Текст книги "Запрещенные слова. книга 2 (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 32 страниц)

В этом наши с ним опасения синхронно совпадают.

– Я думаю, там достаточно информации, которую, при желании, можно легко проверить.

– Хорошо, но что же вы от меня хотите, Майя?

– Я не следователь, Павел Дмитриевич, и совершенно ничего в этом не смыслю, и знакомых, которые могли бы помочь мне разобраться, у меня тоже нет. Но мне кажется, что речь идет не просто об отмывании денег. Это похоже на… плату за услуги.

– Корпоративный шпионаж, – не миндальничает Форвард.

– Я подозреваю, что он сливал им информацию тогда. И у меня есть все основания полагать, что он делает то же самое прямо сейчас. Насколько глубоко и что именно – я не знаю. Это только мои предположения – не факт, что они обоснованные, но, если Резник действительно замарал руки – я хочу вывести его на чистую воду. Сделать «прощальный подарок» за все, что он мне задолжал.

На этот раз наши взгляды перекрещиваются. Острота в его глазах превращается в режущий холод.

Он, конечно, прекрасно понимает, что речь идет не только о моих обидах.

Озвучивать еще одну «косвенно пострадавшую сторону» нет необходимости – чего-чего, а проницательности Форварду не занимать.

Он продолжает разглядывать флешку, как спящую змею.

– То есть вариант позволить NEXOR Motors разбираться с вопросом самостоятельно, вы не рассматриваете?

– Нет. – Мой ответ более чем категоричен. Молчать и покрывать эту гниду я точно не собираюсь. Даже если это в бОльшей степени моя личная вендетта. – Я не позволю этой крысе и дальше жрать наш корабль изнутри.

Форвард кивает, медленно протягивает руку и забирает флешку. Прячет ее во внутренний карман пиджака.

– Вам достаточно было просто попросить, Майя, – наконец, сознается. – Я бы сделал это для вас просто так, вне зависимости от подоплеки и личных мотивов. Но… у меня будет просьба взамен.

– Я не передумаю, Павел Дмитриевич.

– Я настолько предсказуем? – Впервые за весь вечер наблюдаю на его лице усталость.

– Нет, просто это я слишком большого мнения о своей уникальности и незаменимости, – спешу перевести все в шутку.

– Просто пообещайте мне, что еще раз все обдумаете, – не отступает он, даже когда я поднимаюсь из-за стола. – Вы слишком талантливы, чтобы закапывать себя в каком-то среднестатистическом офисе.

Я мотаю головой, благодарю его за любую информацию, какую он сможет вытащить с флешки и убегаю. Почти буквально, потому что он не был бы Великим Форвардом, если бы не умел ломать сопротивление людей и заставлять их делать так, как ему нужно.

Я возвращаюсь домой, точнее, возвращаюсь к нему, примерно через час, потому что приходится поймать как специально развешенные именно для меня все до единого красные светофоры.

Так странно открывать дверь квартиры Славы его ключом – и не ощущать это так, будто делаю что-то неправильное. Мы провели здесь всего лишь часть субботы, воскресенье и сегодняшнее утро, но она ощущается больше «моей» чем моя собственная, через стенку.

Когда выскальзываю из душа – нарочно взяла его гель, чтобы пахнуть точно так же – на экране телефона висит сообщение от Дубровского: пишет, что задерживается дольше, чем рассчитывал. Чтобы не ждала его и ложилась спать.

Я, мысленно – а может и не только мысленно – насупив брови, отвечаю, что вообще-то обещала ему ужин, и дождусь в любом случае.

Его холодильник, в отличие от моего, забит едой – правильной. Даже нет полуфабрикатов, так что даже если бы у меня были сомнения насчет его оптимизма на тему готовки, теперь они полностью растворились. Хотя я ничего такого и близко не думала – у Дубровского, как научила жизнь, слова с делом никогда не расходятся.

Секунду подумав, достаю куриную грудку (она уже старательно отбита и замаринована), спаржу и помидоры. Я не кулинар, но сегодня у меня определенно есть вдохновение.

Ужин получается простой, без изысков – мясо, паста, салат со свежими и запеченными овощами. Готовлю посуду, чтобы, когда приедет Слава – осталось только разложить по тарелкам.

Разглядываю его кухню – и в груди приятно щемит.

Господи, я как будто делаю самую естественную вещь на свете – жду с работы своего мужика. Наверняка приедет задёрганный, уставший, возможно даже взъерошенный. Воображаю, как он будет пахнуть – и с тоской бросаю взгляд на часы, не зная, чего хочу больше – поторопить стрелки или чтобы у Славы на полигоне все, наконец, сложилось.

Но он возвращается действительно поздно – я устраиваюсь в кресле, и даже успеваю задремать. Но на щелкнувшую в одиннадцатом часу дверь, реагирую очень чутко – слышу, как проворачивается замок, моргаю и вскакиваю на ноги, пытаясь разогнать дремоту.

Дубровский стоит в пороге – уставший, взъерошенный, пахнущий холодным ноябрьским ветром. До безумия, до боли в сердце одурительно красивущий. Настоящий великан. Только с цветами. Разглядываю букет желтых и белых кустовых хризантем, снова купленный у какой-то старушки, потому что завернут в выдернутые из глянцевого журнала листы.

Я безумно счастлива, что он не носит мне пафосные букеты из салонов.

Я безумно счастлива, что он не делает ничего «по канону».

– Би, черт, прости… – говорит вместо приветствия чуть охрипшим от усталости голосом. Протягивает мне букет, стаскивает тяжелые ботинки, куртку.

Я зарываюсь носом в припорошенные дождем цветы, вдыхаю их горьковатый аромат – и в глазах щиплет от счастья. Но реветь я себе все равно запрещаю, даже если это исключительно по офигенному поводу.

– А я приготовила ужин, – смотрю на него, прикрываясь букетом.

– Ты похожа на мамонтенка из мультика, – широко улыбается Дубровский. По движению плеч вижу, как выдохнул – медленно, но с явным облегчением. Смотрит на меня с такой нежностью, что перехватывает дыхание. – Пиздец как боялся, что приеду – а тебя нет.

– Я тут сидела как прибитая, ты что. – Чувствую, как краснею, пока разглядываю цветы. На глянцевых гладких, местами мокрых страницах – обрывки рекламы. Господи. – Слав, это намек?

Мы оба разглядываем картинки секс-игрушек для взрослых девочек.

Дубровский трет штангу в брови, начинает трястись от едва сдерживаемого смеха.

– Би, я в целом не против заиметь парочку, но надеюсь, что в ближайшее время тебе будет достаточно меня.

– Даже не сомневаюсь, – переступаю с ноги на ногу, краснея как маленькая. Но даже это смущение ощущается супер-комфортно и правильно. – Я сегодня целый день вспоминала… гммм… твое усердие.

Серебряный взгляд моментально наполняется очевидным желанием.

Слава делает шаг ко мне.

Я делаю шаг навстречу.

Но дойти не успеваю, потому что он преодолевает оставшееся расстояние в одно движение и сгребает меня в охапку.

Цветы летят на пол. Рядом с грохотом падает его рюкзак.

Слава поднимает меня на руки, мои ноги в ответ обхватывают его талию.

Максимально естественно.

– Думал о тебе весь день, – выдыхает мне в губы, и мое «я тоже…» тонет в его поцелуе.

Целует так, как будто не видел вечность.

Как будто боится, что растаю как мираж, а я тоже боюсь – и поэтому отвечаю так же пылко и влажно. Сейчас его губы грубоватые, требовательные, со вкусом кофе и табака.

Язык вторгается в мой рот, властный, подчиняющий, не оставляющий ни единого шанса на сопротивление. Стальной шарик влажно скользит по моему языку, и это настолько интимно, что из моего горла рвется очевидно выпрашивающий большего стон.

Впиваюсь пальцами в его плечи, в плотную ткань его толстовки.

Я скучала. Боже, как же я скучала. Один день. Всего один день, а я изголодалась по нему как будто прошел год.

– Чуть не ёбнулся на этом полигоне, – бормочет Дубровский, отрываясь от моих губ, чтобы впиться ими в мою шею, в ключицу. Короткая щетина царапает кожу, выживая из меня новую порцию стонов в ответ на приятную долгожданную боль.

Пытаюсь сказать, что мои мысли были примерно такими же, но он снова затыкает мой рот поцелуем.

Его руки – везде. Одна забирается под свитер, гладит голую кожу, выуживая мурашки и всхлипы, другая – крепче сжимает ягодицы. Потом настойчиво тянет свитер вверх, я послушно стаскиваю его через голову, комкаю и бросаю куда придется. Длинные, все еще прохладные пальцы скользят по лифчику, находят грудь. Сжимают соски сквозь тонкую ткань, поглаживают. Хорошо, что Дубровский уверенно держит меня в руках, потому что у меня даже от этой ласки подкашиваются ноги.

– Слава… ужин… – лепечу я, когда он дает мне секунду на вдох. Хотя, по правде говоря, ужинать сейчас я хочу меньше всего.

– Хочу тебя, Би, – говорит вместо ответа. – Лопну просто, если не трахну.

Мы на секунду снова отрываемся друг от друга. Он продолжает ласкать мою грудь, дразняще изредка запуская пальцы под ткань. Я выразительно ёрзаю – Слава выразительно коварно, как дьявол, прищуривается.

– Би… – губы прижимаются к моим, но не целуют, просто ловят дыхание. Я как зеркало, делаю тоже самое. Меня от его запаха и вкуса просто ведет и плавит. – Давай договоримся – дома ты ходишь без этой штуки, ладно?

– С какими-то грязными намерениями это предлагаешь? – Пока он не ответил – спускаю бретели по плечам.

– С очень… – Его пальцы находят застежку бюстгальтера и одним щелчком с ней справляются. Белый клочок ткани так же отлетает в сторону. – С очень грязными намерениями, Би.

Я остаюсь перед ним голая до пояса. Стыд? Какой, к черту, стыд. Перед ним – нет. Вижу, как он сглатывает. Как его взгляд прикипает к моим соскам, которые затвердели от холода и возбуждения.

Он наклоняется и берет один сосок в рот. Горячий, влажный язык скользит, лижет, как будто нарочно смачивая кожу чуть-чуть сильнее, чем нужно. Когда прихватывает нежную кожу зубами – вскрикиваю, царапаю пальцами короткий ёжик волос у него на затылке. Он отрывается от одной груди и припадает к другой, посасывая, дразня, доводя меня до исступления, пока уверенно разворачивается в сторону ванны.

Вваливается внутрь, дверь остается распахнутой. Загорается невидимый тусклый, мягкий свет. Слава не ставит меня на пол – сразу прижимает спиной к холодной, кафельной стене перегороженной матовым серым стеклом душевой зоны. Снова целует шею, покусывает ключицы, пальцами мнет грудь.

Наверное, срабатывает какой-то невидимый датчик, потому что в эту минуту на нас сверху обрушивается поток воды. Сначала слегка прохладный, но никто из нас не обращает внимания – и это точно не повод останавливаться.

Слава упирает колено в стену, ссаживает меня и поднимает руки, давая мне стащить с него верх. Я, как всегда, на мгновение замираю, когда взгляд падает на татуированные широкие плечи, на выразительно проступающие под кожей мышцы. Вода оживляет рисунки и кажется, что они скользят по его коже.

Противозаконно быть таким охуенным, Дубровский…

– Прикинь, Би, – он ловит мой взгляд, забрасывает мои руки себе на плечи, – весь день этот гребаный датчик снова и снова давал сбой, а у меня член стоял примерно… всегда.

– Ай-ай-ай, Вячеслав Павлович, – игриво царапаю его плечо, как будто отчитывая, но на самом деле краснея от острого удовольствия, – какое безответственное отношение к работе.

Он коварно усмехается, ставит меня на пол, расстегивает почти невидимую молнию на моих браках и стаскивает их вместе с трусиками. Опускается на одно колено, чтобы спустить дальше по ногам.

Я остаюсь перед ним абсолютно голой.

Не стесняюсь ни капли – наоборот, развожу колени, когда ладонь многозначительно и пошло скользит по внутренне стороне бедра. Даю ему больше пространства, чтобы трогать. Закусываю губы, когда пальцы находят складки – поглаживают сверху, размазывая влагу. Только когда Дубровский нарочно растягивает ласку, начинаю покачиваться вперед, чтобы сделать контакт плотнее.

Он задирает голову, серебряный взгляд наполнен возбуждением и одобрением.

Я не уверена произношу ли это вслух, но мое «хочу тебя…» заставляет его подняться и щелкнуть пряжкой ремня.

Смотрю, как безумно сексуально стаскивает джинсы вместе с боксерами.

Ладонь сама ложится на короткую светлую дорожку, стекающую вниз по животу, обхватывает его напряженный пульсирующий член. В голове – уйма картинок о том, как я брала его в рот и как мне снова остро хочется ощутить вкус на губах, но мы оба слишком разгоряченные для таких игр.

Слава снова подхватывает меня на руки, горячая, бархатная головка упирается в мой вход – готовый, молящий.

Он толкается одним мощным, глубоким движением.

До самого основания.

Я кричу ему в рот, чувствуя ответный негромкий стон.

Первые движения – пробующие, тянущие. Он всегда сначала дает мне привыкнуть, и только потом начинается двигаться «по-взрослому» – быстро, почти грубо. Бедра с силой бьются об мои.

Шлепающий влажный звук разносится по маленькой ванной, оглушая и моментально доводя до предела.

– Черт, Би… – стонет Слава, прижимаясь лбом к моему. Мы оба мокрые от пара и пота. – Я… блять… я сейчас…

Я шепчу что-то несвязное, раскрываю колени шире, давая ему двигаться максимально глубоко, потому что уже накатывает волна собственного удовольствия.

Он громко выдыхает, толкается в меня еще несколько раз – глубоко, до судорог.

Выгибаюсь дугой, впиваюсь ногтями в широкую спину, и меня накрывает слепящая, белая вспышка. Я вскрикиваю – снова и снова, разрешая себе каждый звук, потому что эмоций становится слишком много, удерживать все в себе просто нереально.

Слава качает бедрами еще пару раз, плавно вбивая в меня каждую каплю удовольствия.

И выскальзывает, прижимаясь к моему животу скользким от смазки членом.

Мы снова без презерватива, но я вообще об этом забыла, а он все-таки не потерял голову до конца – упирается лбом в холодную плитку надо мной, его грудь тяжело вздымается. Держится, но уже еле-еле.

Я сползаю по стене, на подрагивающих после оргазма ногах опускаюсь на колени на прохладный пол ванной. Поднимаю взгляд снизу вверх – Слава стоит, опираясь предплечьем на стену. Дышит с шумом, иногда глотая стекающую по нам воду. В другой ладони сжимает крепкий, блестящий от моей смазки член.

Я поднимаю голову, протягиваю руку, разжимая его судорожно сжатые пальцы, осторожно касаюсь и поглаживаю. Дубровский вздрагивает, на секунду крепко жмурится, но потом снова смотрит на меня – пристально, с темным голодом.

В тот момент, когда мои губы смыкаются на пульсирующей плоти, он хрипло выдыхает мое имя.

Я беру его в рот. Медленно, глубоко, насколько могу. Вкус у него – соленый, мускусный, пьянящий. Хорошо знакомый, но сейчас, после всего, что было, ощущается иначе – острее и откровеннее. И желанно – до головокружения.

Мой язык ласкает всю длину, рот скользит по горячей, упругой плоти. Я слышу, как над моей головой сбивается его дыхание. Длинные пальцы запутываются в моих мокрых волосах, не двигают, а просто удерживают.

– Би… блять… – стонет Дубровский, когда мой рот начинает двигаться смелее и быстрее.

Долго он не держится – чувствую, как напрягается его тело, как бедра все-таки нетерпеливо пару раз подаются навстречу, а на языке ощущаются первые мускусные капли.

Мы еще раз перекрещиваемся взглядами. В его глазах – немой вопрос, он никогда не давит, дает мне самой решить, как далеко я готова дойти. С ним я готова идти до конца – всегда.

Пальцы сжимают мои волосы рефлекторно чуть сильнее, одновременно с тихим хриплым стоном, когда он кончает в мой рот густыми сладкими толчками.

Глава двадцать пятая

Полноценный переезд к Дубровскому растягивается.

По независящим от нас обстоятельствам, которые диктует жизнь.

Дубровский почти все время сейчас проводит на полигоне.

А я разгребаю навалившие дела, потому что Орлов так и не вернулся из командировки, из которой должен был вернуться еще в среду. На меня, как из рога изобилия, сыпятся все срочные вопросы, которые он сбрасывает мне буквально пачками, как будто там у него целый генератор идей на тему всего на свете, что нужно сделать еще на вчера.

Чувствую себя максимально неловко. Мое заявление на увольнение – мое самое важное и тяжелое решение в жизни – лежит в верхнем ящике моего стола. Я его все-таки написала еще в среду утром – извела несколько листов, потому что в одном сделала ошибку в первом же предложении, а другое безобразно сопливо залила слезами. Никто не говорил, что будет легко, но если в понедельник я была полна уверенности, что смогу пережить это более-менее безболезненно, то с каждым новым днем ощущение, что я буду адски скучать по всему этому рабочему авралу, накатывало все сильнее.

Сегодня оно стало почти невыносимым. Настолько, что я даже набрала Орлова, чтобы сказать ему о своем решении хотя бы по телефону, но он сбросил, сославшись, что занят и больше не перезвонил.

Слава вопрос о том, как продвигается мое увольнение, ни разу не поднял.

Уже за одно это я готова была влюбиться в него заново.

А еще я теперь почти не бываю в своей квартире. Забегаю утром, как воришка, чтобы схватить свежий костюм для работы, и снова возвращаюсь к нему. Моя зубная щетка поселилась в его ванной. Все три моих любимых чашки – на его кухне. Пара моих кашемировых свитеров сложены на полке в его гардеробной.

Это не полноценный переезд, а какая-то ползущая аннексия, но и с ней Дубровский тоже не торопит. Возможно потому, что мы оба понимаем, что как бы нам того не хотелось, с полноценным переносом баулов все-таки придется ждать до выходных. Сейчас у нас хватает времени только на стремительные завтраки, переписки в течение дня, вечерний страстный секс (ну и утренний, кстати, тоже!) и ужин в районе полуночи.

Зато за эту неполную неделю я окончательно убедилась, что он прав. Жить в двух квартирах, находясь через стенку – идиотизм.

Телефонный звонок разрывает тишину как раз когда я усердно колдую над ризотто – уже почти девять, и полчаса назад слава написал, что только закончил и скоро приедет меня жарить. Теперь это наше условное слово, которым обозначается все самое пошлое, что этот неутомимый красавчик творит со мной в постели, в душе, на столе… и вообще везде, и даже на руках, когда ему вообще не нужна никакая поверхность, чтобы натянуть меня на свой член.

Я неловко краснею, бросаю взгляд на экран, но это не Дубровский, а Лиля.

Перевожу телефон на громкую связь, чтобы продолжать заниматься ужином.

– Привет, – здороваюсь первой, но тут же осекаюсь, когда из динамика доносится отчаянный срывающийся плач.

Прямо взахлеб, как в старые, недобрые времена.

Лед мгновенно сковывает желудок, мозг за секунды листает варианты, где моя, вроде бы отдумавшая и взявшая себя в руки сестра, снова могла накосячить. И самое главное – что я теперь буду со всем этим делать.

– Лиля, что случилось? Что-то с детьми?! – Я впиваюсь пальцами в ручку тяжелого ножа, которым нарезаю сельдерей. Останавливаюсь, в ожидании ответа.

– С… с детьми все… все в порядке, – всхлипывает она. – Это мама… Боже, Майя…

– Что мама? – Сердце на секунду останавливается. Что стряслось? Мы виделись на прошлой неделе, и она выглядела настолько здоровой, насколько вообще может быть здоров человек в ее возрасте. – Лиля, пожалуйста, ты меня сейчас до инфаркта доведешь! Она заболела?!

– Нет! Понимаешь, – Лиля кое-как все-таки берет себя в руки и сквозь рыдания прорывается более-менее связный рассказ. – Серёжа меня на дачу пригласил, на рыбалку! Мы с ним эти выходные целый месяц планировали. Хотели побыть вдвоем! А она… в последний момент…!

Я замираю, пытаясь осознать. Сергей, мужчина на стареньком, но в хорошем состоянии «Ленд Крузере», который начал ухаживать за моей сестрой примерно три месяца назад. Я видела его всего пару раз, когда он привозил Лилю домой – обычный, нормальный мужик, сорок с небольшим, свой маленький бизнес по ремонту и установке индивидуального отопления, разведен, взрослый сын. Без закидонов, без понтов. И на Лилю смотрит как голодный на хлеб, с обожанием. Я верю в свою относительно неплохо срабатывающую чуйку на людей (хотя в последнее время она и давала сбои), и в его поведении мне в глаза ничего такого не бросилось.

Насколько я знаю, с детьми его Лиля знакомить не спешит – слава богу, сделал выводы из прошлых ошибок, хотя по ее рассказам, Сергей не против.

Но почему она хочет провести выходные с ним для меня абсолютно понятно.

– Лилёк, подожди, – пытаюсь ее успокоить. – Ну и в чем проблема?

Она что-то там про мать говорила. Она их познакомила – и мама встала в позу, что он недостаточно хорош и не укладывается в ее стандарты? Воображаю, что она запоет, когда увидит Славу. Все мое нутро заранее этому сопротивляется. На моей памяти, единственный мужчина, удостоившийся ее одобрения и любви – это Григорьев.

– Я попросила маму посидеть с детьми… – Лиля снова взрывается рыданиями. – И она такой скандал закатила, майя! Кричала, что я – шлюха! Что я бросаю детей ради непонятного мужика! Что она мне не нянька! Что я ничего не поняла в этой жизни! Майя, он… такой хороший! Ты же сама видела, Май!

Понимаю ее как никто, потому что теперь она стала предметом вечных материнских издевательств – я-то на такое больше не ведусь, а Лиле пока еще только предстоит научиться отбриваться материнскую «заботу». У нашей матери вообще какая-то мания обязательно раскатывать нас с сестрой своей совковой, ригидной моралью.

– Лиль, успокойся, – говорю твердо и собрано, как всегда, когда есть проблема, которую нужно решить в строго отведенное время. – Во сколько тебе нужно выезжать?

– В… в десять утра. Завтра.

– Отлично. Собирай вещи. Я приеду к девяти и заберу малых.

Тишина. Такая оглушительная, что я на секунду думаю, что связь прервалась.

– Майя? – слышу ее недоуменный шепот. Почти уверена, что сестра звонила просто в поисках поддержки, а не чтобы услышать от меня вот такое. – Ты… серьезно?

– Серьезно, – усмехаюсь. – Только если пообещаешь, что будешь вести себя… не очень прилично, но не забудешь, блин, предохраняться!

– Ой, иди ты! – всхлипывает она, но в ее голосе уже слышится смех. – Господи, Май, ты меня буквально воскресила к жизни. Я не знаю, чтобы и делала!

– Все, давай, не реви. – Стараюсь придать своему голосу нотки твердости. – А то глаза завтра будут как у лягушки.

Ну а зачем еще нужны сестры?

Мой будильник срабатывает в шесть в субботу. На сборы, и чтобы доехать до сестры мне хватит часа полтора, но я уже научена, что выбраться утром из лап Дубровского – та еще задачка.

Солнце пробивается сквозь просветы в жалюзи его спальни и бьет прямо в глаза.

Замираю, не открывая век, прислушиваясь к его дыханию – теплому, сонному, у самого моего затылка.

Впитываю его звуки и запах всей своей сущностью, давая себе еще минутку полежать вот так. А потом еще одну, и еще. Пока время на часах на перетекает к половине седьмого – только тогда осторожно, миллиметр за миллиметром, пытаюсь выпутаться из его объятий. Тяжелая, как стальной канат рука, лежит у меня на талии, прижимая к горячему твердому телу.

Я почти не дышу, пытаясь сползти с кровати, как шпион.

Дыхание Славы на мгновение сбивается.

Он не просыпается, но во сне хмурится и притягивает меня еще ближе, без вариантов на побег.

– Не-а, – бормочет хрипло и обволакивающе. – Куда, Би? Суббота.

– Мне пора ехать, Слав. – Не выскальзывая из его объятий, поворачиваюсь к нему лицом.

Он открывает глаза – серебряные затуманенные сном, невероятно красивые.

Боже, как я не хочу уходить!

– Куда?

– К Лиле. Я же тебе говорила. Племянники.

Он хмурится. Потом, вспоминая, вздыхает.

Я снова пытаюсь выбраться и на этот раз он отпускает. На цыпочках выскальзываю из кровати, натягиваю его футболку, которую ношу здесь вместо пижамы.

В ванной в темпе вальса чищу зубы и умываюсь, но все равно на секунду больше, чем нужно, задерживаюсь у зеркала – я в нем до сих пор сонная, с отпечатком подушки на щеке. Но счастливая до одури.

К черту! Я может, еще не один раз поплачу о своей шикарной работе и почивших карьерных перспективах, но хотя бы в зеркале буду видеть вот это, а не маску, от которой, честно говоря, в последнее время уже подташнивало.

Когда выхожу, Дубровский уже не спит. Стоит, прислонившись к дверному косяку спальни, голый по пояс, в одних спортивных штанах. Смотрит на меня. Не говорит ни слова. Просто смотрит. С этой своей ленивой, чуть насмешливой, всепонимающей улыбкой. С таким откровенным, плохо скрываемым наслаждением, которое заставляет мое сердце замереть, а колени – инстинктивно слипнутся.

– Ты меня сейчас глазами трахать пытаешься или мне показалось? – держусь в здравом уме из последних сил, пытаясь пройти мимо.

Он молниеносно ловит меня за руку. Притягивает, впечатывая в горячее мега-сексуальное тело.

– Есть немного, – соглашается и целует. Долго, лениво, по-утреннему нежно и глубоко. Поцелуй, который обещает, что если я не вырвусь прямо сейчас, то не вырвусь уже никогда.

– Мне правда пора, Слаааав… – хнычу почти как ребенок, у которого пытаются отобрать его любимую игрушку.

– Я разве против? Просто хочу убедиться, что не один тут буду… голодать, – усмехается. Пальцы соскальзывают с моей талии на ягодицу, уже совсем по-хозяйски обхватывают, пока губы чертят дорожку поцелуев от скулы до виска – чтобы проделывать все это, ему приходится горбится, а мне – тянуться на носочках изо всех сил. – Ты все равно ко мне переедешь, малая, не думай, что я спустил на тормозах.

– Малая? – Зыркаю на него и чуть не икаю. – Малая? Я?!

Вместо ответа он просто берет меня за талию и поднимает – нарочно медленно, чтобы я в полной мере ощутила каждый сантиметр нашей заметной разницы в росте. Пока наши взгляды не оказываются на одном уровне, а он даже не морщится, как будто на меня не действуют законы притяжения.

– Ладно, этот вопрос с повестки дня снимается, – вынуждена признать.

Он триумфально дергает бровью и прежде, чем вернуть меня обратно на пол, опять целует, и на этот раз уже я цепляюсь в него пальцами, наотрез отказываясь отпускать.

Одеваться приходиться быстро, буквально вприпрыжку, пока Слава заботливо готовит сэндвичи и все-таки заставляет меня усесться еще на пять минут, чтобы съесть их не на ходу.

Я хотела бы поехать вместе с ним, но до тех пор, пока не решен вопрос с моей работой и существует долбаный конфликт интересов и прочие «отягощающие обстоятельства», нам придется быть очень осторожными. К счастью, Слава проявляет чудеса деликатности и ничего не форсирует, понимая, что наш маленький, хрупкий мир еще слишком уязвим для посторонних глаз.

– Вызвать такси в семь утра субботы, оказывается, то еще приключение, – бормочу себе под нос. Не слишком сложно, на самом деле, но мне нужна большая машина с двумя автокреслами, а это значительно усложняет задачу.

Дубровский молча берет со стола ключи от своего джипа и протягивает мне.

Отрицательно качаю головой, но благодарю его улыбкой.

– Вряд ли у тебя там есть два автокресла.

– Угу, – морщится он. – Би, тебе нужна нормальная тачка. На случай форсмажоров.

– Обязательно, как только морально созрею распрощаться с «Медузой».

– Даже не вздумай. – Слава делает такое лицо, как будто я сказала какую-то ересь. – Тебе нравится эта машина, она тебе подходит. И в ней я тебя впервые лапал – она, блин, перейдет по наследству нашим детям и внукам!

Любые разговоры о будущем в его исполнении заставляют мои уши беспощадно гореть.

Мне определенно потребуется чуть больше времени, чтобы свыкнуться с тем, что все происходящее – не сон, даже если каждая проведенная с ним минута ощущается как все самое лучшее и вкусное, что только можно представить. И даже так – капельку больше.

Дубровский провожает меня до двери, становится на одно колено, чтобы помочь зашнуровать высокие тяжелые берцы – на улице который день льет как из ведра и эта громоздкая, не свойственная моему привычному стилю обувь, стала моим спасением.

Когда заканчивает, то нарочно ведет ладонями по моим ногам, притягивая, но на этот раз просто чтобы чмокнуть в макушку.

На прощанье приказывает, чтобы я по нему скучала. Я говорю: «Уже» и выскальзываю за дверь.

К Лильке я еду с мыслями, что хоть она и моя сестра и я ее люблю, но, как говорится, не от всего сердца.

Ее квартира, в отличие от наших сдержанных, «взрослых» интерьеров – заметно меньше, в старой пятиэтажке и внутри выглядит так, будто там взорвали все на свете хлопушки.

Первой меня традиционно встречает Ксения – сначала заглядывает, что я принесла и только получив вожделенный киндер (она отчаянно хочет собрать полную коллекцию диснеевских принцесс) обнимает и целует меня в щеку. Андрей просто толкается лбом в плечо и гордо показывает бронзовую медаль за участие в соревнованиях по карате. Я на ухо, но не сильно шифруясь, обещаю, что мы обязательно купим ему какую-нибудь новую игру для Нинтендо.

Лилька нас как раз за этим шушуканьем и застукивает и для дела изображает грозный вид.

Но когда дети убегают собираться, и мы остаемся одни, дает одобрение на все, что я планирую с ними делать.

Она очень счастлива – улыбается, сияет глазами и выглядит какой-то… заметно постройневшей что ли. Я не рискую озвучить это наблюдение вслух, говорю лишь, что она выглядит абсолютно шикарно.

– Май, клянусь, я не знаю, чтобы я без тебя делала! – Лиля ненадолго повисает у меня на шее, отстраняется и поправляет прическу – уже третий раз за минуту.

Я мягко убираю ее руки, придерживаю и показываю пару упражнений из дыхательной гимнастики, которые частенько использую сама, чтобы успокоится и привести в порядок мысли.

– Я буду на связи, – клянется пару раз подряд, когда я, собрав племянников, выхожу на лестничную клетку. – Если что – примчусь по первому зову.

– Надеюсь, нет, потому что будешь крепко спать, – подмигиваю и вспыхнувшие Лилькины щеки сигнализируют о том, что мой намек она поняла.

Я остаюсь одна. С двумя маленькими ураганами и наспех скорректированной программой на выходные. Уже из такси пишу Славе, что забрала племянников, делаю пару селфи из машины и разворачиваюсь к ним, подмигивая и предлагая заехать по пути в «Мак» – не вижу в этом ничего страшного, если не на постоянной основе. Детвора, разумеется, восторженно пищит, и даже серьезный тучный водитель начинает весело кряхтеть.

Примерно на половине пути приходит сообщение от Сашки – предлагает пересечься, пока у него пара дней выходных. Я отправляю ему трагический смайлик и вкратце описываю, что вызвалась на роль няньки. Вопреки ожиданиям, он охотно подхватывает идею встретиться в «Маке», потому что он снова с Кириллом и они, оказываются, неподалеку – он возит его в спортшколу поблизости. Я пару минут размышляю, но соглашаюсь – мы друзья, ничего страшного не случится, если часик поболтаем, пока дети будут заняты бургерами и распаковкой «Хэппи мил».

Через десять минут, когда машина останавливается на забитой почти под завязку парковке, Сашка пишет, что уже в зале и почти что с кровью отвоевал единственный свободный стол.

«Макдональдс» в субботу днем – это девятый круг ада, предназначенный для родителей. Внутри пахнет горячим маслом, картошкой, сладким кетчупом и детским, пронзительным восторгом.