Текст книги "Запрещенные слова. книга 2 (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 32 страниц)

– Понятно. Видимо, по этому… инциденту, – говорит как будто себе под нос, поправляя безупречную манжету. – Я предупреждал, что службу безопасности нужно разогнать к чертовой матери.

Мы едем в лифте на этаж Орлова. Молча.

Чувствую запах его дорогого, тяжелого парфюма и в который раз не понимаю, как он мог казаться мне приятным и даже… соблазнительным. От воспоминаний о нашем с ними прошлом подворачивает настолько сильно, что начинаю мысленно подгонять лифт ехать быстрее.

В кабинете Орлова воздух настолько наэлектризованный, что от него можно заряжать телефон. Никогда не видела, чтобы Орлов – и вообще кто-либо – курил на рабочем месте, но здесь туман от сигаретного дыма стоит почти стеной, даже несмотря на открытое окно.

А он сам – ходит перед окном, взад-вперед, и курит.

Мрачный и какой-то ссутулившийся.

– Сели, – бросает очень резко, не глядя на нас.

Резник садится в кресло напротив стола, вальяжно, закидывая ногу на ногу. Я занимаю стул чуть в стороне, держу спину ровно и на всякий случай открываю блокнот, готовая записывать под диктовку задачу даже невыполнимой сложности, если только она как-то поможет решить вопрос с двигателем Дубровского.

– Кирилл Семенович, это чудовищно, – начинает Резник своим бархатным, сочувствующим баритоном.

– Разве я просил высказываться? – Орлов обрывает его, даже не повышая голоса. Но в этой тихой фразе столько стали, что Резник захлопывает рот на полуслове.

Орлов останавливается спиной у окна, затягивается еще раз.

Наконец, озвучивает:

– У нас попытались украсть сердце нашего проекта, – говорит как будто своему отражению в оконном стекле. – Какая-то европейская контора – мы уже начали разбираться, откуда растут ноги – попыталась запатентовать двигатель раньше нас. Хорошо, что Дубровскому слили информацию раньше, когда еще можно было оперативно вмешаться.

Я мысленно выделяю слова «попытались». Если бы все-таки успели – Орлов бы так и сказал. Это не повод для радости, иначе он бы столько не курил, но как минимум обозначает, что ситуация не безнадежна.

– Я могу подключить свои связи, – тут же щедро предлагает Резник. – Мне только нужна ваша официальная санкция и…

Орлов разворачивается на пятках, открывает рот, чтобы отреагировать, но не успевает, потому что в кабинет, без стука, как будто к себе домой, входит Форвард.

Идеальный костюм. Спокойное, сосредоточенное лицо и взгляд хищника.

– Кирилл Семенович, – кивает Орлову, и они встречаются где-то на середине, чтобы обменять рукопожатиями. Потом Форвард переводит взгляд на меня и вместо приветствия просто кивает – чуть менее формально, чем обычно кивает всем остальным.

А вот генерального игнорит – это сразу бросается в глаза.

Улыбка, которую при виде Форварда Резник пытается натянуть на лицо, больше похожа на гримасу. Нетрудно догадаться, что после того, как я попросила Форварда прикрыть меня и Славу от его шантажа, между этими двумя не может быть никакого, даже близко нейтрального отношения.

Тем не мнее, Резник приподнимается из кресла, тянет руку.

– Сядьте, Владимир Эдуардович, – обманчиво мягко говорит Форвард. – Не утруждайтесь.

Он подходит к столу Орлова, небрежно отодвигает пресс-папье. Делает это, чтобы выдержать стратегическую паузу.

– Прошу прощения, что прерываю ваш… кризисный штаб, – наконец, переходит к главному, и я непроизвольно напрягаюсь, когда зеленый взгляд задумчив скользит по нам троим. – Узнал о вашей неприятности. Решил, что мое присутствие, как куратора «Синергии», будет не лишним. «Фалькон» и «зеленая инфраструктура» – это же часть нашего общего будущего, не так ли?

– Какие-то «AutoBahn Dynamics»… – начинает Орлов.

– Я знаю, – перебивает Форвард, все так же мягко.

В кабинете повисает тишина.

Орлов смотрит на него с удивлением. Я – с напряжением.

– Кирилл, ты ищешь утечку, – Форвард легонько постукивает пальцами по столу. – А я, кажется, нашел канализационную трубу. Прямо у тебя под носом.

Резник замирает и напрягается – это ощущается настолько явно, что бросается в глаза даже если я не смотрю на него прямо, а только со стороны.

– Но должен отметить, – Форвард переводит взгляд на меня, награждает мимолетной казенной улыбкой, – без Майи Валентиновны это было бы гораздо сложнее. Майя, информация, которую вы передали… оказалась просто бесценной.

Так вот о чем он хотел поговорить!

Я стараюсь не выдать свое волнение и триумф – не хочу спешить, хотя страшно тянет прямо сейчас вскочить, ткнуть пальцем в гада Резника и заорать во все горло: «Я знала!»

Резник переводит взгляд с меня на Форварда. Его ноздри чуть дрожат.

– Владимир Эдуардович, у меня к вам только один вопрос, если позволите. – Но Форвард произносит это таким тоном, что только самоубийца посмел бы что-то там ему не позволить. Кроме того, его тон тут же теряет остатки безучастности, превращается в идеальное оружие линчевания – безапелляционное и окончательное, как лезвие гильотины. – Кто вас надоумил так хреново заметать следы?

Теперь я пялюсь на Резника уже совсем не скрываясь. Наслаждаюсь каждым мигом, каждой секундой того, как кровь, отливает от его лица, и оно становится болезненно зеленым.

– Не понимаю, о чем вы, Форвард. Снова инсинуации?

– Инсинуации? – Форвард усмехается, хотя определение «скалится» здесь подходит намного больше. – Я оперирую фактами, счетами и банковскими выписками, а так же официальными документами, полученными по моему личному запросу. Наши кипрские коллеги, хоть и пекутся о конфиденциальности, но вы для них явно слишком мелкая сошка, чтобы сильно… секретничать. – Переводи взгляд на Орлова. – Кирилл, твой генеральный директор не просто мразь, но еще вор и взяточник.

Форвард бросает на стол тонкую папку.

– Здесь все необходимые доказательства, Резник, – продолжает своим безжалостно-спокойным тоном. – Но я могу коротко пробежаться по основному.

Он говорит и говорит, ни разу не сбиваясь, не запинаясь, как оратор от бога.

Рассказывает, какие были схемы вывода, как и через кого на него выходили желающие заиметь «своего человека» в нужной кампании. Что Резник уже давно продает свои услуги – как паразит «подселяется» в нужную структуру, а потом выполнят то, за что ему платят – разваливает изнутри, устраивает «корпоративные войны» или сливает информацию. Когда выполняет свою миссию – его аккуратно выводят из игры, чтобы не портить репутацию.

В «Элиан» его сунули наши конкуренты – чтобы «дооптимизировался» до ручки, в таком духе. Форвард, правда, тут же подчеркивает, что это только его теория, потому что с его нанимателями он, разумеется, в контакты не вступал и задушевные разговоры не вел.

– Но, знаете… – Форвард едва заметно чешет кончик носа, усмехаясь очень по-волчьи. В эту минуту они со Славой так похожи, что мне приходится моргнуть, чтобы согнать наваждение. – Жадность фраера сгубила, Резник. Когда предложили сумму с огромным количеством нолей, ты, конечно, не смог устоять и не сильно задумывался о безопасности.

– Ты… – шепчет Орлов, глядя на Резника.

– Это ложь! – Генеральный вскакивает на ноги, трясется. Маска лощеного топ-менеджера задорно слетает с его лица, обнажая загнанную в угол, перепуганную до усрачки крысу

Так наслаждаюсь открывшимся зрелищем, что не сразу понимаю, что он тычет в меня пальцем и горящим бешенством взглядом.

– Это все она, да?! Сука! Ну давай, скажи, почему ты меня топишь, святая наша Франковская! Расскажи, что ты трахаешься с размалеванным малолеткой, пока его папочка устроил тебя на теплое местечко. Или ты с ним обоими…?

– Резник!

Форвард вырастает передо мной стремительно, как отгораживающая от грязи стена.

До этого ублюдка даже пальцем не дотрагивается, но генерального как ветром сдувает – на добрых пару метров. Реально, в дальний угол кабинета, как пойманного с поличным вора.

Я смотрю в пол, боясь посмотреть по сторонам.

Ругаю себя на чем свет стоит за то, что не принесла это проклятое заявление раньше.

– Кирилл, я думаю, самое время пригласить службу безопасности.

Орлов уже прикладывает телефон к уху, резкими отрывистыми фразами просит зайти начальника эСБэ и прихватить с собой пару человек для сопровождения.

Взгляд Резника мечется от стены к двери, как будто он всерьез раздумывает сбежать.

Но когда натыкается на Форварда – резко ссутиливается и вся его бравада сдувается как воздушный шарик.

– Ах ты гнида, – сквозь зубы шипит Орлов. – Я же тебя, тварь, по судам затаскаю, посажу, блядь!

– Думаю, теперь Владимир Эдуардович будет очень разговорчив, – отпускает последний комментарий Форвард, поворачиваясь к двери.

Резник сидит, обмякнув, глядя в одну точку. На моих глазах несколько раз судорожно вздыхает, как будто раздумывает, не закатить ли истерику. После всего, что я теперь о нем знаю, никаких сомнений, что он бы уже давно рыдал и ползал на коленях, если бы была хоть малейшая надежда, что это поможет.

Возможно, как раз в эту минуту он уже строит новый план, как выкрутиться. Но мне уже все равно, потому что это будет уже совсем другая грязная история, и меня никак не коснется.

Пользуясь тем, что Орлов и Форвард отвернулись, встаю, подхожу ближе.

У меня осталось еще одно невыполненное обещание.

Хотя после «презентации» Форварда Резника наверняка и сам догадался, откуда растут корни его проблем. Как минимум – некоторые из них.

– Владимир Эдуардович, – привлекаю его внимание, но он так резко вскидывает голову, как будто проорала это ему на ухо. Смотрит на меня мутным взглядом, сжимая пальцы в замок так отчаянно, что противно хрустят костяшки.

Мы снова смотрит друг на друга. Вспоминаю его триумфальный взгляд тогда, на парковке. Вряд ли он тогда думал, что пройдет совсем немного времени и мы с ним поменяемся местами. Хотя смотреть на него с триумфом мне совсем не хочется. Скорее с жалостью, но для него так еще хуже.

– Людмила просила передать, что это ее прощальный подарок.

Он морщится. Губы сжимаются в одну тонкую белесую линию, дрожат, изредка обнажая зубы. Настолько неприятное зрелище, что хочется отвернуться, но я выдерживаю.

Резник что-то беззвучно шипит – вижу только, что губы складываются в непонятные слова. Веду плечами, чтобы избавиться от неприятного озноба, и в эту минуту в кабинет входит служба безопасности во главе с нашим здоровенным Петром Фёдоровичем. Не знаю, зачем Орлов просил его взять сопровождающих, если этот человек сам по себе выглядит как обвинение и приговор в одном флаконе.

Генерального уводят – становятся по обе стороны от него, чтобы процессия не сильно бросалась в глаза, хотя почти наверняка все это станет поводом для сплетен уже в ближайшие дни. Краем уха слышу, что «эСБэшник» отчитывается – полицию вызвали. Орлов просит разыскать еще парочку «нужных» людей, начинает шепотом перечислять фамилии, но я не прислушиваюсь.

Вместо этого натыкаюсь взглядом на фигуру стоящего за дверью Форварда – он явно только этого и ждал, потому что тут же кивает, привлекая внимание.

Я выхожу к нему. Нужно что-то сказать, но на языке вертится только какая-то банальщина.

– Спасибо, что вмешались, Павел Дмитриевич, – все-таки произношу самую избитую из них.

– Я сделал это ради Вячеслава. Надеялся, что удастся избежать скандала. Хотя, – хмурится, глядя в спину идущего в сопровождении по коридору Резника, – все равно момент был упущен.

– Но… все будет хорошо? – Снова чувствую неприятный озноб.

– Майя, вам не о чем беспокоится. Разве что… – Снова фокусирует внимание на мне, правда, всего на несколько секунд. – Не передумали писать заявление? Кажется, у Орлова как раз освободилось кресло генерального директора.

После того, что резник проорал на весь кабинет? Боже, мне остается только надеяться, что Орлов позволит мне уйти без скандала и осуждающего взгляда в спину. Про то, чтобы получить хорошую рекомендацию, стараюсь даже не думать. Говорят, из бывших ТОП-менеджеров получаются хорошие огородники. Или валяльщицы игрушек, или чем там обычно занимаются женщины, вмиг просравшие свое блестящее будущее?

Ничего этого вслух, разумеется, не произношу. Просто улыбаюсь именно так, чтобы это выглядело лучшим ответом на его вопрос. Что он сам думает об этом моем решении, снова многозначительно написано у него на лице. Но от комментариев воздерживается.

– Простите, что не смогу с вами пообедать, – извиняюсь, хотя в этом нет никакой необходимости.

– Ничего. Но, ради бога, Майя, не спешите удалять мой номер. Я не буду вас смущать поздними звонками и непристойными посланиями.

Мы прощаемся без слов.

Жду, пока он исчезнет в лифте и собираюсь с мыслями, прежде чем зайти в кабинет к Орлову. Хочу придумать, как получше начать – у меня была заготовлена сносная маленькая речь, но теперь, когда он в курсе «служебного романа», она абсолютно неактуальна.

– Майя Валентиновна! – Его громкий голос из кабинета все равно застает меня врасплох. – Зайдите.

Я переступаю порог, закрываю дверь.

Орлов сидит в своем кресле, снова курит, бросая на меня лишь мимолетный взгляд.

Выглядит так, будто постарел на двадцать лет за последние двадцать минут. Плечи опущены, а энергия, которая еще пять минут назад заставляла дрожать стены, иссякла.

Он похож на короля, который только что выиграл войну, но потерял в ней всю свою армию.

Я ожидаю, что начнет упрекать или хотя бы задавать неудобные вопросы, но вместо этого, немного подумав – как будто ему тоже нужно набраться сил и на этот разговор – спрашивает, что у меня за личный вопрос к нему.

– Вы же не просто так задержались, – не вопрос, а утверждение. – Хотите получить надбавку за то, что сработали лучше, чем старый дурак?

– Что? Нет, – трясу головой. Слишком энергично, так, что начинает шуметь в ушах. Рассказывать о том, как все это попало мне в руки, тоже нет смысла – на уже свершившуюся казнь это никак не повлияет, а дальше все необходимые веревочки будут распутывать другие, компетентные в таких делах люди. – Но у меня действительно…

Мой голос все-таки предательски дрожит.

Черт, почему, когда я говорила ему об увольнении в первый раз, мне было и в половину не так плохо?

Орлов смотрит на меня. Ждет.

– Я увольняюсь. – Ну вот, сказала.

Он слегка сконфуживается, как будто не понял смысла двух простых слов.

– Я ухожу из NEXOR, – повторяю на всякий случай, но горло все равно предательски першит.

– Это из-за Форварда? Он вас забирает? Все-таки переманил?

– Нет, – качаю головой.

Он что, правда не понимает? Или вся эта история с Резником настолько выбила его из колеи, что действительно не обратил внимания на его слова? Хотя как их можно было не услышать, если этот мудак нарочно орал так громко, чтобы услышали даже стены и, наверняка, секретарша Орлова.

– Вы серьезно собираетесь уйти… сейчас? Майя, да ради бога!

– Кирилл Степанович, то, что Резник… – Набираю в легкие побольше воздуха. – Мы с Дубровским в отношениях. Я ждала вашего возвращения, чтобы объяснить свой уход и написать заявление.

В его глазах снова мелькает усталость. Он как будто надеялся, что если я сама не буду форсировать эту тему, то и сопутствующих с ней проблем удастся избежать.

На минутку это все-таки чешет мое тщеславие.

– Майя, послушайте… – Орлов окончательно переходит на неформальный тон. – Я знаю вас как исключительного профессионала. А сегодня вы доказали, что можете держать руку на пульсе и что вам действительно не все равно.

Я знаю, куда он клонит, поэтому дождавшись паузы, мягко вклиниваю еще одно «нет».

– Резник уже пытался использовать наши отношения для шантажа. После него придет другой. Или просто кто-то когда-то увидит нас вместе, или как-то узнают другие сотрудники. Я не могу позволить, чтобы мои отношения бросали тень на… многих. Слава – уникальный специалист, у него талант и я ни капли не жалею, что чаша весов значимости полностью перевесила в его сторону. – Вижу, что он снова собирается что-то сказать – и добавляю в третий раз, максимально решительно: – Это мое взвешенное, осознанное и окончательное решение.

Орлов тянется за очередной сигаретой, подходит к окну, стараясь дымить не в мою сторону. Отражение в стекле выглядит раздосадованным. Он явно борется с желанием высказать все, что думает о моем этом «взвешенном решении» не стесняясь в выражениях.

– Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? – Переходит на «ты» – впервые за все время, что мы работаем. И от этого мне почему-то еще горше. – Понимаешь, от чего отказываешься?

Я молчу, прекрасно зная, что отказываюсь от всего.

– Я сидел здесь, – продолжает он, перемежая слова рваными глубокими затяжками, – смотрела на эту мразь и думал только о том, что чертовски устал. Что вместо того, чтобы все время думать о том, как удержать все на плаву, хочу на рыбалку. Что мне нужен кто-то, кто сможет держать все под контролем, на кого можно переложить часть обязанностей и знать, что ничего не загнется, если я пропаду со связи на несколько дней. Майя, ты же знаешь, что как никто годишься в кресло генерального – я сказал это тогда и повторяю сейчас. Все остальные вопросы… вероятно, в той или иной степени решаемы.

Мне так больно, что приходится закусить губу, чтобы не разреветься – хороша я буду, если после бравады стальной леди начну громко сморкать в рукав.

Я шла в эту точку всю свою жизнь.

Именно сюда, в это кресло.

И я, блин, знаю, что действительно готова. Что это уже не намеки, а озвученное в лоб предложение занять кресло генерального директора одной из самых крупных автокомпаний страны. Достаточно протянуть руку – и взять. Орлов подпишет приказ о назначении хоть сегодня, без всяких дополнительных собеседований с остальными собственниками, потому что в этих вопросах рулит он.

Призрак голодной, амбициозной Майи поднимает голову и соблазнительно, как змей в райском саду, шепчет: «Бери! Это твое! Ты заслужила!».

Но я продолжаю упрямо качать головой.

– Кирилл Степанович, это… жестоко, – усмехаюсь, чтобы разбавить налет трагичности. – Предлагаете морковку беззубой овечке.

– Так останься, черт тебя дери! – рявкает, выходя из себя. – Не дай этому… разрушить твои мечты!

Он не озвучивает имя, но речь, конечно, о Славе.

И меня это как-то сразу успокаивает, потому что у нас с Дубровским уже одна гардеробная, зубные щетки в общем стаканчике и мои простыни на его кровати. Точнее, теперь уже нашей.

Ну и маленький инженерный план, как соединить две наших квартиры в одну, над которым Слава уже изо всех сил работает.

– Он не разрушает, – я вытираю все-таки проступившие слезы тыльной стороной ладони, и шмыгаю как девчонка. – Он помогает понять, без чего я не готова двигаться дальше.

Орлов еще несколько долгих секунд смотрит на меня с напряжением. Как будто после всех моих «нет» я передумаю, если на меня смотреть достаточно долго и пристально.

– Можно мне… – я киваю на его стол. – Лист бумаги? И ручку?

У меня в столе лежит давно написанное заявление. Но я решаю, что проще и правильнее будет написать новое. А может безопаснее, потому что кто знает, в самом деле. Не передумаю ли я, если выйду за пределы кабинета.

Орлов дает мне не только бумагу и ручку, но и уступает свой стол.

Точно знает, чем меня дёрнуть в последний раз.

Моя рука не дрожит. Я пишу. Быстро, четко, без помарок. «Прошу уволить меня по собственному желанию…». Ставлю дату. Сегодняшнюю. Ставлю подпись.

Решение принято. Боль – это просто… цена. Цена за то, чтобы снова быть счастливой.

Оставляю заявление лежать прямо в центре его стола. Бросаю последний взгляд, почему-то переживая не за то, что поставлена окончательная точка, а не наделала ли я помарок – писала быстро, могла… просто механически.

– Спасибо за все, что вы для меня сделали, Кирилл Семенович, – улыбаюсь, потому что отчасти этот человек преподал мне примерно такое же количество уроков, как и Форвард. Если бы не те его слова на презентации, воевать с Резником мне было бы намного сложнее.

Он смотрит на лист бумаги. Потом – на меня.

– Я правда не знаю, существует ли тебе адекватная замена, Майя, – грустно улыбается.

– Я постараюсь вам ее найти.

Разворачиваюсь. И иду к двери.

Мне… тяжело – не каждый день уходишь от своей мечты и всего, на что потратит, фактически всю жизнь. Но впереди обязательно будет что-то другое.

[1] Tête de Moine – сорт швейцарского сыра, чья корочка зачастую имеет специфический аромат и называется «вонючей головой монаха»

Глава двадцать седьмая

– Это что-то очень важное, да? – Из недр моей кладовой Слава вытаскивает последний самый большой ящик. – «Набор юного химика»?

Я на секунду хмурюсь, пытаясь вспомнить, что там может быть. Боже, только недавно перевезла вещи, но в моменте полностью теряюсь. Но это точно не наборы для лабораторных экспериментов в домашних условиях и не микроскоп – у меня такого в жизни не было.

Слава прищуривается и сдвигает крышку.

Что там до меня доходит, когда под ней показывается тяжелый кожаный переплет фотоальбома. Неужели я его взяла? В каждый переезд свято верю, что отвожу его к родителям или на мусорку, но он все равно появляется как по мановению волшебной палочки.

– Это просто… – Наклоняюсь, чтобы вернуть крышку на место, но Слава прикрывает свое «сокровище» плечом, достает этого здоровенного уродца и начинает перебирать тяжелые картонные листы, красиво оформленные разными лентами, конфетти и плоскими бусами, на которые наклеены мои детские фотографии.

На мой взгляд, слишком пафосно. Да и кто в наше время так заморачивается ради пары десятков фото, которые даже никому не покажешь? Но мама сделала такие для нас с Лилей. Не сомневаюсь, что что-то похожее уже готовит и для Ксении и Андрея.

– Это ты, Би? – Слава широко улыбается, разглядывая фото, на котором мне чуть меньше года и я лежу в чем мать родила на красивом белом покрывале, изображая крайнее недовольство жизнью. – У тебя были щечки!

– Боже, закрой это немедленно! – закатываю глаза, и он снова мягко отводит мою руку.

Слава листает еще несколько страниц, находит мое самое «любимое» фото – в детском саду, где нас фотографировали и у меня на голове (практически безволосой) здоровенный бант, а я реву, как будто меня посадили перед объективом в разгар личной трагедии.

– А что случилось? – Дубровский, мягко закрывает альбом, замечает, что внутри еще несколько штук таких же и, довольно хмыкнув, берет все, поднимаясь на ноги. – Тебя какой-то мелкий пиздюк за косички дергал?

– Покажешь мне потом, где ты там увидел косички, – ворчу просто для дела. – Просто там были игрушки, с которыми мы фотографировались. Я очень хотела с куклой, моей любимой, а ее просто забрали и все, и дали мне… ну, ты сам видел что.

– Реквизит из фильма «Пять ночей с Фредди», – смеется Слава.

Точнее и не скажешь.

В воскресенье в одиннадцать утра мы занимаемся последней фазой «ползучей аннексии» – перетаскиваем из моей квартиры остатки моей жизни. Коробки с фотоальбомами, университетскими конспектами и всяким сентиментальным хламом.

Прошла неделя с тех пор, как я положила заявление на стол Орлова.

Неделя, которую я до сих пор осознаю, как сюрреалистический сон.

Странно, но понадобилось совсем не много времени, чтобы любимая мной башня NEXOR Motors с самым лучшим видом из окна, из моего второго дома, превратилась просто в… место. Шедевр архитектуры из стекла и бетона, и людей, которые с утра толпятся возле кофейных автоматов, а после обеда – возле кулеров с водой. Частью этого механизма я себя больше не ощущаю, скорее – деталью, которую скоро аккуратно выймут и заменят.

Если очень коротко, то практически ничего не изменилось: Резника увела служба безопасности, и хоть он вряд ли сядет в ближайшие месяцы и даже не в СИЗО (экономические преступления – отдельный вид разбирательств, совсем не быстрый). В офисе по этому поводу, конечно, ходят слухи, но в целом служба безопасности держит все под контролем, а копать дальше мне уже не интересно. Как сказал бы Форвард – все прошло в обстановке необходимой благопристойности.

Сам он, кстати, тоже не дает о себе знать, хотя не сказать, чтобы я сильно переживала по этому поводу. Для себя сделала мысленную пометку, что его просьба не удалять телефон, была скорее данью вежливости. Ну и возможно его попыткой держать внутри меня напоминание, как много в меня вложено – и как бездарно я всем этим распорядилась.

Я отрабатываю положенные две недели. Ввожу в курс дела Гречко – Орлов прислушался к моим аргументам и вернул обратно из «ссылки» в другой филиал. Скоро она сядет на мой «трон», но к своему удивлению, я совсем не чувствую ревности. Только облегчение, когда передаю ей пароли, контакты, стратегии, и с каждым отданным файлом чувствую, что поступаю правильно.

И еще бегаю на заседания «Синергии», хотя с Форвардом мы там не пересекаемся (не трудно догадаться, по чьей инициативе). И все чаще ловлю себя на мысли, что вот за всем этим – большими кабинетами, жаркими спорами, стратегиями государственного уровня, важными переговорами и подковерной возней – буду очень, очень скучать. Никак этот феномен для себя самой объяснить не могу – ну где я, а где – большая политика? И здесь меня тоже скоро заменят – Форвард пока не ткнул пальцем в подходящую кандидатуру, поэтому, на всякий случай, Гречко я в эти детали не посвящаю.

Но вся эта офисная и околополитическая жизнь, которая еще месяц назад казалась мне единственно возможной, теперь скорее просто фон. Размытый, нечеткий, как пейзаж за окном скоростного поезда. Потому что настоящая – здесь, в квартире номер девятнадцать, точнее, в квартирах девятнадцать и двадцать.

Вечер пятнциы и субботу мы провели с моими племянниками – Лилька снова сбежала на свидание, а Слава сказал, что одну им меня на растерзание не отдаст. И все прошло чудесно – моя сестра, сияющая, как новая копейка, и заметно посвежевшая, забрала их вчера около десяти, рассыпаясь в благодарностях и попутно строя мне взгляд «Ну что за красавчик!». Выходные прошли… шумно. Квартиру Славы, еще не до конца оправившуюся от завоевания моими баночками и украшениями, взяли штурмом два маленьких варвара: сначала построили форт из диванных подушек, потом залили весь пол кока-колой и на «десерт» устроили маленький потоп в ванной, который мы вовремя ликвидировали.

А Дубровский оказался идеальной нянькой.

У меня в телефоне осталась пара видео, как он, крайне сосредоточенный и немного невыспавшийся, сидит на полу и с абсолютно серьезным видом строит с Ксенией замок из «Лего», попутно объясняя ей основы сопромата.

– Ты вчера был великолепен, – говорю я, забирая у него из рук коробку и ставя ее в коридоре. – Ксения уже решила, что ты – ее новый любимый принц.

– А точно не дракон? – усмехается Слава, притягивая меня к себе. Он босиком, в одних спортивных штанах, домашний, уютный и уже официально мой. – Я Машку растил, так что отработал на ней все приемы воспитания.

– Например?

– Например, «метод кнута и кнута», – смеется он, целуя меня в макушку. – Она была мелкой оторвой. Кусалась.

Мы стоим в общем коридоре, между двумя нашими квартирами – двери в обоих распахнуты настежь. Здесь, на площадке – хаос из коробок, пакетов и какого-то непонятного хлама. Клянусь, я понятия не имею, откуда он взялся! Я никогда не страдала плюшкинством, а тем более совсем недавно переехала, но гора то, что нужно вывезти на мусорку, просто впечатляет.

Господи.

– Ну что, – Слава обнимает меня за талию, прижимая к себе, – последняя коробка переехала. Официально. Ты теперь живешь со мной.

– Похоже на то, – обвиваю его руками за шею, вдыхая запах, без которого теперь не представляю ни одно мое утро.

– Игорь будет через десять минут, – он мимолетно бросает взгляд на часы и целует меня в кончик носа, раздумывая, не стоит ли поцеловать еще.

Игорь – его друг, инженер-архитектор. Мы ждем его, чтобы обсудить самую безумную идею, которая только могла прийти в наши головы – объединить две квартиры.

И на эту тему уже неделю ведем то, что я называю «дебатами», а Дубровский – актом милой агрессии, потому что в итоге – и это совсем не специально – получается, как в той поговорке: «Мы подумали и я решила».

– Пройдемся еще раз по официально утвержденному плану? – заглядываю ему в глаза с самым ангельским выражением лица.

– По твоему плану, – клацает зубами в миллиметре от кончика моего носа. – Сносим к чертовой матери эту стену. – Он кивает на стену между нашими гостиными. – В твоей квартире – зона отдыха. Огромный диван, гигантская плазма, моя аудиосистема. И… библиотека.

Я приподнимаю брови, потому что про библиотеку разговоров не было, но эта идея моментально занимает мою голову.

– А с этого места поподробнее, Дубровский.

– Много полок, несколько вариантов освещения, газовый камин. Пара кресел мешков, чтобы разбавить градус пафоса и… очень большой, очень мягкий ковер из натуральной шерсти. Для… – Серебряные глаза наполняются тем, на что мое тело реагирует моментальным прилипанием к нему. – Ну, ты понимаешь, Би – для чтения.

– Ты невыносим, – закатываю глаза, давая ему прочертить дорожку поцелуев по моей скуле. В моей голове тут же появляются картинки того, что мы обязательно будем делать в этой библиотеке, и пальцы на ногах приятно нетерпеливо поджимаются. – Дубровский, я хочу идти покупать этот чертов ковер прямо сейчас.

– У нас план, – он все-таки держится в границах разума. Хотя его тело, упираясь и твердея прямо мне в живот, явно тоже не против прижать меня к любой плоской поверхности. – В моей остается спальня, кухня и гардеробная. Надо поменять кровать, как думаешь?

Он все-таки меня целует – глубоко, жадно, сбивая дыхание. Его поцелуи всегда обещают что-то горячее, запретное и на грани фола. Я тут же охотно ему отвечаю, забывая про инженера, коробки и весь остальной мир.

– А еще, – бормочет он, отрываясь от моих губ, чтобы поцеловать в шею, раз теперь у нас много места, сделаем мастерскую.

– Мастерскую? – Я мгновенно трезвею. – Какую еще мастерскую?

– Ну, небольшую, – он невинно хлопает ресницами. – Просто стол, пара станков, тиски…

–Дубровский, я требую вынести этот вопрос на семейное голосование. – Отшатываюсь в поддельном ужасе, пока Слава заливается смехом.

– Это не справедливо – у меня нет никаких шансов против тебя и твоего упрямства, Би! И чем тебе не нравится идея? Поставим фрезерный станок между книжными полками. Будешь читать мне вслух, пока я…

– Боюсь представить, что же такое мне придётся тебе читать, чтобы перекричать этот шум.

Он снова притягивает меня к себе, и мы хохочем, как два идиота, стоя посреди этого хаоса.

Мы – дома.

В этот момент раздается мелодичный дзынь лифта.

– Игорь, – Слава бросает взгляд на часы и крайне нехотя выпускает меня из объятий. Но ту же забрасывает руку мне на плечо. – Веди себя прилично, Би, и не ешь меня глазами. Нам нужны серьезные, взрослые решения, в конце концов.