Текст книги "Запрещенные слова. книга 2 (СИ)"
Автор книги: Айя Субботина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 32 страниц)
Глава шестнадцатая
В день нашего вылета в Берлин небо над городом – серое, низкое, как будто сшитое из тяжелого сукна. Давит, обещая затяжной дождь, и эта меланхолия идеально рифмуется с моим внутренним состоянием.
Я уже несколько минут разглядываю свое отражение в зеркале, примеряя одну за другой свои любимые маски – Майя-профи, похожая на кусок льда, Майя-пофигистка, с пустой казенной улыбкой.
Но больше всего не получается Майя-сука, хотя именно на нее я делаю основную ставку.
Именно Майя-сука должна встретить Славу и с первых минут дать ему понять, что все, что было между нами, давно и безвозвратно кануло в лету, и Майя-сука ни о чем не жалеет. Тем более – не собирается ничего возвращать, никогда и ни за что на свете не станет еще раз рисковать своей карьерой.
Как бы я ни старалась, но убедить в этом даже себя – не получается.
Всю неделю до командировки я буквально сожрала себя в попытках понять – правильно ли поступила? Может, нужно было уволится, стать домохозяйкой..? Поняла, я бы никогда не смогла быть счастлива, если бы оставила все, ради чего жила десять лет. А сейчас…? Счастлива ли я сейчас?
Я еще раз улыбаюсь своему отражению, говорю себе, что готова и что он – просто мужчина, с которым у меня когда-то что-то было. Не более. Точно не повод для истерики и затирания до дыр песен Меладзе в iTunes. Даже если это беспощадный самообман, от которого сводит скулы, я буду так думать. Буду за это держаться.
В гардеробной меня уже ждет «броня» – идеальный брючный костюм из темно-серой шерсти, белоснежная шелковая блузка и остроносые лодочки на высоком, тонком, как стилет, каблуке. Делаю макияж – ровный тон, подчеркнутые скулы, строгие графитовые стрелки и холодная, нейтральная помада цвета пыльной розы. Никакой красной. Красная – это для другой Майи. Той, которая умерла три месяца назад в своей пустой квартире, задушенная собственным беззвучным криком. Майя-сука любит нейтральный цвета, потому что они отлично маскируют ее холодное, не способное любить нутро.
Еще раз оцениваю свое отражение. Оттуда на меня смотрит незнакомка с легкой, ироничной улыбкой, красивая, стильная, абсолютно неприступная. Не хватает только таблички «Не трогать – супер-токсично!». У нее мои глаза, но в них – лед. У нее мои губы, но они забыли, как улыбаться. Она сильная и непрошибаемая. Она никогда не сожалеет о принятых решениях и легко прощается с людьми. И главное – никогда не ревет в подушку по бывшим.
Она справится.
Аэропорт встречает суетой и гулом голосов.
Я регистрируюсь на рейс, сдаю багаж, прохожу паспортный контроль. Все на автомате. Мое тело движется, выполняет необходимые действия, но я – не здесь. Я в ледяной пустоте своего сознания – снова и снова прокручиваю сценарии нашей встречи.
Что я скажу? Как посмотрю? Смогу ли я дышать, когда он окажется рядом?
Я нахожу наш гейт и сажусь в стороне, подальше от коллег. Сорокин уже здесь – машет мне рукой, но я отделываюсь вежливым кивком и погружаюсь в ноутбук, делая вид, что у меня как всегда – работы больше, чем может вместить мое простое человеческое тело. Пытаюсь работать. Открываю презентацию для форума, пробегаю глазами по слайдам. Цифры, графики, аналитика. Но буквы расплываются, теряют смысл, превращаясь в бессмысленные черные закорючки.
Слышу, как объявляют посадку на наш рейс, но не двигаюсь.
Украдкой оглядываюсь – Славы нет.
Внутри ковыряет… странное. Облегчение от того, что, возможно, в последний момент что-то изменилось и его имя все-таки вычеркнули, или что Маша ошиблась и прислала мне какой-то не тот приказ. Что нам не придется быть рядом несколько следующих дней.
А с другой… маленькая, слабая, недобитая часть меня хочет – до боли и слез хочет! – его увидеть.
Я уже почти убеждаю себя в том, что все хорошо – летим только мы с Сорокиным. Даже пробую порадоваться этому от всей души… но в ноздри ударяет запах лайма и озона, и я крепко жмурюсь.
Та часть меня, которая хотела его увидеть, сама цепляет на ногу гирю и ныряет в колодец.
Не хочу на него смотреть, но голова все равно поворачивается.
Дубровский входит в зал ожидания, и мир на секунду замирает.
Время сжимается. Останавливается. Замерзает.
Невозможно, наверно, за три месяца превратиться в другого человека, но ему это каким-то образом удалось. Он стал крепче, шире в плечах. Под свободно сидящим черным свитером угадываются стальные мышцы – он как будто стал еще массивнее, правильно «потяжелел». И еще короче подстригся – до даже визуально колючего «ежика». Черты лица стали более резкими, хищными – скулы острее, подбородок тверже, в легкой, адски сексуальной щетине.
Идет – мягко, почти бесшумно, даже в тяжелых гранжевых ботинках.
Выглядит… опасным. От него буквально фонит агрессивной, уверенной мужской силой, которая заполняет все пространство вокруг. Собирает все женские взгляды – ожидаемо.
Но ему как будто вообще по фиг – на ходу что-то набирает в телефоне. А когда на секунду отрывает взгляд от экрана, то смотрит почему-то именно на меня. Прицельно, хотя я уверена – не нарочно.
Наши взгляды встречаются через весь зал. Всего на долю секунды.
Вижу узнавание в серебряных глазах. И… больше ничего.
Ни боли, ни тоски, ни ненависти.
Ничего. Пустота. Как будто он смотрит на незнакомого человека. Или «лучше» – на предмет интерьера.
Слава коротко, почти незаметно, мне кивает – вежливый, ничего не значащий жест – отворачивается, направляясь к стойке регистрации.
И это – хуже, чем крик. Хуже, чем обвинение или пощечина. Хуже чем все.
Потому что это какое-то окончательное, основательное… безразличие.
Я чувствую, как вспыхивают и горят огнем щеки. Опускаю взгляд в пол, чтобы как-то справиться с подступившим головокружением. Его запах чувствую даже отсюда, а от желания притронуться, провести пальцами по его волосам, пекут ладони. Боль, которую я так старательно хоронила три месяца, прорывается наружу – острая, невыносимая. Хочется малодушно прямо сейчас сказать Сорокину, что у меня приступ смертельной болезни и сбежать со всех ног. Подальше, туда, где мне не придется быть рядом с Дубровским целых несколько дней
Но я сижу, как будто приколоченная гвоздями, и напоминаю, как мантру, что я профессионал, а все это – просто эмоции, с которыми я просто в панике не справилась. Ничего страшного, так бывает – даже в самых идеальных планах случаются просчеты. С этим нужно просто провести работу над ошибками.
Когда объявляют посадку, подхватываю свою сумку – она небольшая, мы едем всего на два дня и я постаралась уместить все в ручную кладь – поднимаюсь и делаю первых пару шагов. Пробую, подстраиваюсь под шаг идущего рядом Сорокина. Ноги как будто не мои. Каждый шаг дается с трудом, но я стараюсь, мысленно отсчитываю в голове как метроном. Там, где меня подводит сердце, всегда остаются закаленный годами прагматизм – мне придется как-то справиться с эмоциями, потому что никакого другого выхода не существует.
В самолете судьба – или тот, кто дергает за ниточки этой жестокой пьесы – продолжает свою игру. Наши места в бизнес-классе – через проход друг от друга. Не рядом, что было бы абсолютной пыткой, но достаточно близко, чтобы я кожей ощущала его присутствие.
Я устраиваюсь в кресле, достаю ноутбук. Слава берет книгу – мне адски хочется посмотреть, увидеть, что он там читает, чтобы тут же заказать себе такую же, но я «приклеиваю» взгляд к экрану, делая вид, что работаю.
И очень скоро понимаю, что в мою сторону Дубровский даже не дышит. Вообще. Как будто меня здесь нет.
Весь полет проходит в мучительном, звенящем молчании. На работе сосредоточится не получается. Я бросаю это занятие, переключаюсь на сериал, но происходящее на экране проскальзывает сквозь мое сознание. Зато я прекрасно слышу, как Дубровский просит у стюардессы минералку с лимоном. Его голос – ровный, спокойный, с той самой хрипотцой, от которой у меня, даже сидящей, подкашиваются ноги.
Еще я слишком остро, как собака, чувствую его запах. Тот самый, от которого у меня до сих пор перехватывает дыхание. Лайм, соль, кожа и капелька табака. На меня накатывают фантомные боли воспоминаний, такие сильные, что на секунду темнеет в глазах. Пытаюсь развернуться, сесть хотя бы чуть-чуть в пол-оборота. Но делаю это как неуклюжая слониха – рабочий блокнот валится на пол, а ручка катится прямо к сиденью Дубровского.
Я мысленно чертыхаюсь, подбираю блокнот, поднимаюсь, чтобы схватить ручку.
Слишком поздно замечаю, что мы наклоняется за ней почти одновременно. Когда уже невозможно отклониться, избежать болезненного контакта. Мысленно – или нет? – делаю глубокий вдох сквозь зубы за мгновение до того, как наши пальцы касаются. Его кожа – теплая, шершавая. Моя – как будто ледяная. Я вздрагиваю, как от удара током, одергиваю руку слишком близко, выдавая себя с головой, но сейчас это не самое страшное – кажется, мое сердце грохочет так громко, что это слышит не только Дубровский, но и весь самолет.
Только когда проходит первый приступ паники, соображаю, что в ту секунду, когда одернула пальцы, он как раз протянул мне ручку. И до сих пор ее держит, как будто хочет подчеркнуть, что ему на мое присутствие вообще наплевать, у него давно ничего не дергает и не зудит.
– Спасибо, – предательски тихо шепчу, беру ручку кончиками пальцев, всеми силами стараясь избежать еще одного, даже крохотного физического контакта.
Слава молча отворачивается и снова погружается в книгу, но на этот раз – заткнув уши AirPods’ами. А я до самого конца полета чувствую, как на моих пальцах горит след от его прикосновения. И ни влажные салфетки, ни крем для рук, ни даже санитайзер не помогают от него избавиться.
Берлин встречает нас прохладой и моросящим дождем. Наш ждет просторный внедорожник: Дубровский садится рядом с водителем, мы с Сорокиным – сзади. Но в этом замкнутом пространстве Слава Слава снова как будто безраздельно захватывает мое внимание и волю – все время ловлю себя на том, что украдкой смотрю на его затылок и плечи, на то, как иногда приоткрывает губы, словно подпевая чему-то в наушниках. Тишина в салоне гнетущая, как в камере смертников. Сорокин пару раз пытается разрядить обстановку, что-то говорит о погоде, о том, что надо посмотреть еще раз список матчей и может урвать время чтобы сходить вообще на любой, просто чтобы посидеть на стадионе. Ни я, ни Слава, его болтовню не поддерживаем и в конце концов, он обиженно замолкает.
Когда подъезжаем к отелю, первой из машины выскакиваю я.
Надеюсь успеть забрать свою сумку и залететь в отель до того, как нам снова придется идти рядом, но копаюсь, как ленивец, потому что у меня окончательно сбиваются настройки синхронизации между телом и реакциями – мои руки как будто делают прямо противоположное тому, что приказывает мозг. В итоге пока я пытаюсь достать сумку, Слава оказывается рядом, чтобы забрать свою. Чувств тепло его плеча рядом, и только огромными усилиями воли не отскакиваю снова – это было бы уже просто смешно. Он молча, без видимых усилий, достает наш багаж и молча несет. Делает это молча, механически, как будто это просто часть его обязанностей. Когда пытаюсь забрать свою сумку, наши пальцы снова случайно касаются. Я снова вздрагиваю. Он – снова нет. Только на секунду задерживает на мне скорее вопросительный, чем заинтересованный взгляд. Я поджимаю губы и молча отступаю – хорошо, неси, спасибо за помощь. Но ничего из этого не произношу вслух.
Как только мы входим в лобби, Дубровский тут же достает телефон и начинает что-то быстро печатать. На его губах на мгновение появляется тень улыбки – теплой, настоящей. Той, которая когда-то предназначалась мне, а теперь – какой-то другой… да?
Мои каблуки стучат по гранитному полу так громко, что, кажется, привлекают все внимание вокруг. Я уже сто раз пожалела, что не надела удобные дерби – в них мне по крайней мере не пришлось бы чувствовать себя солдатом на смотровом марше.
На ресепшене миловидная немецкая девушка с безупречной улыбкой протягивает нам ключ-карты.
– Господин Дубровский, ваш номер – семьсот третий на седьмом этаже, в правом крыле. Госпожа Франковская – семьсот седьмой, в левом.
Краем уха слышу, что номер Сорокина как раз рядом с моим, но это проскальзывает транзитом.
Правое крыло. Левое крыло. Нас разделили, как два враждующих лагеря.
Я бросаю взгляд на Славу, но он только вежливо улыбается, благодарит и забирает ключи. Не оборачиваясь, идет к лифту. Мы с Сорокиным – за ним. Я стараюсь поддерживать разговор, но это примерно как диалог слепого и глухого: Сорокин что-то говорит, я что-то невпопад отвечаю.
Когда двери лифта расходятся на нашем этаже, Слава оглядывается, передает мою сумку Сорокину, и молча сворачивает направо, глядя в телефон, как будто у него там карта передвижения по этому проклятому пятизвездочному отелю.
Мой номер – в самом конце длинного, пустого коридора. Я вхожу, торопливо закрываю за собой дверь и тяжело прислоняюсь к ней спиной.
Я не знаю, сколько я вот так стою, прежде чем заставляю себя пошевелиться. Минуту? Десять? Вечность? Время как будто теряет четкие ориентиры и контуры. В ушах до сих пор стоял гул самолетных турбин, а на пальцах фантомным ожогом горит след от его случайного прикосновения.
Я иду в ванну, пытаюсь его смысль, оттереть санитайзером, но не получается. Кажется, единственный способ избавиться от фантомого касания его пальцев – счистить его месте с кожей.
Прохожу вглубь номера, почти не осматриваясь по сторонам – в нем достаточно «звезд» и уюта, чтобы не сомневаться в лучшем уровне комфорта. Это же немцы – у них все всегда на уровне, даже таблички на ручки двери лакированные и какие-то лощеные. Сбрасываю туфли, ставшие невыносимо тесными, как «испанские сапоги». Сбрасываю пиджак – под ним почему-о неприятно зудит кожа.
В звенящей тишине собственной головы звонок телефона звучит слишком резко и громко, так, что невольно вздрагиваю и кошусь на сумку как будто она вдруг заговорила и начала меня проклинать. Но быстро беру себя в руки, проверяю входящий – Форвард. Даже странно, что он звонит только теперь, потому что вся эта командировка была целиком и полностью его идеей.
– Майя, – его голос в трубке как всегда спокойный и ровный, как будто раздражения вообще нет в списке доступных ему эмоций. – Вы устроились? Надеюсь, номер соответствует вашим ожиданиям.
– Вполне, Павел Дмитриевич, спасибо, – собственный голос кажется слегка механическим и скрипучим, как несмазанная дверь.
– Отлично. Не буду вас отвлекать, вам нужно отдохнуть перед завтрашним днем. Просто хотел уточнить, что сегодня вечером – приветственный фуршет для ключевых спикеров и партнеров. В семь, в главном зале отеля. Ваше присутствие обязательно. Нужно наладить контакты до официального открытия.
– Я буду, – говорю я.
– Я в вас не сомневался, Майя, – в его голосе проскальзывает едва уловимая усмешка. – Я остановился в «Адлоне». Если возникнут срочные вопросы – я на связи, звоните без стеснения.
Еще раз рассеянно изучаю номер, собираюсь с силами и раскладываю вещи. Потом – в ванну. Перелет был не долгим и на моей коже еще толком не «остыл» домашний увлажняющий лосьон для кожи, но мне нужна горячая вода. Она хлещет по коже, но все равно не справляется с внутренним ознобом. Я стою под упругими струями, закрыв глаза, и перед моим внутренним взглядом снова и снова всплывает его – непроницаемая маска, за которой только пустота. Он смотрел на меня так, как смотрят на прошлогодний снег. Как смотрят на то, чего больше нет.
Мое тело сопротивляется, когда впихиваю его в красивое платье цвета бордо с небольшим, в рамках приличия декольте и длинными рукавами, наползающими, по задумке дизайнера. До самых кончиков пальцев. Это хорошо, потому что любая мысль о Славе заставляет их рефлекторно сжиматься. О том, чего моей психике будет стоить этот фуршет, стараюсь не думать. Укладываю волосы просто волнами – без претензии, вполне официально, разбавляю сухость образа парой золотых браслетов и маленькими клатчем.
Беру свой самый главный аксессуар на сегодняшний вечер – свою самую непроницаемую улыбку. Я должна доказать ему – и, в первую очередь, самой себе – что мне все равно.
Международный форум по развитию электротранспорта – это не просто выставка. Это – улей. Огромный, гудящий, сверкающий стеклом и металлом павильон, где в воздухе висит густой коктейль из запахов озона от работающих прототипов, дорогого парфюма и больших денег. Здесь решаются судьбы миллиардных инвестиций, заключаются союзы и плетутся интриги. И я сегодня часть всего этого.
Форвард встречает меня у входа на наш стенд. Он в безупречном темно-синем костюме, и рядом с ним я чувствую себя не просто коллегой, а… трофеем. Красивым, умным, идеально подобранным аксессуаром, который он с гордостью демонстрирует окружающим.
– Майя, рад вас видеть, – говорит он, окидывает меня почти ничего не значащим взглядом, и его рука на мгновение ложится мне на талию. Почти незаметный, но властный жест – он как будто помечает свою территорию, но делает это так, чтобы любая моя попытка отодвинуться выглядела по меньшей мере детским садом. – Познакомьтесь, это герр Шнайдер, глава технологического отдела «Баварских Моторных Систем».
Я улыбаюсь, протягиваю руку седому, похожему на филина немцу. Мы обмениваемся любезностями, говорим о перспективах «Синергии», о кадровом потенциале. Я говорю правильные слова, задаю правильные вопросы. Мой мозг работает четко, как швейцарские часы. Нужно признать, что за последние месяцы я научилась не теряться ни перед кем и уметь вести разговор по деловому вне зависимости от ранга стоящего передо мной человека.
Форвард водит меня от одного важного лица к другому. Глава японского инвестиционного фонда, британский лорд, курирующий инновации, шведский, похожий на викинга, инженер. Я улыбаюсь, слушаю, говорю.
На какое-то время мне даже удается забыть.
Удается не вспоминать о серебряных глазах, в которых – пустота.
Вечером, на фуршете, атмосфера меняется. Свет становится приглушенным, звучит тихая музыка, официанты разносят шампанское. Здесь уже не говорят о контрактах, а в основном ведут обязательные светские беседы и налаживают контакты.
– Майя? Майя, это правда ты?!
Оборачиваюсь на знакомый голос с сильным акцентом. Передо мной стоит Матиас. Мэтт. Высокий, светловолосый датчанин с лучистыми голубыми глазами и такой теплой, открытой улыбкой, что от нее тает даже мой официоз. Мы не виделись больше года. Когда-то, как будто в прошлой жизни, у нас был легкий, ни к чему не обязывающий роман – встречи в разных городах мира, когда наши командировки случайно совпадали. Никаких обещаний, никакой драмы. Только смех, вино и секс.
– Мэтт! – Я искренне рада его видеть и с радостью отвечаю на нежный мазок губами по моему виску вместо приветственного поцелуя. Сейчас он просто как островок чего-то уютного в этой полном хищников океане. – Какими судьбами?
– Я теперь работаю на этих ребят, – кивает он на логотип шведского автоконцерна. – А ты, я смотрю, все растешь. Видел твое имя в списке спикеров.
– Это громко сказано – у меня речь по регламенту на две минуты.
– Ровно на две минуты больше чем у почти всех, – подмигивает Мэтт.
Мы болтаем, смеемся. Он рассказывает о своем переезде в Стокгольм, я – о «Синергии».
С ним легко. С ним я могу на пару минут снять свою ледяную маску и просто быть собой.
– Ты прекрасно выглядишь, просто глаз не оторвать. – После обязательной вежливой программы, Мэтт позволяет себе расслабиться, позволяет тронуть прошлое. Берет мою ладонь – не то, чтобы незаметно – потирает пустой безымянный палец. О чем скажет через секунду – догадаться не сложно. – И все еще не замужем.
– Я слишком много работаю. – Стараясь, чтобы мой жест не выглядел грубо, мягко освобождаю пальцы. Вежливо улыбаюсь. – Этот режим мало кто по-настоящему готов вывозить.
– Может, поужинаем в каком-то спокойном месте? – Матиас смотрит на меня не так, как обычно смотрят мужчины, рассчитывающие на быстрый секс. Да и зачем ему это? Секс у нас уже и так был – приятный во всех отношениях, делать вид, что я «не такая» глупо и бессмысленно. – Просто ужин, Майя. Я до сих пор не могу забыть твои остроумные шутки.
Я хочу отшутиться. Сказать, что сегодня еще ничего толом не началось, а я уже выжата как лимон. Сказать, что завтра такой загруженный день, что после официальной части меня хватит разве что на свидание с кроватью. Даже придумываю, как сказать это все максимально вежливо и успеваю открыть рот… но мой взгляд натыкается на Дубровского.
Слава стоит у бара. Он сменил джинсы на идеально черные брюки со стрелками и темно-серую рубашку, которая идеально обтягивает его мощный торс. Он не один. Вокруг него – стайка женщин – разных возрастов, смеющихся и из шкуру лезущих, стараясь перехватить у конкуренток побольше его внимания. Он что-то им рассказывает, улыбаясь именно так, как я помню – с легким оттенком иронии и каплей интереса. Но он вполне раскован и больше не отгораживается от женского внимания так же радикально, как раньше. Дубровский здесь – словно центр притяжения. Темная звезда, втягивающая на свою орбиту всех женских особей в зоне видимости. Даже мой внутренний компас начинает жестко сбоить, и на мгновение кажется совершенно нормальным просто подойти к нему и спросить о какой-то фигне. Как коллегу. В конце концов, просто не вежливо, что мы до сих пор никак не обозначили присутствие друг друга, если даже с Сорокиным я успела совершить этот акт вежливости, выслушав сразу три его идиотских шутки.
Но я вовремя трезвею, когда замечаю, как рука темненькой красотки словно бы невзначай мажет по его запястью. А он принимает это внимание – легко, словно настоящий Казанова. Отвечает на их улыбки, потом наклоняется, чтобы лучше расслышать, что говорит ему яркая блондинка в обтягивающем платье. Как будто это какой-то другой Дубровский, который воспринимает женское внимание не в штыки, а как должное.
Я понимаю, что слежу за ним слишком долго только когда он вдруг отрывается от своих собеседниц и поворачивает голову в мою сторону.
Успеваю ли отвернуться до того, как наши взгляды встречаются – не знаю, но жжение в затылке ощущается слишком сильно еще несколько секунд.
Я не имею права ревновать. Это абсолютно бессмысленно и так же глупо. Я сама поставила на «нас» крест, потому что это было единственное возможное решение, при котором ни одному из нас не пришлось бы чем-то жертвовать. То, что он, конечно, не сидит в монахах все эти месяцы, буквально очевидно – он всегда был магнитом для женского внимания. Но сейчас, в моменте, меня все равно разъедает ревность – горячая как лава. Удушающая. Она поднимается из самого нутра, обжигает горло, на секунду мешая вдохнуть.
Я чувствую ее физически, как яд, который растекается по венам и медленно меня убивает.
Знать и увидеть – это слишком разные вещи.
Видеть я оказываюсь не готова.
– Майя? – голос Мэтта возвращает меня в реальность.
– Прости, – мотаю головой, пытаясь прийти в чувство. Хватаю у проходящего мимо официанта бокал шампанского. Выпиваю почти залпом, хотя за вечер ни разу не прикоснулась к алкоголю. А сейчас – даже не чувствую его вкус. – Задумалась. И кажется я все-таки переоценила свои силы. Мечтаю снять туфли, в душ и спать.
– Полагаю, это «нет»? – с грустной улыбкой уточняет Мэтт.
– Я… – Хочу отказаться без всяких разночтений, но проклятый слух приковывает разносящийся звонкий женский смех. Я кожей чую, откуда он. Кажется, весь зал знает, что сегодня Дубровский точно не уйдет без парочки номеров телефонов в кармане. Даже если каждый звонок будет означать всего лишь короткую интрижку. – Знаешь, я бы съела что-то более существенное, чем канапе.
Матиас тут же расцветает – так искренне, как может радоваться мужчина, который уже мысленно смирился с отказом. Мы договариваемся встретиться в квартале отсюда – чтобы не привлекать внимание своим совместным уходом.
Но я все время чувствую на спине его взгляд. Чувствую серебро кожей, как инстинктивную угрозу остаткам моего самообладания.
Хочет повернуться – вдруг увидеть, что он там один, смотрит на меня. Я все равно не подойду – нельзя, мы – табу друг для друга. Когда мы притягиваемся друг к другу – не случается ничего хорошего, даже если картинка сладкая до безумия.
Поэтому я, выпрямив голову до ломоты в затылке, иду к Форварду. Говорю ему пару ничего не значащих фраз, отвечаю на такие же суховатые вопросы о том, как я и готова ли к завтрашнему выступлению. Шучу, что свою речь с десяток раз репетировала с секундомером, пока она идеально не уложилась в таймлайн. Получаю его невербальное разрешение покинуть мероприятие и иду к выходу.
Остается самое сложное – пройти мимо Славы.
Собираю всю волю в кулак. Спина – прямая. Голова – высоко поднята. Улыбка – прибита гвоздями к лицу.
Взгляд – строго перед собой, как будто здесь, в этом полном людей зале, я существую в вакууме.
Прохожу в метре от него.
Чувствую его запах.
Слышу хрипловатый смех.
Не смотрю. Даже не думаю – просто мысленно считаю шаги, как будто от этого зависит моя жизнь.
«Останови меня!» – кричит маленькая, до одури влюбленная в него Майя, но я успеваю набросить замок ей на рот. Тяжелый, с которым она камнем идет на самое дно моей души.
Мэтт привозит меня ужинать в маленький, уютный ресторанчик с клетчатыми скатертями и запахом свежего хлеба. Вечер оказывается на удивление легким, почти безмятежным. Мэтт, с его очаровательной улыбкой и искренним интересом, как глоток свежего воздуха после удушающей атмосферы последних месяцев. Он тонко чувствует мое состояние, не задает лишних вопросов и не пытается перевести наш дружеский разговор в романтическое русло. Мы говорим о работе, о путешествиях, о смешных случаях из прошлого, и на какой-то час мне даже удается притвориться женщиной, у которой все в порядке.
Не знаю, дело ли в моем «противозачаточном лице» или в его собственном настроении, но он ничего такого не предлагает, даже не намекает. Мы болтаем просто как старые приятели, которые очень долго не виделись и потом, скорее всего, не увидятся снова, но здесь и сейчас им есть о чем поговорить.
Потом он так же галантно подвозит меня в отель.
Прощание – короткое, почти целомудренное. Легкое, дружеское объятие, обещание списаться в социальных сетях, дежурная улыбка. Он предлагает проводить меня до лифта, но я отказываюсь, ссылаясь на усталость.
Видит бог, я пыталась. Я даже мысленно допускала вариант, в котором он отвезет меня к себе и мы займемся сексом как раньше – хорошим, расслабленным, кайфовым. Совершенно безопасным, потому что я не буду от нег зависима. Но у меня ничего не получилось. Мысль о том, что меня будут трогать чужие мужские ладони, не вызвала ничего кроме однозначного категоричного «ни за что». Я и раньше не прыгала из постели в постель, но не делала этого потому что работала, не искала любовника нарочно и просто не было острой необходимости.
После Славы все иначе.
По-другому.
На мне как будто висит невидимый знак его владения, и я не знаю – правда не знаю – сколько месяцев или лет должно пройти, прежде чем он сотрется.
Так что после ужина с Матиасом единственное, в чем я остро нуждаюсь – это одиночество.
Роль «холодной бездушной суки» – как платье не по размеру: красивое, но жмет в груди и не дает дышать.
Я иду по огромному, гулкому холлу отеля под оглушительный марш собственных каблуков – единственный звук в сонной ночной тишине. Чувствую себя самозванкой в этом мире роскоши и спокойствия, актрисой, которая доиграла свою роль (халтурно, чего уж там) и теперь возвращается в пустую, холодную гримерку.
Лифт бесшумно поднимает седьмой на этаж. Двери разъезжаются, я выхожу в длинный, пустой коридор, залитый приглушенным, медовым светом. Тихо, как в склепе. Ковровое покрытие поглощает звук моих шагов, но я все равно позволяю себе слабость, оперевшись ладонью на стену, стащить туфли и с беззвучным стоном облегчения, встать на всю ступню.
Мой номер – в левом крыле. Его – в правом. Нас разделяет всего один поворот, а как будто целая Вселенная.
Я иду, глядя прямо перед собой, стараясь не думать и не чувствовать. Но когда подхожу к этому проклятому повороту, сердце делает болезненный удар и замирает.
Невольно замедляю шаг.
Зачем?
Какая-то идиотская, мазохистская часть меня хочет посмотреть. Убедиться.
Но уже через секунду я ненавижу себя за то, что поддалась этой слабачке. Нужно было просто идти, не останавливаться, просто закрыться в своем номере и… не знать.
Дверь его номера, в самом конце правого коридора, приоткрывается. Полоска света падает на темный ковер. Я замираю в тени, превращаясь в воришку. Даже как будто не дышу.
Из номера выходит женщина.
Та самая. Темноволосая, в облегающем шелковом платье-комбинации, которая так недвусмысленно поглаживала его ладонь на фуршете и так откровенно строила глазки. Она выходит неспешно, лениво, как нализавшаяся сливок кошка. Поправляет слегка растрепанные волосы. На ее губах – легкая, чуть размазанная, удовлетворенная улыбка. На прощанье бросает мимолетный, почти интимный взгляд на закрывшуюся дверь и уходит в противоположном направлении, к лифтам.
Даже если замечает мое присутствие – никак не дает это понять.
А я просто… стою и смотрю. Чувствую, как внутри что-то обрывается. Тихо и надрывно, как обычно лопается струна.
Домыслы моего воспаленного ревностью воображения не выдерживают никакой конкуренции с реальностью.
Это… рвет.
Осознание свершившегося факта – все конечно.
Замена мне найдена – и, конечно, не первая. Просто очередная. Кто бы его осудил, что он просто берет то, что само плывет в руки?
Кровь в мох венах медленно превращается в ртуть.
Ни боли, ни обиды.
Ничего.
Только тяжесть под кожей, как будто все, что меня отрезвило и убило одновременно, кости вывезти не в состоянии.
Как дохожу до своего номера – не помню. Как открываю дверь, захожу внутрь – словно в тумане. Мир сужается до номера, который больше напоминает склеп.
В душе горячая вода хлещет по коже, но не согревает. Я тру тело мочалкой до красноты, пытаясь смыть с себя этот липкий день, но невозможно оттереть то, что не снаружи, а внутри.
Потом ложусь на холодные накрахмаленные простыни в чужую пустую кровать. Смотрю на идеально белый потолок, но вижу там ее – выскальзывающую из номера с выражением довольной кошки на лице. У меня была такая же улыбка после наших выходных? Провожу по губам тыльной стороной ладони, пытаясь стереть даже воспоминания.
Ворочаюсь, перекладываюсь с боку на бок, но сон не идет. Кажется, еще минута, и тишина начнет просачиваться мне под кожу отравляя и лишая способности контролировать даже собственные мысли.
