Текст книги "Запрещенные слова. книга 2 (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 32 страниц)

– Я бы тоже не справился, если бы она начала буянить. – Слава пожимает плечами, бросая на сковороду порезанные желтые и красные черри. Знаю, что он шутит но вид у него при этом очень серьезный и сосредоточенный.

– Ты же мог просто пройти мимо, – понятия не имею, зачем произношу это вслух. Наверное, просто пытаюсь понять.

Он на мгновение замирает, а потом, как ни в чем не бывало, продолжает помешивать овощи.

– Потому что ты выглядела очень испуганной, Би.

Я ожидала чего угодно, но только не того, что он сделал это из-за меня. Даже была почти уверена, что пьяная Оля напомнила ему времена, когда он вот так же носился с невменяемой Алиной. Но его ответ заставляет сжать пальцы вокруг стакана с водой, потому что несмотря на мои попытки выглядеть сильной и контролирующей ситуацию, в тот момент я действительно запаниковала в душе.

Звонок моего телефона вторгается в наш разговор. Я прикладываю его к уху, мельком глянув на незаконными цифры – почти наверняка это мать Оли

– Майя, это я, простите… Я уже выехала. – Она говорит торопливо и приглушенно. – Еду так быстро, как только могу. Как она?

– Она спит, – бросаю взгляд на неподвижное тело на диване. – И, похоже, проспит еще долго. Не волнуйтесь, с ней все в порядке. Не спешите, Людмила – своей дочери вы нужны живой и здоровой.

Я заканчиваю разговор.

Слава ставит передо мной тарелку. Идеальная паста со сливочной подливой, томатами, зеленью и расплавленным сыром. Рядом – поджаренные кусочки курицы. Простая, мужская еда, но выглядит как произведение искусства.

– Ешь, Би. – Это не просьба, это – приказ.

Беру вилку. Первый кусок – как откровение. Я не ела ничего вкуснее за последние несколько месяцев. Даже в ресторане. И, конечно, я абсолютно осознаю, в чем именно магия – потому что это приготовил он. Было бы идеально, даже если бы было пересолено, пережарено и с кусками подгоревшего тефлона.

Пока я ем, он делает себе кофе, без труда справляясь с моей кофемашиной, к которой я сама до сих пор боюсь подходить, становится напротив с чашкой эспрессо в руке, и немного вертит головой, изучая кухню, а заодно – и все остальное пространство моей студии.

Если я все верно поняла, то его квартира – больше, хотя там нет такой красивой террасы, которая потянула на половину ценника моей.

– Ты молодец, что переехала, – говорит, закончив с визуальным осмотром моих «хоромов». – Она тебе очень подходит.

– Чем же? – не хочу спрашивать, но все равно спрашиваю, потому что так у меня есть еще минутка, чтобы задержать его рядом. Он ведь уже и так сделал для меня все, что мог – в любую минуту может сказать «Все, пока» и уйти.

– Здесь много свободы. – Дубровский говорит это, глядя куда-то в сторону террасы, как будто старается избегать взгляда на меня. – Свободы в стенах, которые ее сдерживают. Хочется… немного раздвинуть рамки.

Последняя реплика все-таки мне, и от ее прямолинейности на секунду сводит в груди. Хорошо, что в эту минуту у меня во рту ничего нет, потому что вряд ли бы я смогла проглотить хоть кусок.

– С рамками нет проблем. Я подожду до тепла и сделаю…

Обрываю себя на полуслове, потому что в ответ на мою попытку свести намеки на тему ремонта и планировки, Слава дергает бровью – не раздраженно, а скорее с намеком, что лучше мне тогда вообще помалкивать.

– Не одиноко здесь, наверху, Би?

Вопрос – как прямой удар в самое сердце.

Я мотаю головой.

Мне только тебя не хватает, знаешь? Дубровского, Шершня и даже красавчика Форварда-младшего – всех вас. Остальное здесь ок, Слав.

Я мысленно прикусываю язык, хотя в этом нет необходимости – дрессировка его отца научила молчать даже когда очень хочется высказаться.

– Здесь тихо, – отвечаю я, для убедительности дергая плечом. Будто все именно так и есть. – В последнее время я очень ценю тишину. В компании с хорошей книгой все идеально.

Он смотрит на меня.

Долго. Внимательно. И пристально.

На секунду мне кажется, что холод в серебряных глазах трескается. Что вот сейчас он спросит, что именно я читаю в своей идеальной тишине, я скажу, он фыркнет, бросит пару разбивающих в пух и прах мой восторг реплик – и все будет как раньше. Хотя бы как тогда – с разговорами в переписках, длинными сообщениями и безликими, но теплыми фотками друг другу. Так мы можем разговаривать всю жизнь, не опасаясь, что наш «мезальянс» вылезет наружу уродливым пятном на моей репутации, не поставить под удар его карьеру и не будет стоить очередного коррупционного скандала его отцу.

Но Слава не произносит ни слова.

Как будто понимает, во что я пытаюсь его втянуть и жадно не дает мне даже эти крошки.

Просто усаживается напротив, и пока я ем – пьет кофе, листая телефон. Я стараюсь не отрывать взгляд от тарелки, потому что боюсь увидеть, как он с улыбкой набирает кому-то сообщения. Хотя, почему кому-то, если у нее есть имя – Кира?

Звук вилки, изредка цокающей об тарелку, кажется оглушительным.

Когда я заканчиваю, его телефон издает тихий сигнал.

Слава только что отложил его из рук и берет снова, а я инстинктивно отворачиваюсь, смотрю в темное окно. Боюсь увидеть на его лице улыбку, которая теперь предназначена не мне.

Слышу, как он тихо усмехается.

Сжимаю руки в кулаки, мысленно считаю до трех, собираюсь с силами, чтобы собрать посуду, но в этом нет необходимости – Слава успевает первым.

Он убирает телефон и начинает собирать тарелки. Я встаю, чтобы помочь.

У раковины мы снова сталкиваемся.

Слава загружает все в посудомойку, пока я изображаю видимость бурной деятельности.

Серебряный взгляд молча указывает в сторону стула – типа, чтобы не путалась под ногами. Я послушно возвращаюсь на место, чувствуя себя маленьким сычом, которому разрешили наблюдать – и это уже очень много.

Рядом с ним я вообще чувствую себя маленькой и беспомощной, и у меня нет ни одного научного объяснения этому феномену. Но мысленно называю его «синдром Дубровского» – это когда даже у сильной и независимой женщины, нагибающей в разговорах всяких ершистых олигархов, внезапно отрастают «лапки».

А еще мне просто нравится смотреть, как мужчина, создающий совершенные двигатели, просто занимается бытом – вилками, тарелками, грязной сковородой. Как будто он вдруг отложил на стол свою заслуженную корону и сал просто человеком.

Мы оба стали просто… людьми.

Мои явно запетлявшие не туда мысли вовремя останавливает еще один звонок от Людмилы: она снова переживает, я снова ее успокаиваю и на этот раз уже настойчивее прошу быть внимательной за рулем.

Слава вытирает ладони бумажным полотенцем, критически осматривает идеальный порядок на кухне. А я даже пальцы не замочил – все силы потратила на то, чтобы вести себя прилично и не выдать свое волнение. Хотя, по-моему, все равно выдала с потрохами.

– Я пойду. – Он бросает взгляд на часы – уже за полночь.

– Да, конечно, – киваю, поднимаюсь, иду за ним до двери. Бубоню в спину: – Спасибо, что… Просто спасибо.

– Фигня. – Он наклоняется, подбирает так и оставшуюся лежать на полу куртку, держит ее в кулаке. Поворачивается ко мне – не всем корпусом, а только головой, через плечо. – Если что – ты знаешь, где меня найти. Звони. В любое время.

Я молча киваю, зная, что, конечно, не позвоню. Разве что «гостья» начнет гоняться за мной с ножом.

– Би? – Слава произносит мое имя с интонацией, как будто хочет услышать мое согласие в слух.

– Да, хорошо, конечно. – говорю чуть сбивчиво.

Он выходит на лестничную клетку.

Я знаю, что должна просто закрыть дверь и поставить точку. На сегодня его и так слишком много в моей жизни, дальше уровень «Дубровского в крови» станет опасно зашкаливающим.

Но все равно не могу отпустить просто так. Хочу задать зудящий в мозгу вопрос.

– Слава…

Он оборачивается. Терпеливо ждет, пока я соберусь с духом.

– Ты страницу удалил, – вздыхаю, потому что мне действительно жаль. – Зачем? Было очень стильно…

Чувствую себя орущей в пустоту дурочкой. Господи, да мне-то какое дело до того, что он делает со своими личными страницами?!

– С ней было связано слишком много воспоминаний, – слегка устало морщит лоб. – И просто… не осталось времени, если честно. Спокойной ночи, Би.

– Спокойной, Дубровский.

Я закрываю дверь и прижимаюсь лбом к холодной стальной поверхности.

Он даже не стал спрашивать, какого черта я продолжаю за ним сталкерить, потому что ему это н интересно. Вот уж кто точно не шарится в сети, чтобы отслеживать мои сторис.

Видимо, только я ощущаю потеряю эту чертовой страницы как будто… он стер нас.

Глава двадцать вторая

Ночь до безобразия длинная, больше похожая на липкий дурной сон.

Я почти не сплю, а когда удается задремать – тут же просыпаюсь, потому что встает Оля. Она бродит как лунатик – короткими редкими вылазками до до холодильника, чтобы попить воды, то в ванну, где начинает издавать характерные звуки. Я бегала за ней, помогая стошнить в унитаз, потому что саму явно тянуло сделать это на пол. Стояла, держала ее грязные волосы и слушала эти унизительные, жалкие звуки, чувствуя, как к горлу подкатывает собственная тошнота – не от запаха или брезгливости, а от острой, какой-то почти родственной жалости.

В пять утра, как по расписанию, снова звонит Людмила.

– Я на въезде в город, – ее голос в трубке звучит уставшим, но собранным. – Куда мне ехать? Можете скинуть геолокацию?

Я отправляю ей точку на карте, тру ладонями лицо, чтобы прийти в чувство и окончательно разогнать дремоту. Варю чашку кофе и оставляю одну порцию в кофемашине, чтобы приготовить ее к приезду Людмилы – будет не лишним после бессонной ночи за рулем. Достаю из аптечки аспирин – сразу две таблетки – и запиваю холодной водой.

Голова просто раскалывается.

После всех этих «приключений» я проведу в постели все выходные и даже, вероятно, отключу телефон, чтобы хотя бы на сорок восемь часов отключиться от мира.

Через час раздается тихий звонок в домофон.

Женщина, которая входит в мою квартиру, выглядит не так, как я ожидала. Я готовилась увидеть заплаканную, растерянную среднестатистическую женщину под сорок, но Людмила – другая: высокая, стройная, с короткой стильной стрижкой и умными, хоть и невероятно уставшими глазами. На ней – модная куртка от известного бренда с норковым воротником, под ним – шерстяной костюм, очень стильный и отлично подчеркивающий все достоинства ее фигуры. Она держится с достоинством, но пальцы, в которых сжимает сумку, мелко дрожат. Замечаю один обломанный почти «до мяса» красный ноготь.

Она тихо здоровается, пытаясь высмотреть что-то за моим плечом.

Я в ответ отступаю и предлагаю войти.

Людмила, не разуваясь, сразу идет в гостиную. К дивану. Смотрит на спящую дочь, и ее лицо искажает гримаса боли. Осторожно касаясь щеки Оли, убирает с ее лица спутанную прядь волос. Девчонка что-то бормочет во сне и поворачивается на другой бок, лицом в спинку.

Людмила с шумом втягивает воздух через сжатые губы, заносит ладонь, чтобы погладить дочь по плечу, но Оля как будто чувствует – отодвигается, втягивает плечи в себя.

– Хотите кофе? – предлагаю я, видя, как моя гостья покачивается от усталости.

Ей точно нужно выдохнуть, прежде чем снова садиться за руль. Если бы не раннее утро, я бы заказала какой-то перекус из доставки, но это все равно не раньше семи.

В ответ на мое предложение, Людмила молча кивает и идет за мной.

Мы сидим на кухне: она – на высоком барном стуле, я – напротив. Между нами – две чашки с дымящимся кофе и коробка конфет из бельгийского шоколада, которую я планировала отдать Лильке. За окном только-только занимается настоящий, полноценный рассвет.

– Спасибо вам, Майя, – наконец, нарушает наше молчание Людмила. – Я не знаю, что бы делала… Уже планировала начать обзванивать морги… господи…

Я неопределенно киваю. Отнекиваться и говорить высокопарную чушь про чувство долга точно не буду. Девчонке просто повезло, что на нее наткнулся сердобольный Сашка. Где она была бы сейчас, если бы не он, можно только догадываться.

Мы снова молчим. Людмила пьет кофе маленькими, нервными глотками. Никто из нас к конфетам, которые оглушительно пахнут горьким шоколадом и орехами, так и не притронулся.

Людмила достает из сумки сигарету, подходит к окну, открывая его на половину ширины, спрашивает, можно ли закурить. Я киваю. В любой другой ситуации точно не разрешила бы дымить в доме, но это точно будет не единственная выкуренная ей сигарета – не гонять же человека каждый раз на террасу.

– Откуда вы знаете мою дочь, Майя? – спрашивает она, глядя на меня уже не взглядом испуганной матери, а как следователь на заключенного.

– Видела ее несколько раз. – Тщательно подбираю слова, потому что раскрывать душу перед кем попало точно не в моих правилах. – С моим генеральным директором, Владимиром Резником.

При упоминании его имени она вздрагивает. Совсем незаметно, но я все равно замечаю.

– Понятно, – чуть помедлив, кивает она. А потом задает вопрос, от которого мышцы на моем лице сводит в гримасу. – Значит, у вас с ним тоже был роман, Майя?

Она делает акцент на слове «тоже», хотя и вопрос звучит вовсе не как вопрос, а скорее как констатация с легким намеком на мои маленькие маневры. Как будто речь идет не о самом факте нашей связи, а скорее о ее декорациях.

У Людмилы действительно чертовски проницательный взгляд. И то, как она курит – даже как просто затягивается – почему-то располагает не играть в кошки-мышки.

– Да, был, – дергаю плечом, сбрасывая с себя все связанные с этим гадкие воспоминания. – Очень непродолжительный. К счастью, я вовремя поняла, что он из себя представляет. И если не возражаете, то это единственное, что я готова сказать на эту тему. Вспоминать такое «бесценный опыт» мне до сих пор противно. Считайте, что в душе я чувствую себя вот… примерно так же, как она.

Киваю в сторону гостиной, где спит ее дочь.

Людмила тянется за чашкой кофе, делает глоток. Несколько минут смотрит на свое отражение в чашке – то улыбается ему, то кривляется.

– Вы похожи на женщину, мимо которой Владимир просто не смог бы пройти. – Когда она снова на меня смотрит, в ее глазах уже нет «полицая», только… понимающая усталость. Как будто она всегда знала, что рано или поздно ей придется произнести эти слова. – Вы очень красивая, Майя. Эффектная, яркая. В вас много внутренней силы. Готова поспорить, что он сразу заявил на вас права. Уж не знаю каким способом, но дал понять, что не собирается ограничиваться сугубо «служебными рамками».

Комментировать ее слова я никак не собираюсь. Уже сказала, что никаких задушевных бесед о Резнике она не дождется. Так что я просто дергаю плечами – пусть понимает этот жест ровно так как хочет.

Но вот сказать что-то другое – вполне могу. Раз уж у нас тут стихийный кружок «бывших Вовы-обиженки».

– Моей подруге повезло меньше, – верчу в уме образ пьяной, разбитой Юли – и прямо передергивает. – Точнее, теперь уже бывшей подруги.

Людмила допивает кофе, ставит чашку на стол и тянется за второй сигаретой.

Горько, безрадостно улыбается.

– Я тоже в кружке «клюнувших на красивые слова», – говорит с нотками горькой иронии.

Тишина. В этой тишине я слышу, как тикают мои наручные часы и как за окнами начинает шуметь просыпающийся город.

– Я… не понимаю… Разве не… – Вовремя прикусываю язык.

Людмила кивает и продолжает.

– Владимир был лучшим другом моего мужа, Андрей… мой муж… погиб четыре года назад. Автокатастрофа. Вова тогда очень помог. Был рядом и, честно говоря, если бы не он, я бы дала черной дыре отчаяния засосать себя с потрохами. У меня свое туристическое агентство, но после смерти Андрея все начало рушиться. Посыпалось, как карточный домик. А он… подключил свои знакомства, договорился о кредите, чтобы я смогла удержаться на плаву до сезона. Давал полезные советы.

Ее голос становится сухим и ровным, а взгляд – расфокусированным, как будто она смотрит не на меня, а кино о своем прошлом. Как будто рассказывает чужую историю.

– А потом… все началось как-то само собой. Вова был настойчивым и очень заботливым. Окутал меня вниманием и теплом. После смерти Андрея прошел уже год и я чувствовала себя такой разбитой и никому не нужной, что его внимание… Тогда мне казалось просто невероятным, что такой красивый, успешный мужик – и вдруг выбрал меня, вдову с кучей материальных проблем и дочерью в подростковом кризисе. Я поплыла, дала себе право снова увлечься, почувствовать себя женщиной. В какой-то момент он перестал быть другом семьи и превратился в моего любовника.

– А… Оля? – рискую спросить, потому что именно на этом моменте ее стройная и вполне заурядная история как будто спотыкается.

– Мы решили, что ее нельзя травмировать. Она обожала отца, была его обожаемой девочкой. Гибель Андрея стала для нее страшным ударом. Вова сказал, что нужно дать Оле время, чтобы она пришла в себя. Я согласилась. Тогда мне казалось, что я нашла не просто любовника, а человека, который, хоть и не заменит ей отца, но сможет стать опорой и поддержкой. Боже, какая глупость… Никогда себе этого не прощу.

– Давайте я сделаю вам еще кофе? – предлагаю я, чтобы дать ей передохнуть, потому что ее начавшие мелко дрожать плечи выдают сильное внутреннее напряжение.

Она молча согласно машет головой и на время, пока я вожусь с кофемашиной, берет паузу.

У меня пикает телефон, входящим сообщением от Дубровского: «Все в порядке? Точно не нужна помощь?»

На часах еще нет шести утра. Суббота. Несмотря на целую кучу других причин, по которым он не спит в это время, я почему-то уверена, что из-за меня. Что ему не все равно, потому что ему и раньше было не наплевать на все, что происходило в моей жизни.

Украдкой поглядываю на Людмилу – и снова перечитываю сообщение Дубровского.

Несколько раз, в надежде, что пришедшая в голову дурная мысль разобьется вдребезги. Напрасно – она становится только сильнее.

Я: Не знаешь какого-то ответственного водителя, который согласиться отвезти двух пассажиров?

Я: Если что – нет, не меня.

Дубровский: Твою гостью с кем-то еще?

Я: С ее матерью. Она явно не в том состоянии, чтобы садиться за руль – очень нервничает.

Пока он не сказал ни да, ни нет, пишу куда именно их нужно отвезти, и что пок ане знаю точного времени, но примерно через несколько часов.

Я: Готова заплатить любые деньги.

Дубровский: Я точно не смогу, Би, но водителя тебе найду.

Я: ты меня правда очень выручишь. Спасибо.

Дубровский: Пока не за что.

Я перечитываю нашу переписку, ставлю чашку на блюдце и достаю из винного шкафа бутылку коньяка. Наливаю примерно треть. Ставлю перед Людмилой и в двух словах объясняю, что я нашла водителя, который их отвезет. И сразу же прошу никак не благодарить.

– Вы так с нами возитесь, – все-таки говорит она. Как будто это что-то странное – относится к людям как к людям. – Спасибо вам, Майя. Моей дочери очень повезло, что она… что вы…

Я машу рукой, и мы снова берем паузу: она – чтобы сделать пару жадных глотков и потянуться, наконец-то, за конфетой, я, чтобы перечитать переписку со Славой. Даже в таком формальном тоне, она все равно вызывает приятное покалывание в кончиках пальцев.

– Так, тайно, мы встречались примерно год, – продолжает Людмила, когда я откалываю в сторону телефон. – Наши отношения были… странными. Вова был очень… страстным. Но всегда – на своей территории. В моем доме он был просто «дядей Вовой», другом семьи. Держался подчеркнуто прохладно и на заметной дистанции и, в конце концов, я начала уставать от этой лжи. Сказала ему, что Оля уже взрослая, что прошло достаточно времени, и раз она может ходить с подругами в кино и на вечеринки, то и новость о наших отношениях уже не ранит ее так сильно, тем более что мы не делали ничего плохого – я была свободная, Владимир – тоже. Но он все время находил отговорки: «Еще не время», «Давай подождем до осени», «Она не готова».

Ее голос наполняется гневом осознания. Как будто она, глядя кино своего прошлого, вдруг с новой силой осознает все случившееся.

– А потом его карьера резко пошла вверх, и он переехал сюда. Вова был очень горд. Мы стали видеться все реже и реже – сначала только на выходных, два-три раза в месяц. Он все время рассказывал, как у него все замечательно складывается, что еще немного – и, возможно, он будет готов к следующему шагу. Просто… надо еще чуть-чуть подождать, потерпеть, ради нас обоих. Рассказывал, как скучает. И я, конечно, верила, потому что любила его как дура.

В ее брошенном на меня мимолетном взгляде столько боли и разочарования, что мне становится не по себе. Людмила как будто ждет какую-то похожую эмоцию, но у меня после разрыва с Резником ничего такого не было. Разве что жуткое раздражение на себя, за то, что не сразу разглядела в нем мудака.

– А через несколько месяцев Оля вдруг заявила, что будет поступать в медицинский. Здесь. После целого года после школы, который она провела в «поисках призвания», вдруг решила, что хочет лечить людей. Боже. Никогда не прошу себе, что была такой слепой!

– Мы все очень мудрые задним умом, – пытаюсь поддержать ее как могу. Почему-то вспоминаю Сашку и какой резкой была с ним, когда хотела открыть глаза на Юлины фокусы – и не собираюсь повторять прежних ошибок.

Людмила прячет лицо в ладонях и шумно дышит сквозь пальцы, а когда отнимает их от лица – кажется бледной как призрак. Как будто даже постаревшей лет на десять за этих несколько минут.

– Оля сказала, что нашла какой-то кружок для будущих абитуриентов и что ей нужно ездить на занятия, подтягивать предметы, в которых она «плавает». Иногда уезжала на целую неделю. Она так горела этой идеей – расцвела, снова начала смеяться и строить планы. Я была так счастлива за нее, думала: «Ну наконец-то моя девочка приходит в себя». Даже сумки ей помогала собирать. Я ни о чем не догадывалась. – Она поднимает на меня полный слез взгляд, ее губы дрожат, лицо из мертвенно бледного становится серым. – Клянусь, Майя… Я даже представить не могла, что они… Я верила им обоим. Господи, за что…?!

Она не заканчивает фразу – снова закрывает лицо руками и на этот раз громко рвано плачет. Воет с таким надрывом, с которым может плакать только женщина, вдруг осознавшая не одно, а сразу два чудовищных предательства.

Если бы в эту минуту я могла дотянуться до Резника – я бы вцепилась ему в глотку, и не отпускала до тех пор, пока не убедилась бы, что эта тварь сдохла и больше никогда и никому не сможет причинить боль.

Понятия не имею, сколько мы сидим так, в этой оглушительной тишине. Людмила – рыдая, и я – глядя на нее со странной смесью сочувствия и родства. Даже не пытаюсь ее утешать. Какие слова могут помочь женщине, которая только что осознала, что монстр, которого она любила, спал не только с ней, но и с ее дочерью? Единственное, чем я могу ей помочь – это просто налить еще коньяка, на этот раз – в стакан, сразу на пару пальцев. И, подумав немного, ставлю второй, наполнив его ровно на столько же – для себя. Терпеть не могу настолько крепкие напитки, но сейчас мне тоже надо. Чуть-чуть, чтобы подавить то гаснущее, то разрастающееся с новой силой желание разорвать Резника на куски.

– Это точно лучше валерьянки, – пытаюсь немного ее взбодрить.

Когда Людмила медленно отнимает руки от лица, в ее глазах больше нет боли – только чернота и злость. Она берет стакан, и ее пальцы так сильно дрожат, что коньяк плещется о стенки. Делает большой, жадный глоток. Зажмуривается.

Я повторяю следом – чувствую, как рот обжигает крепкая горечь, подавляю желание тут же выплюнуть ее обратно в стакан, и глотаю. Наверное, должно пройти немного времени, прежде чем на нас подействует, но хотелось бы прямо сейчас.

– Я это так не оставлю, – произносит Людмила, и запивает клятву остатками коньяка. – Я хочу его уничтожить. Хочу, чтобы он страдал.

Держу в уме желание сказать ей, что такие как Резник крайне нечувствительны к разным призывам вспомнить о совести. Ей просто нужно выговориться, выплеснуть негатив.

– Я хочу, чтобы он все потерял. – Ее голос наполняется холодной кристально чистой, до звона, ненавистью. – Хочу, чтобы чувствовал то же, что чувствую я.

– Я бы тоже не отказалась, чтобы бумеранг кармы навешал Резнику парочку звездюлей, – произношу на эмоциях, потому что в эту минуту очень четко ощущаю каждую каплю боли, которую по вине этой твари пережила я сама. Вспоминаю его лицо на парковке и как он самодовольно ухмылялся, когда произносил свой унизительный ультиматум.

Я понимаю ее. О, как я ее понимаю!

– Он всегда таким… уверенным в собственной безнаказанности. – Людмила кривится, но сейчас в этой гримасе уже заметны проблески цинизма. – Думал, что я глупая, влюбленная вдова, и ничего не понимаю. Что просто пляшу под его дудку.

– О чем вы? – настораживаюсь.

Она горько усмехается.

– Он ведь не просто «помогал» мне с турагентством. Он его использовал. – Во взгляде Людмилы загорается лихорадочный огонь. – Гонял через мои счета деньги. Огромные суммы. С каких-то левых офшорных счетов. Кипр, Панама, черт его знает, что еще. Я должна была выставлять счета за организацию несуществующих конференций, за VIP-туры для клиентов, которых никогда не видела.

– А что он говорил? Как объяснял? – Я вся превращаюсь в слух. Мой мозг, натренированный Форвардом на поиск уязвимостей, мгновенно включается.

– Говорил, что это – инвестиции. Что он просто умеет грамотно вкладывать деньги, а я – идеальное прикрытие, потому что туристический бизнес всегда связан с международными переводами. Что, мол, так он помогает мне заработать комиссию и «оптимизирует налоги». Я верила. Точнее… я очень хотела верить. Это были легкие деньги, Майя. Очень легкие. Закрыть глаза было не трудно.

Она ненадолго замолкает, но потом продолжает уже абсолютно решительно, без сантиментов.

– У меня все это есть.

– Что «все»?

– Все эти счета. Выписки. Названия фирм-однодневок. Я все сохранила. Не знаю, зачем. Наверное, боялась, что однажды за мной придут из налоговой. Думала, это будет моя единственная защита. – Она вдруг громко, безрадостно смеется. – Боже, да я даже представить не могла, что однажды сама, добровольно, отдам эту бомбу в чужие руки.

Мое сердце пропускает удар.

– Что вы имеете в виду? – Хотя уже начинаю понимать, что она имеет ввиду.

– Я хочу, чтобы он заплатил, Майя. За меня. За растоптанную память об Андрее. И за Олю. – Она смотрит на меня в упор. – У вас к нему ведь тоже накопились определенные… претензии?

– «Претензии» – это очень мягко сказано.

Людмила с пониманием кивает. Поглядывает на сигареты, на пустой стакан… но не прикасается ни к чему из этого.

– Если хотите, Майя, я могу отдать вам все. Каждую бумажку. Все, что у меня есть.

Звучит так заманчиво, что я решительно давлю в себе первый вспыхнувший порыв.

В последнее время жизнь научила никому не доверять просто так. Тем более униженной и оскорбленной женщине.

– Людмила, не обижайтесь, но… все это звучит немного странно.

– Я бы на вашем месте тоже так подумала, – не спорит она. – Вы меня впервые видите, ничего обо мне не знаете.

Она ненадолго замолкает, прислушиваясь к возне в комнате, но Оля просто ворочается на диване, не просыпаясь. Потом снова впивается в меня взглядом, на этот раз даже чуть пристальнее чем при первой встрече.

– Я вам немного завидую, Майя. – произносит то, что я меньше всего ожидала услышать. – Вы не дали себя сломить. У вас хватило здравомыслия увидеть его мерзкое нутро и остановиться. Готова поспорить, вы точно не плакали за ним в подушку длинными одинокими ночами.

Вряд ли ей нужно мое подтверждение, но все равно дергаю плечами – скорее соглашаясь с прошлым, которое сейчас проносится перед глазами. Слава богу, я по этому гаду действительно не пролила ни слезинки. А глядя на этих двух обманутых женщин, и вспоминая, какой видела Юлю в последний раз, понимаю, что вовремя освободилась от морока и не дала превратить себя вот в это.

– А я…. – Людмила нервно улыбается, начинает крутить кольцо на безымянном пальце – красивое, с бриллиантовой крошкой по всей кромке. Наверное, обручальное, которое она так и не сняла. – Для вас это может показаться странным, но я до сих пор люблю этого подонка. Все про него пониманию, желаю ему всех на свете мук – но… знаете… прямо сейчас половина меня хочет, чтобы он просто появился рядом и все было как раньше. Я знаю, что это просто больная зависимость, что я сломана и не смогу выбраться из этого болота без помощи. Нам с дочерью предстоит долгий путь…

Я начинаю понимать, куда она клонит, но все равно не перебиваю.

Даю ей выговориться.

– Майя, если я начну эту войну, а он придет на порог моего дома и попросит остановиться… я вряд ли смогу ему отказать. – Впервые за время, что она в моей квартире я вижу на ее лице полное осознание произошедшего. Как будто она только сейчас в полной мере начинает осознавать, во что Резник превратил ее жизнь. – А вы сможете, Майя. Вас он не запугает и на жалость не продавит. Вот поэтому я хочу, чтобы это попало в ваши руки.

Ее слова звучат разумно, но я все равно не спешу соглашаться.

– Кроме того, – на этот раз выражение ее лица становится жестче, – насколько я знаю, как минимум некоторая часть тех денег была каким-то образом связана с его предыдущим местом работы. И это точно не зарплата в конверте, как вы понимаете.

А вот теперь ей действительно удается меня зацепить.

За какую такую работу могут переводить огромные деньги левыми тропами через офшоры? Точно не за его любимое «оптимизирование». И точно за это платили… работодатели?

– Хорошо, Людмила. Но я хочу чтобы вы понимали – я ничего не могу обещать. Просто посмотрю. Возможно, на этом все и закончится.

– У меня все в облаке – несколько архивов. Я могу сбросить вам прямо сейчас.

Я приношу ноутбук. Пальцы Людмилы бегают по экрану телефона, пару раз она что-то набирает на моем ноуте. А потом показывает только что созданную папку на рабочем столе, под названием – «Страховка».

– Здесь все, – говорит она, пока идет скачивание. – За последние несколько лет и до прошлой недели. Все транзакции и выписки. Если этого будет недостаточно или вам будет что-то не понятно – мой номер у вас есть. Я абсолютно не готова сейчас воевать с ним сама, Майя, но вам помогу абсолютно во всем, если возникнет такая необходимость.

Я смотрю на синюю полоску загрузки на экране, и на секунду пальцы отчетливо ощущают тяжесть детонатора ядерной бомбы. Понятия не имею, как ее использовать и каким будет радиус поражения, но уже сейчас почему-то уверена, что я все равно ее нажму.

Через пару минут на телефон прилетает сообщение от Славы: «Водитель есть, может быть у тебя через час». Я с облегчением выдыхаю и благодарю его – сухо, какими-то простыми словами, но не слать же ему душераздирающие смайлики и трагические многоточия? Но чтобы не выглядеть бездушной стервой, все-таки добавляю, спасибо за то, что не задавал лишних вопросов и просто помог, и еще раз напоминаю, то не прошу сделать это задарма. Слава в ответ присылает смайлик «рука-лицо» и приписку: «Лучше купи себе еду в холодильник, миллионерша, приду – проверю». В ответ Слава просто присылает смайлик.