Текст книги "Запрещенные слова. книга 2 (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 32 страниц)

– Я – сама серьезность, – соглашаюсь елейным тоном и в отместку уверенно и ощутимо щипаю его за бок.

Двери бесшумно разъезжаются.

Но на пороге стоит не Игорь.

На пороге стоит моя мать.

Она смотрит на нас. На меня – растрепанную, босую, в его футболке, коротких шортах и стянутых до самых щиколоток теплых толстых гольфах. На него – полуголого, с заметной щетиной и змеящимися по груди и рукам татуировками. На его руку, которая по-хозяйски лежит у меня на плече. На наш бардак в коридоре.

Секунда. Две. Три. Время растягивается в бесконечность молчания. Мы стоим, застыв, как фигуры в музее восковых фигур. Сцена под названием: «Приплыли».

Я вижу, как ее взгляд – острый, как скальпель – препарирует нас со славой без намека на хотя бы попытку понимания. Выражения ее лица трансформируется с космической скоростью – из удивленного становится бледно-серым, а потом – каменно-ледяным.

В конце концов, становится брезгливым, и мне инстинктивно хочется сделать шаг вперед, чтобы прикрыть собой Славу. Не делаю это только потому, что он тоже все видит и абсолютно понимает, и длинные пальцы на моем плече на секунду выразительно сжимаются – ему явно не нужно, чтобы за него, почти двухметрового, вступалась пигалица.

– Майя? Доброе… утро. – Голос моей матери похож на треск льда.

Я тяжело вздыхаю. Шумно, так, чтобы она точно услышала. Весь мой счастливый, ленивый воскресный мир рушится. Легко не будет. Я знала это, пятой точкой чувствовала, поэтому и не спешила их знакомить. Не потому, что хотела выбрать какой-то идеальный момент или заслужить ее одобрение – плевать вообще. Просто до последнего берегла Дубровского от знакомства с полной предубеждения женщиной.

– Мама. Привет. – Прижимаюсь к Славиному боку, нарочно. Потому что ей явно хочется, чтобы я превратилась в испуганную девочку и попыталась оправдываться. – Ты что тут делаешь? Почему без предупреждения?

Она уже приезжала – дважды. На новоселье, всей семьей. И через пару дней – по своей инициативе, потому что ей показалось, что в моей новой квартире слишком не хватает уюта и притащила – кто ее просил? – идиотские коврики в ванну. Я поблагодарила, но принципиально даже в руки не взяла, вместо этого предложив кому-то их передарить, потому что иначе они окажутся на мусорке.

– Я что – не могу приехать к дочери просто так? – Она смотрит на Славу как палач – на приговоренного, и изредка – на меня, со снисхождением и раздражением одновременно.

Почти уверена, что в ее картине мира, этого должно быть достаточно, чтобы мы отлипли друг от друга, и тот «маленький факт», что мне глубоко наплевать на ее «хотелки», мою мать злит не меньше, чем то, что я жмусь к подмышке татуированного, прессингованного полуголого парня.

– Мама, это Слава. – Игнорирую ее недовольство, твердо решив, что не дам ей навязать свои правила. – Слава, это моя мама, Раиса Петровна.

Дубровский, хоть его лица я в эту минуту не вижу, дружелюбно здоровается. Предлагает зайти на чай.

Я чуть сильнее сжимаю в пальцах его футболку на боку, прекрасно зная, что абсолютно не важно, что он скажет – даже если бы просто послал ее подальше – моя мать все равно будет смотреть на него вот так как уже смотрит. Словно он неприятное насекомое на ее идеально белой, отглаженной и только что выстеленной скатерти.

Его предложение она, ожидаемо, демонстративно оставляет без внимания.

Зато гору коробок между нашими квартирами изучает с дотошностью препарирующего лягушку начинающего хирурга.

– Майя, – цедит сквозь зубы, – я жду тебя в твоей квартире.

Она разворачивается и идет к моей двери.

Пару секунд смотрю ей вслед, чувствуя, как внутри закипает холодная, тихая ярость. И только потом перевожу взгляд на Славу – он выглядит как обычно, только немного озадачено трет подбородок.

– Слав, прости, что… – пытаюсь найти правильные слова, чтобы хоть как-нибудь сгладить ее хамское поведение.

– Би, да ладно тебе, – он дергает плечами, беззаботно улыбаясь и пихает руки в карманы брюк. – Я в курсе, что выгляжу как парень, которого родители охотнее сдадут в полиции, чем пустят в дом.

– Мне вообще плевать, что она думает.

– Вот поэтому, – Дубровский подвигается ближе и слегка ссутуливается, чтобы прижаться лбом к моему лбу, – не парься. И не ругайся из-за меня, ладно?

Я собираюсь сказать ему, что моя настройка «ругаться всегда» в мою мать вшита по-умолчанию, но вместо этого просто киваю и иду вслед за ней.

Она за порогом, разглядывает небольшой хаос в центре моей студии, который я собиралась убрать уже после визита Игоря. Для ее помешанного на чистоте и порядке мозга все это выглядит как сошествие всадников Апокалипсиса. Для нее это просто подарок – идеальная сцена для драмы под названием «Страшно неблагодарная дочь».

Я становлюсь в метре от нее, скрещиваю руки на груди и запускаю мысленный таймер – даю ей десять минуть, после которых – не важно, на какой ноте мы остановимся – она уйдет. Я не собираюсь тратить свои единственные выходные на ее истерику и неоправданные ожидания.

Дверь за мой спиной едва успевает закрыться, как мать тут же резко поворачивается на пятках и заряжает в меня громкое, как сирена:

– Ты с ума сошла?! – Ее крик бьет по ушам, рикошетом отскакивая от голых стен. – Ты в своем уме?!

Я морщусь, уже раздумывая, не стоит ли сократить время на таймере до пяти минут. Вряд ли ей нужно больше, чтобы облить меня и Славу помоями с ног до головы. С этой задачей моя мать справится секунд за тридцать.

– Кто это?! Что это за… за… – Она не может подобрать слов, задыхается от возмущения. – Он уголовник?! Он же весь… господи, в наколках!

– Это татуировки, – пытаюсь говорить спокойно, не поддаваясь на ее провокации. Объяснять разницу между тем и другим – задача неблагодарная, но я делаю это не для нее, а для нас. Ставлю галочку напротив пункта «ну, я хотя бы попыталась».

– Что?! Боже, Майя, он наркоман?! – Она, конечно, не слышит. Даже не пытается услышать. Начинает метаться по комнате и стук ее каблуков неприятно колотит по барабанным перепонкам. – Майя, я поверить не могу, что ты связалась с этим… отбросом!

– Ты либо немедленно сменишь тон, – чуть-чуть повышаю голос, – либо наш разговор продолжится в лифте. По дороге вниз.

– Я приехала… – Мать с шумом втягивает воздух через нос, пытаясь успокоиться, но скорее для вида, потому что в ее голосе все равно звучит неприятный надрыв. – Я приехала поговорить с тобой о Лиле! О том, что ты поощряешь ее роман с этим… нищебродом!

Я уже давно не удивляюсь ничему, что выходит из ее рта. Была уверена, что ошарашить меня чем-то новеньким у нее уже не получится, но – моя мать все-таки полна сюрпризов. Жаль, что неприятных.

– Нище… – Я кривлюсь, потому что такие словечки для меня хуже, ругательства. – Сергей – прекрасный человек, он настроен по отношению к Лиле максимально серьезно и очень ей нравится.

– Что он может ей предложить?!

– Больше чем ты, когда я перестану спонсировать твою красивую жизнь.

По глазам вижу, что она и не собиралась меня слушать, но такая «неслыханная грубость» заставляет ее на минуту споткнуться.

После той истории с Лилькиным аферистом, я заметно урезала ее финансирование, но полностью оставить ее существовать только на госпенсию не могу – у меня для этого есть множество личных причин, одна из которых называется «папа». В целом, можно смело сказать, что она ведет образ жизни, который многие просто не могут себе позволить, но все это – моя заслуга. Заслуга неблагодарной дочери, которой она никак не может простить, что на заре своей карьеры она отказалась отдавать ей все свои деньги.

– Если ты еще раз скажешь хоть что-то подобное, – предупреждаю заранее, видя, что она набирает полные легкие воздуха и очередной порции словесных помоев, – я больше не дам тебе ни копейки.

Она резко захлопывает рот. Дергает вверх дрожащий подбородок. В детстве меня это страшно пугало, а сейчас кажется смешным.

– Я хочу, – мать еле разжимает сведенным злостью челюсти, – чтобы ты, во-первых, перестала потакать фокусам твоей сестры, а во-вторых…

– Нет, – перебиваю. – Ничего из того, что ты хочешь, я делать не собираюсь. У нас с Лилей свои головы на плечах, мы как-то справимся без твоих планов на наши жизни.

Она смотрит на меня с таким отвращением, как будто я – таракан.

Я молчу. Стою, прислонившись к полке и даю ей выплеснуть яд.

По моим личным подсчетам, у нее на это примерно пара минут, после которых – досвидос.

Ее терпения хватает ненадолго – после короткой паузы несется лавина новых обвинений, претензий, упреков и оскорблений. По кругу. По кругу.

– …я не для того тебя растила, Майя! – Не для того… чтобы в итоге сошлась с каким-то ублюдком из наркоманского притона!

Щелчок.

Он просто звучит внутри моей головы, включая процесс моментальной заморозки.

– Рот закрой. – Говорю это тихо. Без крика.

Но достаточно холодно, чтобы бесконечная лавина несущейся из ее рта гадости, налетела на преграду.

– Что? – переспрашивает она, не веря своим ушам.

– Я сказала, – делаю шаг к ней, – закрой. Свой. Рот. Мама.

– Да как ты…

– Я СКАЗАЛА – ЗАКРОЙ РОТ! – рявкаю я. Так, что в окнах дребезжит стекло.

Она отшатывается. Впервые в жизни я на нее наорала. Не огрызнулась. Не попыталась вразумить, а заорала.

– Ты, – чеканю каждое слово, – не будешь. В моем доме. Оскорблять. Мужчину, которого я люблю. Ты меня хорошо услышала?

Первые секунды в ее глазах отражается шок, а потом – новая порция ярости, потому что она не была бы собой, если бы поняла с первого раза. О такой роскоши, как понять и не вмешиваться, я уже давно даже не мечатю.

– Любишь?! – Мать вскидывает руки. – Любишь кого, Майя?! Ему же… ему же… сколько? Нет еще и тридцати! Он вообще что-то знаете о том, как зарабатывать, содержать семью? Или ты просто взяла его как собачонку?! Слышала, это сейчас модно!

– Не тебе рассуждать о том, кто и кого должен содержать! – рявкаю еще раз, и теперь она все-таки замолкает. Ненадолго, конечно, но мне достаточно, чтобы ответить на ее очередную претензию открытой довольной улыбкой. – И ты почти угадала – ему действительно еще нет тридцати.

Ее лицо становится фиолетовым, губы мелко подрагивают.

– Ты просто с ума сошла… – На этот раз говорит тише, явно шокированная моим признанием и отсутствием стыда по этому поводу. – Посмотри на себя, Майя? На кого ты стала похожа? Ведешь себя как… как…

– Как кто, мам? – Подхожу еще ближе. – Как шлюха? Ты это хотела сказать? Давай, скажи – облегчи душу.

– Вместо того, чтобы развлекаться непонятно с кем – вспомнила бы о том, что Григорьев тебя уже который год ждет! – Пытается держать себя в руках, но все равно срывается. – Саша… такой хороший, порядочный человек. Умный образованный и без… ужаса на лице!

Я просто развожу руками, позволяя себе короткий смешок, потому что ни один разговор обо мне без упоминания Сашки не обходится. Она хватается за него как за спасательную соломинку. Как будто это я его бросила в шаге от алтаря, и как будто это я десять лет преспокойно была замужем и рожала детей, пока он хранил верность и вздыхал.

Каким образом и когда в ее голове случился такой перевертыш – мне уже абсолютно все равно.

– О, так ты хочешь поговорить о Саше? – Я немного кривляюсь, когда делаю вид, что мне нужно ее согласие, чтобы продолжить. Но на самом деле уже просто устала от ее вечных попыток манипулировать. – О бедном-несчастном порядочном Саше? Так я тебе расскажу! Он снова живет с Юлей. Со своей алкоголичкой-женой, которая наставляла ему рога с моим начальником. Они забрали заявление на развод, потому что твой замечательный Григорьев, который так верно ждет меня десять лет, решил еще немного побыть женатым. Наверное, еще лет десять. И конечно же, из заботы обо мне – дает мне время все взвесить!

Она растерянно моргает – мои слова стали для нее открытием, хотя обычно все эти вещи моя мать странным образом узнает почти что раньше всех, как говорится – еще до того, как об этом объявят по телевизору.

Эта новость даже ненадолго затыкает ей рот.

И я, пользуясь моментом, продолжаю. Хочу наконец поставить точку и в этой истории.

– Хочешь правду, мам? Я вот прямо сейчас готова расцеловать Юльку в обе щеки! Вынести ей воооот такую благодарность за то, что она, блять, его забрала! – Раскидываю руки на максимальную ширину. – Сашка – прекрасный, замечательный друг. Но он – хуевый мужчина! Абсолютно бесхребетный и не способный взять ответственность хотя бы за свою собственную жизнь! Этого ты хотела для меня?! Чтобы я всю жизнь тащила на себе инфантильного, неспособного принять решение мужика?!

Я замолкаю, чувствую во рту неприятный горький привкус.

Я люблю Сашку… по-своему, но все, что я только что сказала – чистая правда. Наверное, и раньше так думала, просто боялась признаться себе в том, что могла влюбиться в такого человека.

И если разобраться, то сразу понятно, почему моя мать так в него вцепилась. Они всегда прекрасно ладили, потому что Сашка не конфликтовал, старался «сгладить углы», хотя на самом деле просто делал как она хотела, лишь бы открыто не конфликтовать. С этой точки зрения он, конечно, был бы ей максимально удобен.

– Я хочу, чтобы рядом со мной был нормальный мужик, мам, понимаешь? – «А не твой послушный зайчик». – За которым – как за каменной стеной, который как скала, как броня.

Мои слова явно как град на ее голову.

– Ну что? – говорю уже спокойнее, холоднее. – Аргументы кончились?

Она просто смотрит.

– Тогда будем считать, что это был последний раз.

– Что «последний раз»? – еле-еле выдавливает.

– Последний раз, когда ты приехала без приглашения. Последний раз, когда ты пыталась указывать мне, как жить, с кем спать и что чувствовать. Последний раз, когда ты оскорбляла мой выбор. Вот здесь – точка. Мы закончили, мам.

– Боже, Майя! – В ее голосе дребезжат слезы. Наверное, я плохая дочь, но они меня совершенно не трогают. Сколько я ревела из-за нее – нереальное число. И она ни разу даже не попыталась извиниться. Ни разу не признала, что была не права. – Да что закончили-то? Я же о тебе думаю!

– Мы закончили твои истерики и мои оправдания. Твою «заботу» и мое «терпение». Я люблю тебя, мам, свою спокойную жизнь я люблю больше. А еще я очень сильно люблю его. И я не позволю тебе разрушить все это разрушить.

– Майя… – Она пытается что-то сказать.

– У тебя есть выбор, – прерываю я. – Очень простой, но сделать его придется прямо сейчас. Ты либо принимаешь все это, учишься уважать Славу и держать при себе свои никому не нужные комментарии и совершенно дикие представления о жизни. И мы… пробуем общаться, как взрослые люди. Либо, – делаю выразительную паузу и киваю в сторону двери, – ты уходишь. И больше не приезжаешь и не звонишь, и забываешь о том, что у тебя есть еще одна дочь.

Хотя такими темпами – Лилю она тоже потеряет в самое ближайшее время.

– Выбор за тобой, мам.

Она обжигает меня полным шока, обиды и гнева взглядом.

Ищет, за что бы еще зацепиться, но цепляться больше не за что.

Медленно сжимает в кулаках ручку сумки, вдергивая подбородок в своей фирменной манере.

Я мысленно вздыхаю – она еще ничего не сказала, но я в принципе прекрасно понимаю, что это значит. Иллюзий насчет ее выбора у меня в принципе не было, хотя в глубине души хотелось верить, что мы не разосремся… вот так. Семья для меня очень много значит, но, наверное, пришло время создавать новую, свою.

– Когда с тебя спадут розовые очки, Майя, и понадобится плечо, чтобы поплакаться… Ты еще прибежишь. Плакаться. И говорить, как я была права.

– Нет, мам, – говорю я, провожая ее взглядом до двери. – Не прибегу.

Она выходит на площадку, неся впереди себя свое фирменное выражение лица, как будто она – единственный человек в нашей семье, который знает как жить правильно, а мы все – просто неблагодарные нахлебники.

В этот момент снова раздается дзынь лифта.

Мать шарахается от дверей, как от чумы. Из лифта выходит высокий, приятный мужчина лет тридцати, с тубусом в руках – очевидно, Игорь. С удивлением смотрит на разъяренную женщину, потом – на меня, стоящую в дверях пустой квартиры.

– Э-э-э… – тянет слегка задумчиво, потому что мизансцена не меняется даже спустя несколько секунд. – Я не вовремя?

– Все в порядке. – Ему улыбаюсь приветливо, мать провожаю сухим безразличием.

Она скрывается в кабинке и за миг до того, как двери сдвигаются, мне кажется, что я замечаю на ее лице растерянность. Но даже если не показалось – это не имеет никакого значения.

Слава выходит навстречу приятелю, они пожимают руки. Представляет нас другу-другу и все тягостные мысли моментально смывает его легким, но теплым: «Это моя Майя».

Я прижимаюсь к его боку, обнимаю за талию и, набрав в грудь побольше воздуха, начинаю с самого главного…

Глава двадцать восьмая

Я пробегаю взглядом по строчкам идеально составленного по своей формулировке документа – грамматику (хотя с ней тоже все в порядке) дополнительно перепроверит Маша.

Но я все равно вылизываю эту записку до блеска, хотя она для внутреннего пользования и дальше этой башни точно не выйдет.

Просто тяну время, потому что это – теперь уже совершенно официально – последний мой документ в NEXOR Motors.

До конца рабочего дня пятницы осталось десять минут.

Ровно столько же, сколько осталось до конца моего последнего рабочего дня.

Две недели, за которые я буквально полностью «переучила» Гречко под новый формат, пролетели… слишком быстро.

Но… пора детка, это не может продолжаться вечно.

Я захлопываю крышку ноутбука и в последнем акте педантизма поправляю его так, чтобы лежал строго параллельно нижнему краю стола.

Поднимаюсь, выныривая из удобных офисных туфлей в ботильоны на высоких каблуках. Немного дико, что «сменку» сегодня я тоже уношу с собой.

Набрасываю пальто, поправляю прическу и, подумав, наношу на губы немного лечебного бальзама, уделяя внимание маленькой ранке на нижней губе – следу того, что даже мой максимально нежный «брутальный байкер» иногда заводится… с пол-оборота.

Трогаю это маленькое пятнышко пальцами, улыбаюсь и в голове уже зреет коварный план, как довести его до такого состояния еще разок – эта его сторона, оказывается, очень даже…

К щекам приливает румянец.

Еще раз окидываю кабинет взглядом.

Идеальный порядок. Стол пуст. Все дела переданы Гречко, инструкции оставлены, проекты закрыты. Моя миссия здесь окончена. Я отрабатывала на благо нашего автопрома честно, методично, как хорошо отлаженный механизм, которым, по сути, и была.

Вспоминаю, как стояла перед этим окном сотни раз, иногда – уставшая, иногда – разбитая. Смотрела на город внизу, как на свою добычу, и думала, что когда взберусь на свой Эверест, то выше окажутся только звезды.

Если быть до конца честно, то какой-то острой боли я не чувствую. Возможно, потому что мой «уход» затянулся на несколько недель и у моей психики было время приспособиться к неизбежному, выработать противоядие от тоски. Осталось только ощущение легкой растерянности. Как будто я изо всех сил бежала марафон, вложив в этот бег всю свою жизнь, и вот сейчас, пересекая финишную черту, я вдруг поняла, что бежала не в ту сторону.

– Майя Валентиновна?

Я оборачиваюсь. В дверях, с глазами на мокром месте, мнется Маша.

– Вы… уже все?

– Все, Маш, – мягко улыбаюсь.

Беру со стола единственное, что осталось – свою сумку – и иду к двери.

– Я без вас тут точно пропаду, – всхлипывает моя помощница, в которой, по закону подлости, именно в последний месяц у нас, наконец, наладилось идеальное взаимодействие. Без вас тут ничего не будет работать.

– Будет, Маша. – Подмигиваю, чтобы она окончательно не расклеилась. И чтобы не расклеиться самой. – Гречко – прекрасный человек, вы с ней найдете прекрасно поладите.

Она начинает выразительно сопеть, достает из кармана мятую и всю в следах туши салфетку и отчаянно трет глаза.

Я быстро ретируюсь к выходу, заставляя себя не оборачиваться, потому что в носу начинает предательски пощипывать.

В холле пустынно. Когда сдаю на пункте пропуска свою пластиковую карту, вместе с ней с меня как будто слетает «Майя Франковская – важная персона», и остается просто женщина в деловом костюме, у которой, между прочим, сегодня дома целый любимый именник!

Толкаю тяжелую стеклянную дверь и выхожу на улицу, глотая холодный воздух последних деньков октября.

Сегодня я никуда не спешу, так что даже в пробках стою почти с удовольствием.

Мы со Славой, после небольшого обсуждения, пришли к выводу, что праздновать его двадцать девять будем в два этапа – завтра в маленьком семейном ресторане с его приятелями и сестрой, а сегодня – дома, только вдвоем. И мой именинник настоял, что готовить будет сам, так что мы договорись «съехаться» к шести, чтобы он успел купить по дороге все необходимое. Дубровский секретничает, так и не раскрыв, какими деликатесами собирается баловать меня на свой День Рождения.

У меня сегодня только одна остановка по пути домой – возле кондитерской, о существовании которой я узнала примерно полгода назад и на сладкие шедевры из которой благополучно пускаю слюни почти в каждой их сторис. Теперь появился повод заказать что-то для себя.

Внутри сладко пахнет ванилью, корицей и шоколадом.

В ответ на звякание дверного колокольчика, девушка за прилавком начинает широко мне улыбаться. Мои губы непроизвольно растягиваются в ответ – когда неделю назад пришла сюда со своей «странной идеей», мы потратили примерно час, пытаясь нарисовать примерный эскиз, а потом я еще дважды согласовывала его в переписке с кондитером.

Она достает из холодильника маленькую стильную черную коробочку и с таким же любопытством заглядывает внутрь, когда снимаю крышку.

Это тортик-бенто, и сверху на черной бархатной глазури сидит – сидящий на байке крохотный карамельный шершень. Невероятно милый и немного смешной, но сделанный настолько детально, насколько это вообще возможно сделать с помощью всего лишь кондитерских инструментов. невероятно милый карамельный шершень. Композиция одновременно и немного дерзкая, и немного мультяшная. Я нарочно не хотела никаких надписей – ни признаний, ни смешных посланий. Все это я лучше скажу ему потом – за столом, в постели, рано утром…

– Черный бархат с вишней, как вы и просили, – щебечет девушка. И добавляет: – Надеюсь, имениннику понравится.

– Я тоже, – посмеиваюсь, воображая лицо Славы, когда он это увидит.

У меня больше нет работы и планов на жизнь, я пока смутно представляю, как переживу понедельник без привычного подъема на работу, но… у меня есть куда и к кому спешить вот с такими глупостями.

На парковке на удивление пусто, хотя в пятницу вечером такая толчея, что я пару раз ловила «зайцев» на своем парковочном месте. Обращаю внимание на соседнее – Дубровского. Его «Патриота» нет. Подхватываю драгоценную коробку с тортом и прижимаю ее к груди, как бесценное сокровище. Несмотря ни на что, сегодняшний день ощущается на пике счастья.

Я успеваю сделать пару гулких шагов по бетону, когда мое внимание привлекает длинная тень, появляющаяся из-за массивной бетонной колонны. Наверное, мне просто до смерти не хочется верить, что это может быть он, поэтому успеваю сделать еще пару шагов. Прежде чем узнаю знакомые черты и резко останавливаюсь. Так сильно сжимаю ключи в ладони, что неприятно ноют суставы.

Резник.

Я не испугана. По крайней мере, не сразу. Скорее, ошеломлена. Преступления такого рода расследуются обычно долго, муторно и за них точно не сажают в СИЗО, но я была уверена, что в тот раз – в кабинете Орлова – мы виделись в последний раз в жизни. Мне и в голову не могло прийти, что он заявится сам практически ко мне домой.

Выглядит Резник ужасно. Совершенно не так, как тот лощеный, безупречный мужчина, которого я когда-то впервые увидела на общем собрании, где нам представили его как нового генерального. На нем простые джинсы, свитер, но туфли грязные и сам он выглядит каким-то заметно помятым. Щетина потеряла даже намек на ухоженность, лицо – серое, одутловатое. Взгляд налитый кровью. Если бы зомби могли существовать в реальности, то выглядели бы примерно так.

– Привет, Франковская. – Голос у него хриплый, неприятно прокуренный и режет слух как наждачная бумага.

Я прижимаю торт к груди. Инстинктивно делаю шаг назад, чувствуя, как внутри нарастает обоснованная тревога. Он явно не в себе.

– Владимир Эдуардович, – стараюсь, чтобы голос звучал ровно – не хочу дать этому ублюдку повод думать, что меня можно запугать вот такими «неожиданными визитами». Но все равно оглядываю парковку в надежде позвать на помощь. Как назло – ни единой живой души. – Не помню, чтобы приглашала вас в гости.

– А я как Винни-Пух – прихожу сам. – Резник кривляется и делает пару шагов навстречу.

Мои ноги врастают в бетон почти буквально.

Что-то в его взгляде заставляет меня покрыться гусиной кожей, ощущения от которой под одеждой такие, словно на мне вдруг вырос миллиард маленьких иголочек.

– У меня тут вдруг образовалось очень много лишнего времени… Ну, ты ведь в курсе, по какой причине, да? – Резник делает жест рукой, который похож на какой-то неправильный взмах волшебной палочкой.

Почему-то не могу отделаться от мысли, что в эту минуту он произносит что-то вроде «Авада Кедавра!» и это заставляет рот дернуться от нервного смешка. Резник фиксирует. Его и без того красный взгляд наполняется кровью по самое «горлышко».

Я понимаю, что пытаться объяснить ему, что это всего лишь моя естественная реакция на страх, совершенно бессмысленно. Поэтому делаю аккуратный шаг назад. Он сейчас ведет себя как бешенная псина, а значит, лучше воздержаться от резких движений.

– Так воооот… – Он намеренно растягивает слова, прекрасно видя, как они на меня действуют. Как меня потряхивает от затянувшейся преамбулы перед вынесением приговора. – Кажется, ты задолжала мне один маленький разговор по душам.

Он вопросительно поднимает брови.

Лицо, которое когда-то казалось мне красивым и элегантным, на моих глазах трансформируется в уродливую маску безумца.

– Я думаю, тебе лучше уйти, – стараюсь держать интонацию ровной и холодной, без прекоса в какие-либо эмоции. Он на взводе – катализатором может послужить абсолютно любое движение или слово. Я бы вообще отмалчивалась по максимуму, но интуиция подсказывает, что от этого тоже не будет легче. – Разговаривать нам не о чем, Резник.

– Да ну? – Он делает резкий, почти змеиный выпад вперед, внезапно почти что нависая надо мной всей своей тушей. Резник, конечно, не Дубровский в плане роста, но он все равно здоровый и коренастый, и чтобы меня «выключить» ему хватит одного крепкого удара. – А я думаю, что у нас есть много интересных тем для разговора. Например, как ты вышла на Людку. Или, еще лучше – как ты умудряешься отсасывать папашке и сынку, что они оба за тебя жопу готовы порвать, а?!

Он повышает голос.

Я стараюсь держаться прямо, но на чертовой парковке никого нет, и даже если я сорву легкие и голосовые связки, пытаясь позвать кого-то на помощь, снаружи меня все равно никто не услышит.

– Тебе лучше уйти. – Понимаю, насколько жалко выгляжу, как попугай повторяя одно и тоже, но что еще я могу сказать? Не объяснять же ему, что во всех своих бедах виноват он сам?

– Ну и что ты для него сделала, целомудренная моя? – Резник трогает мое лицо густым противным запахом сигарет и пота. Алкоголем от него, к счастью, не пахнет. Страшно представить, что каким бы он был, если бы «отшлифовал» свое бешенство сорокоградусным «полиролем». – Что просят важные хуи в обмен на то, чтобы натравить на меня всю армию ебучих законников, а?

– Ты сам натравили на себя закон, Резник, когда решил заработать денег на людях, котторые…

– Ой, да заткнись ты! – рявкает он, и я инстинктивно – или, скорее, судорожно – обеими руками прижимаю к груди коробку с тортом. – Это просто ебучий бизнес! Все так делают! Потому что не у каждого, увы, есть золотая пизда, которой можно выторговать себя местечко поуютнее!

Он взмахивает рукой – и я инстинктивно жмурюсь.

Не уверена, что он действительно собирался меня ударить, но, когда разлепляю веки, замечаю на побагровевшей роже следы триумфа. Ему нравится, что я боюсь.

– Ты мне жизнь, сломала, сука, – цедит по словам, нависая надо мной сильнее и сильнее. – Из-за тебя, блядина, я теперь без карьеры, без перспектив, сижу под подпиской и с арестованными счетами! Я даже поссать не могу без того, чтобы кто-то не увидел в этом попытку «уйти от ответственности»! Цирк, блять!

Его запах буквально сбивает с ног.

Пячусь назад, пока с ужасом не осознаю, что прижимаюсь спиной к холодному корпусу своей машины. Я в ловушке. Осознание, насколько я, в сущности, меньше и слабее его, прошибает новой порцией липкого пота за воротником.

Достучаться до его голоса разума нереально.

Сбежать – тоже.

В этот момент Резник хватает меня за лицо. Здоровенная потная лапа обхватывает подбородок, сжимая челюсть так, что боль простреливает через нос в лобную долю. Пальцы грубо впиваются и царапают кожу, а у меня от страха горло перемыкает невидимой пленкой немоты.

– Я мог бы тебя уничтожить, – шипит прямо мне в лицо, и я задерживаю дыхание, чтобы не отравиться. – Мог сделать так, чтобы от твоей драгоценной репутации осталось бы одно единственное слово – шлю-ха! Мог сделать так, чтобы ты до конца жизни работала на заправке! Я был крайне добр к тебе, сука, и что же взамен? А?!

Он трясет мою голову словно погремушку.

Я пытаюсь держаться, но мир перед глазами превращается в кашу.

В какой именно момент разжимаются пальцы – не понимаю. Просто сначала чувствую странную пустоту в груди, а потом слышу тихий влажный стук. Резник тоже обращает на него внимание, останавливает экзекуцию и, не разжимая пальцев на моей челюсти, делает шаг назад.

Между нами на сером бетонном полу – пятно черно-красной глазури, грязные брызги шоколада и бесформенные куски бисквита.

Мне так больно, что ощущение хватки Резника не идет с этим ни в какое сравнение.

Всхлипываю, чувствуя, как глаза наполнятся слезами.

– Я тебя ненавижу, – говорю, забыв о том, чего мне может это стоить. – Ты просто… жалок, Резник.

Его глаза распахиваются синхронно со ртом, из-за чего лицо становится нелепым и глупым одновременно. Это настолько ничтожное зрелище, что изнутри рвется издевательский смех.

– Ты даже не мужчин, Резник, – меня несет, я знаю, но он… он испортил все, снова. И мой чудесный торт. – Ты просто… смешное, беспомощное ничтожество.

Я знаю – вижу – как выражение его лица трансформируется в принятое за секунду решение меня уничтожить. Но почему-то все равно не боюсь и не защищаюсь.

Просто закрываю глаза, готовясь к удару.

И… слышу звук.

Звук не вылетевшей из моего тела жизни, а тормозов – резкий, визжащий разрывающий тишину парковки. Звук мощной, тяжелой машины, которая заезжает на парковку слишком быстро. На периферии сознания вспыхивает: «Я же его знаю, точно знаю…»