сроком отцовства. В тюрьме я сохранял душевный покой, потому что твердил себе: Якуб-и Снавбар и другие, кто остался дома, не бросят Сарьяса. Я был уверен, что они раскроют ему объятия. Но вот я вернулся и вынужден довольствоваться лишь россыпью историй. Сарьясы являются мне один за другим, и не вижу я в их жизни ничего, кроме неприкаянности, смерти и одиночества. Во имя всемогущего Аллаха, скажи мне, Са-и Джалал-и Шамс, почему сыновей моих постигла такая судьба?

Са-и Джалал-и Шамс наполнил свой бокал заново. Произнес, будто бы обращаясь к самому себе:

– Их было трое. Я отвез их в три совершенно разных места, в три деревни, на востоке, западе и юге. Трех невинных младенцев, три безгрешных комочка плоти. При каждом был стеклянный гранат. В ту ночь я положил их в машину и поехал, покрывая расстояние в сотни километров между остановками, и нашел три семьи, готовые их принять. Я тогда слепо верил Якуб-и Снавбару и ему подобным. Не как сейчас. Тогда я еще не превратился в старика, удалившегося в мир вина и цветов.

Тут он вдруг вскинул голову, как будто вспомнив, что я рядом. Печальным голосом, постепенно переходившим в рыдания, произнес:

– Эти трое должны были вырасти вместе, но я их разлучил, и это было как разрубить тело на части. Из-за меня они оказались на удалении в сто километров друг от друга, и впоследствии я смог отыскать лишь одного. Только одного. А двое по воле Аллаха канули в пороховом дыму. Дым унес их с собой.

По бороде его потекли слезы, закапали в бокал.

– История двух других мне известна, – заметил я. – Скажи мне, Са-и Джалал-и Шамс, что с третьим?

Са-и Джалаль, утратив жизнерадостность, рыдал не скрываясь и продолжал пить. Он уронил голову на свои бумаги и пробормотал:

– Да, верно, их было трое. След двоих я потерял, когда внезапно разразилась война, со всех сторон нахлынула смерть и черный ветер стер с земли деревни и города. Еще до того, как из-за международных санкций начались перебои с продовольствием, до бессчетных смертей и грабежей, я ненавязчиво справлялся о них раз в сезон, не раскрывая, кто я такой. Однажды даже подозвал одного из них: «Сарьяс-и Субхдам, подойди ко мне. Подойди к своему дядюшке». Он посмотрел на меня с подозрением и убежал. Потом страну разрушили, и мне удалось отыскать лишь одного – весь изувеченный, он все же спасся из адского пламени тех дней. Лицо его было изуродовано. Он утратил дар речи. Шла война, и на этой войне он потерял все.

Я поклонился, поцеловал ему руки и слезы в его бороде. Он продолжил, будто бы обращаясь к деревьям:

– Двух других я так и не нашел. Потеряв их, я наконец осознал, сколь бескрайни земля и воды, созданные Аллахом. Все тогда бежали. За несколько месяцев тысячи деревень исчезли с лица земли, сотни кланов истаяли будто свечи, не оставив следа.

Продуманным жестом человека, которому довелось испытать в этой жизни все, и плохое, и хорошее, он расстегнул верхние пуговицы белой рубахи, снял куртку, прижал ладонь к сердцу и произнес: